Жанр: Любовные романы
Любовь красного цвета
...воги и муки. Ее колотило так, что она некоторое время не могла ни
двигаться, ни говорить.
— Ну вот, — произнес он, кладя трубку. — Кофе будет через
пару минут. Говорят, что постараются подыскать номер побыстрее. У них кто-то
вроде уезжает раньше времени. Они перезвонят насчет этого. Ну же, Джини,
вставай, прими душ, оденься. К тому времени, когда он позвонит снова,
мы... — Роуленд замолк. Она сидела на кровати, прикрывая грудь руками,
не в силах поднять на него глаза. Он осторожно взял ее за руку.
— Перестань, Джини, — продолжил Роуленд уговоры. — Мне ведь
тоже тяжело. И если ты заплачешь, я тоже раскисну. Если бы мы просто... Если
бы нам удалось снова взяться за работу. Ведь ты по-прежнему хочешь этого,
правда?
— Наверное, наверное... — Она тихонько заплакала и выдернула
руку. — Я больше не знаю, чего хочу. Я ничего не соображаю...
Джини уткнулась лицом в ладони. Какое-то время Роуленд сдерживал себя, но в
конце концов все-таки решился высказать то, что вертелось у него на языке
последние несколько часов. В его словах звучали досада и злость на
Ламартина, копившиеся в течение нескольких дней и прорвавшиеся наконец
наружу.
— Джини, — начал он с расстановкой, — я никогда не сплю с
замужними женщинами. Не знаю, хорошо ли, плохо ли, но я взял это себе за
правило. Ты не замужем. У тебя есть выбор.
— Неправда! — резко вскинула она голову, устремив на него открытый
взгляд. — Я замужем! Я чувствую себя замужней. В подтверждение этого
вовсе не обязательно носить обручальное кольцо. Не нужно ни бумажек со
штампами, ни свидетелей — ничего этого не нужно!
— Понимаю.
— Я знаю, ты думал, что все кончено. Знаю, так же думали и Макс, и
Линдсей, и Шарлотта. Но все вы глубоко ошибаетесь. Это не прошло! И не могло
пройти, потому что в Паскале — вся моя жизнь.
Роуленд отшатнулся от нее, будто получил пощечину. Поднявшись с края
кровати, он несколько долгих секунд смотрел на нее сверху. В дверь номера
постучали. Роуленд не обратил на стук внимания. Его зеленые глаза неподвижно
остановились на лице Джини.
— Ты уверена в этом?
— Да. Нет. Ни в чем я не уверена. Если бы была уверена, то ни за что не
пошла бы на это...
— Вот и я так думаю. — Зеленые глаза превратились в кусочки льда.
Роуленд повел плечом. — Должно быть, кофе принесли. Я открою. А ты
вставай, одевайся. И тогда...
— Мы сделаем то, о чем говорили? Роуленд, мы погрязли во лжи. Ты уже
солгал, и сейчас — моя очередь. Господи, до чего же отвратительно!
— Мы сами ввязались в это, а теперь должны сами выпутаться. — Он
уже выходил из спальни. — И главное теперь — свести ущерб до минимума,
не так ли?
Натягивая на ходу халат, Роуленд направился к входной двери. Хорошо бы еще
знать размеры этого ущерба, напомнил он себе. А вдруг потери уже
невосполнимы? Вот в чем вопрос.
— Спасибо, сейчас возьму, — заговорил Роуленд, открывая дверь, и
осекся.
На пороге стоял высокий темноволосый мужчина в черных джинсах и черной
кожаной куртке. По выражению его лица Роуленд сразу же понял, что это за
гость.
— Чем могу? — вежливо осведомился хозяин номера, цепко держась за
дверную ручку.
Мужчина окинул его холодным взглядом серых глаз.
— Хотелось бы поговорить с Джини, — выдавил он из себя. —
Надеюсь, она уже проснулась? Может, известите ее о моем приходе?
Роуленд ответил непонимающим взглядом, лихорадочно соображая, что же теперь
делать. В голове вертелось только одно: влип. Ламартин оказался обманщиком,
не менее искусным, чем он сам.
— Джини? Вы имеете в виду Женевьеву? Извините, это не с вами я недавно
разговаривал по телефону? Я сразу же узнал вас по акценту...
— Да, мы с вами уже говорили.
