Жанр: Любовные романы
Любовь красного цвета
...но было говорить ей что-то. Но дело в том, что она не видела
того номера
Харперс базар
, где была напечатана статья и эта фотография с
ее платьем. Говорю же тебе, Роуленд, это американский журнал, а она в то
время жила в Лондоне. Если бы ей стало известно об этом странном совпадении,
она бы наверняка мне сказала, я на сто процентов уверена... Только не надо
смотреть на меня, когда я готовлю, прошу тебя, Роуленд. Ты мешаешь мне!
— Извини, я не наблюдаю за тобой, я просто задумался, а когда я думаю,
то устремляю взор в бесконечность. Так ты решила взболтать яйца? Отлично.
Люблю омлет.
— Угадал, — подтвердила Линдсей, разбивая яйца одно за
другим. — Сегодня у нас на ужин яичница-болтушка со всякой всячиной —
вполне во вкусе моего Тома. Только на этой сковородке омлет черта с два
поджаришь — все прилипнет. И дно какое-то подозрительное. Говорю же тебе, не
смотри! Смотри лучше на буфет. Или на стену.
Роуленд послушно отвел глаза в сторону.
— И все же кое-какие даты совпадают, — все так же задумчиво
процедил он сквозь зубы. — И возраст тоже. Сколько лет Лазару — под
пятьдесят? Сама-то Казарес свой возраст скрывает, но ей уж точно за сорок,
хотя и выглядит она моложе. Если в 1966-м ей было шестнадцать-семнадцать, то
сейчас где-то сорок пять — сорок шесть. Ну как, сходится?
— Вполне. Правда, появляется она на людях крайне редко — разве что пару
раз в год на подиуме. Лицо под слоем косметики, едва покажется — и сразу же
исчезает.
— Н-да, это многое объясняет, — продолжил Роуленд. — Или вот
еще — возьмем акцент Лазара. Очень странный акцент. Но я-то хорошо знаю: так
говорят по-французски в Новом Орлеане. Может быть, сама Казарес смогла
избавиться от этого выговора, так ведь и образование она получила получше,
чем ее братец. Что более важно, это полностью объясняет ее патологическую
скрытность. Все время петляет, запутывает след. Ты можешь себе такое
представить, Линдсей? Если, конечно, наши догадки соответствуют
действительности. Это же надо столько лет притворяться друг другу совершенно
чужими, лгать, скрывать такой факт жизни от всего мира!
— Нет, не представляю, — честно ответила Линдсей. — Могу
только догадываться, насколько это ужасно — все равно, что продать душу
дьяволу. Ведь они скрывали не только факт своего родства. А их любовная,
кровосмесительная связь?! Кстати, если верить слухам, они до сих пор состоят
в близких отношениях. И еще, Роуленд, этот ребенок не дает мне покоя. —
Лицо Линдсей приняло озабоченное выражение. — Думаю, он и Летиции покоя
не давал. Как ты думаешь, что с ним стало? Умер? Сдан в приют? Наверное, все-
таки умер. Можно предположить, что у него был какой-то дефект...
— Ребенок брата и сестры? Наверное, ты права.
— А если жив? Представь себе, Роуленд, ему уже за двадцать. Вполне
взрослый человек, старше Тома. Но они не могли признать его своим, может
быть, даже были лишены возможности видеть его. Как же это ужасно! Что с
тобой, Роуленд?
— Ничего. — Он посмотрел на нее долгим и пристальным взглядом, а
потом, словно опомнившись, помотал головой. — Все это не более чем
домыслы. Как их проверишь? У нас нет ничего конкретного. Мы даже не знаем
фамилию Марии Терезы и ее брата.
— Но даже если бы в твоем распоряжении были какие-нибудь факты, если бы
узнали их фамилию, — пробормотала Линдсей, накладывая готовый омлет на
тарелки, — то и в таком случае как бы ты смог навести справки?