— А я-то думал... А-а, дьявол... Не обращайте внимания. Я еще не до
конца проснулся. Разве я вам не объяснил? С номерами творится черт знает
что, путаница жуткая. Меня засунули сюда вчера вечером, Женевьеву — куда-то
в другой номер.
Корреспондент
занимает несколько номеров на шестом этаже.
Вы там ее искать не пробовали?
— Может, прекратим этот театр? — Глаза гостя недобро
сверкнули. — И чем скорее, тем лучше. Я не затем ехал сюда двое суток,
чтобы участвовать в каком-нибудь фарсе Фейдо. Не будете ли так добры
впустить меня?
Несмотря на внешнюю вежливость, в его голосе таилась угроза. Роуленд
почувствовал, что назревает драка.
— Послушайте, мне очень жаль, — проговорил он медовым
голосом, — но вы явно не туда попали. Это мой номер. Можете проверить у
администратора. Извините, но мне надо принять душ...
— Я только что слышал, как зашумел ваш душ, — ответил Ламартин
гораздо менее учтиво. — Интересно, как вам удалось включить его отсюда?
— А разве я говорил вам, что принимаю душ один? — Роуленд чуть
замялся, а потом, понизив голос, с виноватой улыбкой добавил: — Знаете, мне,
конечно, не очень удобно, но буду вам очень признателен, если вы ничего не
скажете об этом Женевьеве. Разговоры на работе пойдут, то да се... Каюсь,
Париж подействовал. Здесь со мной моя секретарша, а я человек семейный,
женатый. Я уверен, вы понимаете...
На мгновение ему показалось, что его уловка сработала. На напряженном лице
Ламартина отразилось вначале сомнение, потом надежда и наконец — презрение.
У Роуленда, наблюдавшего за этими переменами, внезапно возникло ощущение,
что он смотрит на самого себя — грязного, гадкого. Действительно,
распорядись судьба иначе, и он вполне мог бы оказаться на месте этого
человека. Ламартин был почти одного с ним роста, такого же телосложения, у
него был такой же цвет волос. Да и возраст у них был примерно одинаков. И те
эмоции, которые отражались сейчас на лице Ламартина, при сходных
обстоятельствах могли принадлежать ему, Роуленду Макгуайру. Роуленд оказался
во власти противоречивых чувств. Он испытывал к этому человеку враждебность,
одновременно ощущая с ним странное родство.
Мы так похожи
, — подумал
он и в то же мгновение весь подобрался. Ламартин явно готовился нанести ему
удар.
Заметив угрожающее движение, Роуленд сгруппировался, готовясь дать отпор.
Однако удара не последовало. Вместо этого Ламартин окончательно переменился
в лице. Его черты выражали теперь величайшую любовь и нестерпимую боль —
переживания, которые мог вызвать у него лишь один человек на свете. Опустив
руки, Роуленд покорно отошел в сторону.
Позади стояла Джини — в халате и босая. Она остановилась метрах в пяти от
двери, вперив неподвижный взгляд в лицо Ламартина.
— Хватит лгать, Роуленд, — проговорила она еле слышно. — Я
запрещаю тебе. Потому что так нельзя.
Вслед за этим воцарилась звенящая тишина. Паскаль Ламартин вошел в
гостиничный номер, даже не взглянув на Роуленда, и замер перед Джини. Он не
дотронулся до нее, даже не повысил голоса. Заговорив по-французски, он
попросил Джини одеться и выйти. Немедленно. На сборы отводилось пять минут,
ни одной больше. Сам же Ламартин намеревался ждать ее в коридоре у лифта. И
был бы ей весьма признателен, если бы она в самом деле поторопилась,
поскольку кое-что указывает на то — последовал многозначительный взгляд на
Роуленда, — что им есть о чем поговорить.
Роуленд не мог не оценить того, что даже в столь дикой ситуации этот парень
не потерял рассудка. Выходя из номера, Ламартин задержался и смерил
соперника испытующим взглядом.
— Вы в самом деле женаты? — резко спросил он.
— Нет, — ответил Роуленд, глядя в спину уходящему. Ламартин знал,
о чем спрашивал.
14
— Говорить будешь позже, — предупредил Паскаль, затаскивая ее за
собой в кабину лифта. Восемь этажей вниз они проехали без единого слова, без
единого прикосновения, будто были совершенно незнакомы друг другу. Чужие
среди чужих — ничего, кроме холодной отстраненности и равнодушия. И все же
те, кто ехал с ними в лифте, не могли не улавливать эмоций, владевших этой
странной парой. Джини догадывалась об этом, видя, как другие осторожно
поглядывают на них, тут же отводя глаза в сторону, стоило лишь встретиться с
ними взглядом. Почти ничего не видя перед собой и спотыкаясь, она пробралась
к выходу сквозь толпу журналистов, успевшую вновь скопиться в вестибюле.
Холодный, влажный воздух несколько оживил ее, и Джини начала что-то
бессвязно бормотать, однако Паскаль ничего не хотел слышать. Он упрямо тащил
ее за руку сперва через дорогу, а потом по мосту, перекинутому над
медленными серыми водами Сены.
Должно быть, Паскаль был по-настоящему оглушен происшедшим. Джини не могла
разглядеть его лица — слезы застилали ее глаза. Словно ничего не видя и не
слыша, он шел вперед. Даже машины, которые резко тормозили, едва не налетая
на них двоих, не волновали его. Когда они перешли на левый берег реки,
Паскаль повел Джини вдоль набережной, а потом свернул на узенькую улочку под
названием Сен-Жюльен-ле-Повр. И тогда она поняла, куда они направляются. На
этой улице располагалась небольшая гостиница, в которой они дважды
останавливались в минувшем году. Здесь же, наверное, Паскаль остановился и
на этот раз. Джини было уперлась, но он, не обращая внимания на ее
болезненный вскрик, только сильнее стиснул ладонь насмерть испуганной
женщины. Войдя в старинное здание, они по неширокой лестнице поднялись в
комнату, из которой открывался вид на реку и собор Парижской Богоматери.
Впрочем, вид этот вряд ли можно было назвать живописным. Из подслеповатого
окна Сена и собор не были видны целиком.
Это была та самая комната, где их селили во время двух предыдущих визитов,
еще до Боснии, когда Паскаль и Джини приезжали в Париж навестить Марианну.
На этой кровати они занимались любовью, из этого окошка высовывались вдвоем,
чтобы поглазеть на улицу. Все это было прошлой весной, когда им обоим было
легко и радостно, а мир казался наполненным добротой и светом. Сейчас же,
войдя в старый гостиничный номер, Джини испытала такое чувство, будто
столкнулась с печальными призраками той счастливой парочки. Закрыв лицо
ладонями, она уткнулась в стену. Паскаль с грохотом захлопнул дверь.
— А вот сейчас можно. Что ж, рассказывай... — Каждое слово
давалось ему с трудом. — Рассказывай, сколько это продолжается.
Рассказывай, черт бы тебя подрал, сколько времени ты врешь мне, Джини. С тех
пор как уехала из Боснии? А может, еще раньше начала?
— Нет-нет, уверяю тебя, Паскаль, — с умоляющим видом бросилась она
к нему, — все произошло только этой ночью. Одна эта ночь — никогда
раньше...
— И ты думаешь, я поверю тебе? — отшатнулся он от нее как от
прокаженной. — Твоему лживому лицу? Твоим глазам? Да я смотреть на тебя
не могу! Ты обрезала волосы. Ты смердишь этим мужчиной. Ты незнакома мне.
Всевышним заклинаю, не подходи! А ведь я на собственную голову поспорить был
готов, что ты неспособна на это. Кто угодно, но только не ты...
— Паскаль...
— Ни слова больше. Молчи! Только, ради Бога, не вздумай ко мне
прикасаться. Я был близок к тому, чтобы убить тебя. И его тоже. Постой. Мне
нужно подумать. Душно, воздуху не хватает...
Сжав кулаки, Паскаль заметался по комнате. Прорычав сквозь зубы что-то
нечленораздельное, он настежь распахнул окно и высунул голову под мелкий
дождь. Шторы словно флаги заколыхались на ветру, со стола на пол слетел
клочок бумаги. На нем почерком Паскаля были нацарапаны названия десяти
крупных парижских отелей с телефонными номерами.
Сен-Режи
был в этом
списке последним. Глядя на эти каракули, Джини не смогла удержать слез.
— Так вот как ты нашел меня? А я-то думала, что ты говорил с Максом...
— С Максом? Нет. — Резко обернувшись, он уперся в нее невидящим
взором.