— Положим, кое-что можно проверить, и не зная фамилии. Начать хотя бы с
Лафитт-Грантов, с той школы при женском монастыре. Естественно, с фамилией
удалось бы продвинуться гораздо дальше или быстрее. Например, установить
дату и место рождения Марии Терезы и ее брата, а уже затем узнать, где и
когда родился их ребенок, выяснить, жив он или нет. Не исключено, что,
сверившись с иммиграционными списками, удалось бы протянуть эту нить во
Францию, в этом случае мы могли бы узнать, где же они жили после того, как
покинули Новый Орлеан. Таким образом появился бы ключ к отгадке тайны, где и
как Лазар сумел впервые подзаработать деньжат. Вероятно даже, мы смогли бы
узнать, когда именно они взяли себе новые имена. Впрочем, такое
расследование может продлиться целую вечность, но так ни к чему и не
привести. К тому же, как ты сама сказала, это информация второго плана, а
потому и должна там оставаться.
Линдсей молчала. Ей неожиданно пришло в голову, что есть способ гораздо
более быстрый и надежный узнать прежнюю фамилию Марии Казарес и ее брата.
Однако она предпочла пока не делиться своими соображениями с Роулендом.
Они наконец принялись за ужин.
Вот уж действительно всякая всячина
, —
подумала Линдсей. Вначале был съеден омлет с гренками, потом — гренки с
паштетом. Не удовлетворившись этим, Роуленд съел еще тарелку кукурузных
хлопьев. И как в него столько влезает? Ест все подряд, а все равно тощий как
тростинка. Несправедливо это... Роуленд налил в чашки кофе. Сейчас он был
тих и задумчив. Сумбурная трапеза начиналась довольно-таки оживленно, однако
некоторое время спустя Линдсей почувствовала, что Роуленд опять ушел в себя.
— Извини, — встрепенулся он, поймав на себе ее настороженный
взгляд. — Я просто зациклился на этой истории с Лазаром. Ничего с собой
поделать не могу, думаю только о нем — и точка. Такое со мной часто
происходит. Уж если задумаюсь над чем-нибудь крепко, то все остальное для
меня словно исчезает. К тому же есть в этом деле одна вещь, которая особенно
меня беспокоит.
— В том, что я тебе рассказала?
— Да, но лишь отчасти. Тут все гораздо сложнее... Понимаешь, Линдсей,
сейчас я не могу тебе все объяснить. Вот распутаем весь этот клубок, тогда и
выложу все.
— А Джини знает? Ведь вы вместе будете распутывать это дело со Старом.
— Во всяком случае, предполагаем.
— Значит, это имеет какое-то отношение к смерти Кассандры? Связано каким-
то образом с Амстердамом?
— Прошу тебя, Линдсей, не надо. — Роуленд поднялся из-за
стола. — Лучше не спрашивай... Гляди-ка, уже одиннадцатый час. Мне
нужно позвонить Джини, я обещал ей. Сегодня она хотела встретиться с Сьюзан
Лэндис, а также кое с кем из друзей Кассандры и Майны. Думаю, ей уже удалось
что-нибудь узнать. Так я пойду позвоню? А потом вызову тебе такси, ладно?
Это займет не более пяти минут.
Пять минут растянулись в пятнадцать. Роуленд вернулся еще более задумчивым и
рассеянным, чем прежде.
Такси уже едет
, — сообщил он, глядя куда-то
мимо нее. Линдсей попыталась изобразить на лице радость.
— Ну и как, есть прогресс?
— К сожалению, нет. Джини удалось поговорить с несколькими девочками из
челтенхэмской школы. Одна подтвердила, что Кассандра в разговорах несколько
раз упоминала имя Стара. Этим все и ограничилось. Никто из них не смог
больше сообщить ничего интересного. От Майны по-прежнему ни слуху ни духу.
Если бы она объявилась, то наверняка мы бы об этом уже знали — был бы звонок
от Макса или из редакции. Завтра в газете будет материал о смерти Кассандры
и исчезновении Майны. С фотографиями обеих. Может, хоть это что-нибудь даст.
А пока Джини отправляется в Амстердам, ты — в Париж...