— У меня нет больше сил. Две ночи подряд я провел в дороге, не спал,
летел к тебе как на крыльях. Сначала помчался в Амстердам — думал встретить
тебя там. Вот, думаю, сюрприз для нее будет! Но тебя там уже нет, говорят —
уехала. И я лечу сюда, добираюсь только к двум часам ночи. Здесь главное
событие — показы мод, и я понимаю, что тебя нужно искать в отеле, где
остановилась Линдсей. Нашел. Но было поздно, твой номер не отвечал. Я решил
дождаться утра и... — Он не смог больше говорить. Его лицо потемнело от
боли и непонимания. Паскаль закрыл окно.
— Хотя какое, в сущности, это имеет значение? Чепуха, пыль. Я оглох,
ослеп, лишился способности думать. Единственное, что я вижу, — это
мужчина, загораживающий мне вход. Я сразу понял, что он врет. Я видел это по
его лицу, я видел твой плащ на стуле. Но и тогда, даже тогда я думал:
Нет,
этого не может быть. Что-то здесь не так
. Я отказывался верить очевидному
вопреки тому, что уже знал. Я узнал это утром, едва он поднял трубку. Было
что-то в его голосе... — От волнения у Паскаля перехватило горло. Джини
видела, как он отчаянно пытается взять себя в руки. — Странноватое.
Вряд ли я забуду, что это такое — стоять в гостиничном коридоре, терзаясь от
боли...
— Паскаль, прошу тебя... — Она, забыв о его предупреждении,
невольно подалась ему навстречу. — Мне невыносимо видеть тебя таким.
Умоляю тебя, не надо! Выслушай же меня, позволь мне объяснить...
Однако ей удалось сделать только один шаг. В его лице было нечто такое, что
заставило ее остановиться. Рука, протянутая к нему, безвольно упала.
— Объяснить?! — Паскаль снова попятился от нее. — Вот уж
никогда не думал, что окажусь в подобной ситуации. Ты вдумайся только: что
мы говорим друг другу? Избитые актерские фразы, словно против собственной
воли играем в какой-то дурацкой пьесе. И все же, несмотря на это, я до сих
пор чувствую: я люблю тебя, Джини! Наверное, я был глупцом, веря, что и ты
любишь меня.
— Но я действительно люблю тебя...
— А вот этого не надо! — вскинул он руку, словно защищаясь. —
Это уж слишком! Ты была в постели с другим и... Ну как, как ты могла? Зачем
ты это сделала? Какой дьявол толкнул тебя туда? Ведь еще в воскресенье
вечером я разговаривал с тобой. Ты была у Макса, с тех пор и двух суток не
прошло. Почему же ты тогда ничего мне не сказала? Ни одним словечком не
обмолвилась?
— Тогда мне нечего было говорить тебе, Паскаль. Я не лгала тебе и
ничего не скрывала.
— Твои письма... — Кажется, Паскаль по-прежнему не желал слушать
ее. Что бы она ни говорила, он все пропускал мимо ушей. Теперь он полез в
карман куртки и, вытащив оттуда толстую связку писем, небрежно бросил ее на
кровать.
— Каждое из этих писем я знаю наизусть, до последнего слова. Знаешь ли
ты, как часто я их читал, сколько раз перечитывал? Там чуть ли не в каждой
строчке встречается слово
всегда
. Я не просил тебя употреблять его — ты
сама так решила, это был твой свободный выбор. Как ты могла, Джини? Зачем? Я
так верил тебе. Наверное, ты думаешь сейчас, что и я мог бы за эти два
месяца наплевать на все и завалиться в постель с какой-нибудь другой
женщиной. В том-то и дело, что не мог! У меня не могло даже желания
возникнуть сделать это. Я всегда хотел только ту женщину, которую люблю.
Отвернувшись от него, Джини отсутствующим взглядом окинула комнату. Это была
типично французская комната, оклеенная синими тиснеными обоями. Нимфы и
пастушки резвились на них среди романтических руин, маленькие геральдические
животные разнообразили пасторальные сцены. Затейливые узоры расплывались
перед глазами, голова гудела. Она не осмеливалась взглянуть на Паскаля — его
лицо, бесконечно близкое и любимое, внушало ей сейчас страх.
— Дай мне рассказать тебе все! — вырвалось у нее. — Может
быть, тебе это безразлично, но я хочу, чтобы ты верил мне. Никто не вел дело
к этому — не было никаких ухаживаний, никакого флирта. Меня никто не
соблазнял, никуда не тащил — ничего этого не было и в помине! И я не могу
допустить, чтобы у тебя сложилось впечатление о каком-то заговоре, —
это было бы несправедливо по отношению к Роуленду. Он совершенно не
предвидел, что между нами произойдет. Точно так же, как не предвидела этого
и я. Я с ним только недавно познакомилась, я едва его знаю. Мы работаем
вместе — я тебе уже говорила. Вчера вечером, как только я приехала сюда, мы
жутко с ним разругались, а потом... Потом не помню точно. Кажется, он взял
меня за руку. Тогда все и произошло. Я допустила слабость, в этом моя вина.
Не знаю, почему так случилось. Я... Я очень по тебе скучала. Мне было
грустно и очень одиноко. Понимаю, это не может служить оправданием, но...
Она замолчала. Лицо Паскаля наконец четко проступило сквозь пелену слез.
— Так ты только что познакомилась с ним? Когда же именно?
— Да разве это имеет хоть какое-нибудь значение? Паскаль, прошу тебя...
— Нет, ты все-таки ответь. Когда?
— В прошлую пятницу.
— В пятницу? — От потрясения его лицо побледнело еще
больше. — Так ты утверждаешь, что знаешь его менее трех суток?
— Да.
— Ясно. — Лицо Паскаля было пепельно-серым. — Быстро же он,
однако... Боже праведный... Ушам своим не верю. Не могу поверить, что ты...
— Паскаль, ну пожалуйста... — взмолилась Джини. Он снова начал
мерить комнату шагами. — Все случилось не так, как ты думаешь. Все было
совсем по-другому. Ты ошибаешься, он вовсе не соблазнял меня, не завлекал
ничем. Мы просто работаем вместе. И так уж случилось...
— Нет, это ты позволила этому случиться! — Он резко повернулся к
ней лицом, заострившимся от ненависти. — Давай называть вещи своими
именами. Ты не хуже меня знаешь, что в такой ситуации всегда бывает момент,
когда ты можешь сделать выбор, когда у тебя еще есть время повернуть назад.
Пока двое не поцеловались, пока не сказали друг другу заветных слов, пока не
посмотрели друг на друга особым взглядом, один из них может выбирать. А
посему, Джини, избавь меня от этой жалкой лжи. И не пытайся пудрить мне
мозги разговорами о том, что можно любить одного, одновременно служа
подстилкой другому. Все это бредни. И ни тебе, ни мне они не нужны. Ты сама
прекрасно знаешь это.
— Ничего я не знаю! — В ее голосе зазвучали истерические
нотки. — Не все так просто в жизни, Паскаль. Ты не можешь быть
абсолютно...
— Могу! — сверкнул он на нее глазами. — Мои чувства к тебе
абсолютны. Как были и твои ко мне. Когда-то.
Джини поверила ему. Когда-то эти слова были ее собственным кредо. Мысль о
том, что Паскаль намерен продолжать допрос с пристрастием и ей придется
слово за словом признать всю степень собственной неверности, приводила ее в
ужас. Она ожидала нескончаемой череды вопросов: как? когда? где? почему? как
часто? Джини знала, что без колебаний сама принялась бы выпытывать у него
всю эту пакость, если бы им немыслимым образом пришлось поменяться ролями.
Какой бы мерзкой и горькой ни была правда, она всегда лучше недомолвок и
сомнений.
Итак, она ожидала вопросов и, когда их не последовало, начала догадываться,
что Паскаль уже получил от нее все нужные ему ответы, которые заключались в
ее жестах, выражении ее лица, тоне ее голоса. Вероятно, он был слишком
брезглив, чтобы задавать вопросы, к которым сам испытывал глубочайшее
отвращение.
Вместо этого, к ее изумлению, Паскаль начал описывать обстоятельства своего
долгого путешествия в Париж. Поначалу ей казалось, что ему просто невыносимо
говорить о том, что имеет более прямое отношение к сложившейся ситуации.
Однако потом Джини поняла: таким образом он искал ее, искал ту, которую знал
когда-то, а теперь не видел, хотя она была прямо перед ним. То, что они оба
испытали в Боснии, стало в свое время пробным камнем, позволившим им
испытать силу своих чувств. И теперь Паскаль косвенным образом спрашивал ее,
помнит ли еще она об этом.