Его слова прервал звонок в дверь.
— Ну вот и твое такси. Подожди секундочку, я сейчас разыщу книги,
которые обещал Тому.
Пять минут спустя Линдсей сидела на заднем сиденье малолитражки, прижимая к
себе три книги: одну — о Бергмане, другую — о Феллини, плюс объемистый том,
посвященный французской nouvelle vague. Дорога домой оказалась долгой.
Водитель все время путался — сколько раз он сворачивал не там, где надо, и
не столько ехал вперед, сколько разворачивался и возвращался назад. Линдсей
сидела нахохлившись и сердито молчала. Конечно, Роуленд был к ней весьма
внимателен, но Линдсей не покидало чувство, что, получив всю информацию, он
отмахнулся от нее, как от назойливой мухи.
В самом деле, чего ей удалось достичь за сегодняшний вечер? Поджарила вполне
съедобный омлет на почти непригодной сковороде. Снабдила Роуленда
информацией — интригующей, захватывающей. Жаль только, проку от этой
информации мало... А Роуленд даже не соизволил хотя бы в двух словах
поведать о сути материала, над которым начал работать. Работать вместе с
Джини. А она, Линдсей, получается, недостойна его высокого доверия.
— До чего же я ненавижу весь этот мир! И всех, кто его населяет, —
поделилась она своим настроением с Томом, который, несмотря на поздний час,
бодрствовал перед телевизором.
Небольшой комочек на диване, который Линдсей в полутьме приняла вначале за
подушку, зашевелился, превратившись в девушку — миниатюрную, с удивительно
миловидным лицом. Это была Катя, подружка Тома.
— Да брось ты, — добродушно протянул Том, не отрывая взгляда от
экрана. — Не все же тебя в этом мире ненавидят. Во всяком случае, не я.
— И не я, — робко пискнула Катя. — Привет!
У Линдсей потеплело на душе. Ложась в кровать, она скинула на пол пухлый
слезливый роман — яркий образец дорожного чтива, для верности оттолкнув его
ногой подальше. А потом битых два часа читала Апдайка. И все же, когда было
уже далеко за полночь, Линдсей вылезла из кровати и достала из-под шкафа
толстый роман. Для нее важен был финал. Главный герой произведения проявил
чудеса живучести — ему позавидовал бы сам библейский Лазарь. На пятьсот
двадцатой странице он окончательно воскрес из мертвых, успел снова
соблазнить главную героиню, на пятьсот тридцатой закатил ей грандиозный
скандал и на предпоследней, после сексуального марафона на целых восемь
страниц, повел ее к алтарю. Умиротворенная, Линдсей опустила голову на
подушку и заснула сладким сном.
А Роуленд в это время лежал в постели на втором этаже своего дома с окнами
на шпиль Хоксморской церкви. Вскоре после отъезда Линдсей он заметил на
противоположной стороне улицы белый
Мерседес
с откидным верхом. Сейчас у
него не было ни малейшего желания снова выглядывать из окна, чтобы
удостовериться, по-прежнему ли стоит там машина. А потому оставалось только
тихо лежать на спине с открытыми глазами, считая мучительно тянущиеся
минуты.
Роуленд заново обдумывал то, о чем рассказала ему Линдсей. Сначала он думал
о ней, потом о Джини, потом о Кассандре, которой уже не было в живых, потом
о Майне, которая все еще не нашлась, и в конце концов о темноволосом молодом
человеке лет двадцати с лишним запоминающейся наружности и неизвестной
национальности. О поставщике клубнички для Митчелла со странным именем Стар.
Уже под утро, около трех часов ночи, Роуленд забылся беспокойным сном.
Словно сквозь туман ему виделись Эстер и Новый Орлеан. Вокруг них были
знакомые места, и все же его не покидало чувство, будто он потерялся. Они
шли вместе по знакомым улицам, Эстер настойчиво пыталась ему что-то сказать,
но Роуленд не слышал ее.