Из его рассказа Джини узнала, что он выехал из Мостара с конвоем сил ООН, в
кузове армейского грузовика вместе с женщинами, детьми и тяжелоранеными,
направлявшимися в эвакуацию. Поездка по дорогам, изрытым воронками, длилась
несколько часов. У детей уже не было сил плакать; их матери, не ведающие,
увидят ли когда-нибудь вновь мужей и близких, тоже смотрели прямо перед
собой сухими мертвыми глазами. Впрочем, такими были далеко не все. Из
Сараево Паскаль выбрался на рассвете предыдущего дня, теперь уже в грузовом
отсеке транспортного самолета. Самолет забросил его на какую-то отдаленную
авиабазу в Германии, и оттуда пришлось долго лететь с пересадками. Когда же
он наконец достиг Амстердама, выяснилось, что она уехала оттуда за несколько
часов до его прилета — где-то около одиннадцати ночи.
Все время, пока длилось это изнурительное путешествие, рассказывал Паскаль,
силы ему придавала картина, постоянно возникавшая в его мозгу. Он словно
наяву видел, как подходит к ее гостиничному номеру, входит внутрь. Он почти
наверняка знал, что они скажут друг другу при встрече, что будут делать.
Время вносило в эту картину некоторые поправки, но она все еще крутилась в
его голове совсем недавно, когда он сегодня в шесть часов сорок пять минут
утра набрал номер ее комнаты в
Сен-Режи
— уже в четвертый раз за истекшие
четыре часа, — и трубку поднял Роуленд Макгуайр. Дойдя до этого места в
своем повествовании, Паскаль замолчал — язык не повиновался ему. Лицо его
изменилось, обретя выражение, которое ей доводилось видеть и раньше. В
последний раз, увидев его таким в Боснии, она подумала, что именно так,
должно быть, выглядит человек перед тем как броситься в атаку на вражеские
штыки.
Недоброжелатели Паскаля, в том числе и ее отец, частенько обвиняли его в
недержании адреналина
, даже в самоубийственных наклонностях. Джини знала,
что это неправда. Всякий раз, идя на риск, Паскаль всегда точно знал степень
опасности. Бесспорно, другие заботились о собственной безопасности
значительно больше, однако храбрость Паскаля вряд ли можно было назвать
безрассудной: прежде чем сунуть голову в пекло, он всегда молниеносно
оценивал обстановку. Это был всего лишь краткий напряженный миг, но без него
не обходилось ни одно важное решение в его жизни. И вот сейчас, когда он
впервые за время монолога повернулся к ней лицом, Джини снова видела на его
лице это знакомое напряженное выражение. Паскаль был абсолютно неподвижен;
свет, падавший наискось из окна, еще больше заострил черты его узкого,
разгневанного и умного лица. Его серые глаза смотрели прямо на нее. Судя по
их взгляду, в этот момент он окидывал мысленным взором прошлое — свое и
Джини. А может быть, новыми глазами видел ее после событий нынешнего утра. В
душе женщины шевельнулся неподдельный ужас: Паскаль ненавидел компромиссы, а
потому мог сейчас молча повернуться и уйти из этой комнаты. Покончить со
всем тихо и решительно, чтобы никогда больше не возвращаться, никогда не
простить.
Джини невольно застонала — болезненно, протестующе. Его лицо изменилось.
Подойдя к ней, он впервые не схватил, а мягко взял ее за руку.
— Посмотри мне в глаза. — Паскаль заставил ее поднять
голову. — Джини, нам надо постараться преодолеть это. Сейчас я не могу.
Я совершенно оглох, ослеп, разучился думать. Но я чувствую: случилось что-то
ужасное. Ты так исхудала, любимая. Твои волосы, твое лицо... — Его
голос дрогнул, и он наконец привлек ее к себе. — Ты все время что-то от
меня скрывала, не договаривала — в телефонных разговорах, в письмах. Я не о
том мужчине — не о нем речь. Что с тобой, Джини? Что случилось с тех пор,
как ты уехала от меня? Мне казалось, у нас нет друг от друга секретов...
Паскаль на секунду умолк, обескураженно всматриваясь в ее лицо. Не
дождавшись ответа, он крепко сжал обе ладони Джини и заставил ее вновь
посмотреть на себя:
— Вот что мы сейчас сделаем: мы уедем. Немедленно. Хорошо? Вылетаем из
Парижа вместе, первым же рейсом. Возвращаемся в Лондон, в нашу квартиру, или
едем еще куда-нибудь. В спокойное место, где никто не помешает нам как
следует все обсудить. Еще не все потер
...Закладка в соц.сетях