Он проснулся внезапно, будто от толчка, и теперь лежал, пытаясь справиться с
чувством безотчетной тревоги, которое всегда вызывают подобные сновидения.
Минуты складывались в часы, а странное ощущение — какой-то сплав бессонницы
и смертельной усталости — никак не уходило. Словно прошлое и будущее
навалились на него одновременно.
Утром Роуленд первым делом позвонил Джини. Она торопилась на самолет,
который улетал в Амстердам в пол-одиннадцатого. Там она собиралась разыскать
родителей голландской подружки Стара — Аннеки, которые, возможно, могли
располагать какими-то сведениями о Старе.
— Спроси, не может ли он быть американцем, — проинструктировал ее
Роуленд, — и нет ли у него каких-нибудь американских связей.
— К чему все это, Роуленд? Не думаю, что они вообще что-нибудь знают о
нем.
— Все равно спроси.
Положив трубку, он почувствовал приступ раздражения. Роуленд злился на
самого себя. Нарушая свои собственные заповеди, он занимался делом, которое
считал самым презренным на свете. Он видел улики там, где их не было.
Впрочем, успокоил себя Роуленд, в этом нет ничего удивительного.
Существовало множество причин, по которым чувство меры в последнее время
изменяло ему. И среди этих причин далеко не последней была нехватка сна.
— Не указывает ли что-нибудь на то, что этот Стар может быть
американцем? — повторила свой вопрос Джини. — Или, возможно, у
него есть какие-либо американские связи? Ваша дочь никогда вам не говорила,
что у нее появились американские друзья?
Эрика ван дер Лейден, сидевшая напротив Джини на низком диване, отрицательно
покачала головой:
— Нет. Если не считать записки, которую она оставила, Аннека никогда не
упоминала об этом человеке. Не припоминаю, чтобы среди ее друзей были
американцы. Мы живем тихо, неприметно. Аннека все дни проводила в школе, а
приходя домой, садилась за уроки. Если и уходила куда-нибудь, то только с
друзьями, которых я хорошо знаю. Мы с мужем никогда не позволяли ей
разгуливать по Амстердаму одной, шляться по кафе и прочим местам такого
сорта. Наша Аннека была воспитана в строгих правилах. Мы с мужем люди
старомодные, возможно даже, излишне.
— Понятно, — вежливо промямлила Джини, не уверенная, стоит ли
продолжать расспросы. Она уже целый час сидела в этой уютной, тихой, со
вкусом обставленной комнате. Вошедшему сюда казалось, что он видит перед
собой одну из картин с классическим голландским интерьером, из тех, что так
нравились Джини. Облицованная изразцами дровяная печь в углу, высокие окна,
выходящие на один из самых живописных каналов Амстердама... Эрика ван дер
Лейден была изысканной и аккуратной, под стать своему дому. Эта женщина лет
тридцати пяти отлично говорила по-английски. Ее стиль был безупречен и
традиционен: дорогие мягкой кожи туфли на низком каблуке, классическая юбка
из серой шерсти, свитер и жакет одного тона, нить жемчуга.
Лишь ее руки выдавали боль и отчаяние. Эти руки не знали покоя. Каждый раз,
произнося имя погибшей дочери, она судорожно стискивала пальцы. Джини не
могла ей не сочувствовать. Она ясно видела, что Эрика ван дер Лейден изо
всех сил пытается сохранить самообладание, и это ей удавалось. Однако
складывалось впечатление, что зыбкое спокойствие этого дома висит на
волоске, который того и гляди оборвется.
Единственным элементом, нарушавшим гармонию голландского жилища, была девушка-
подросток, сидевшая в кресле справа от Джини. В ходе беседы она была
представлена в качестве старшей сестры Аннеки. Ей было шестнадцать лет, и
звали ее Фрике. Она не слишком располагала к себе, однако у Джини было
чувство, что девушка знает что-то и ей не терпится поделиться информацией.
Фрике, страдавшая излишней полнотой, многозначительно смотрела сквозь очки с
толстыми линзами. Светлые волосы, длинные и сальные, обрамляли ее лицо.
Одета она была в джинсы и свитер со свободным воротом. Судя по тем
немногочисленным резковатым репликам, которые ей удалось вставить в
разговор, девчонка тоже прекрасно владела английским. Мать уже дважды
пыталась заставить ее уйти из комнаты, однако, несмотря на всю строгость
обращения, обе попытки госпожи Лейден не возымели успеха. Поднявшись со
стула, Эрика ван дер Лейден в третий раз пошла на приступ твердыни:
— Фрике, я уверена, что у тебя еще не сделаны уроки...
— Уже выучила.
— В таком случае прошу тебя, просто оставь нас ненадолго вдвоем. Ты же
видишь, твое присутствие стесняет и меня, и мисс Джини... — Она
запнулась, а затем добавила что-то резкое по-голландски. Фрике бросила на
мать еще один угрюмый взгляд исподлобья, однако даже не шевельнулась.
— С чего бы это мне уходить? Аннека моя сестра. Или вам даже в голову
не приходит, что мне, может быть, тоже есть, что сказать?
Девчонка хамила с нескрываемым удовольствием. Более того, хамила по-
английски, чтобы Джини тоже могла насладиться ее грубостью. Щеки Эрики ван
дер Лейден предательски побагровели, и Джини поспешила вмешаться, чтобы
разрядить обстановку:
— Ах, нет-нет, что вы! Пусть Фрике остается. Если это из-за меня, то,
право, не стоит волноваться. Ее присутствие меня вовсе не смущает. Честное
слово. Она действительно может что-нибудь припомнить — то, что, возможно,
упускаем из виду мы, считая несущественным.
Фрике скорчила гримасу, которая одновременно могла выражать удовлетворение и
презрение. Ее мать, воздев руки в знак смирения, посмотрела на Джини
несчастным, затравленным взглядом. Еще минута, и об интервью можно будет
забыть. Джини оставалось только одно — забыть о сантиментах.
— Скажите, миссис ван дер Лейден, а не могли бы вы на словах описать
мне Аннеку — какая она была? Знаю, как вам сейчас нелегко, но в сложившихся
обстоятельствах...
— Конечно. — Руки на коленях женщины снова судорожно
сжались. — Еще одна девочка мертва, третья пропала. Господи, да разве
кто-нибудь поймет лучше меня, что сейчас на душе у их родителей? У меня
самой сердце разрывается от боли. Ах, если бы я хоть чем-то могла помочь им,
но...
— А вы расскажите, что нравилось вашей Аннеке. Для некоторых это могло
бы стать настоящей помощью. Она любила кино, танцы? Ей нравилась музыка
или...
— Да, ей нравилась музыка. Кажется, современная, ну в общем, такая,
какую любят почти все девочки в ее возрасте. И еще ее интересовала одежда.
Она покупала время от времени журналы мод. Так ведь, Фрике? Иногда между
нами случались споры — вы знаете, о чем обычно спорят мать и дочь, — о
прическе, косметике, тряпках. Но ничего серьезного не было, уверяю вас.
Аннека была очень хорошей девочкой. Может быть, не такой способной, как
Фрике, но очень душевной, впечатлительной. У нее было сильно развито
воображение. Кроме того, она была очень общительна. У нее всегда было много
друзей. Со многими она переписывалась. Аннеке писали со всего света — ей так
нравилось получать письма и открытки, тем более что у нее были удивительные
способности к языкам. Она обожала путешествовать. Мы всей семьей ездили в
Италию и Испанию, бывали в Швейцарии — катались там на лыжах. В прошлом году
Аннека ездила вместе со своим классом в Париж, а в позапрошлом — в Лондон.
Помню, сколько восторгов тогда было. Еще она ходила в балетную школу. Очень
хорошо умела танцевать, была грациозной и...
Очевидно, именно эта обыденность повествования и оказалась последней
соломинкой, которая сломила Эрику ван дер Лейден. По ее внезапно
побледневшему лицу было видно, как пришло к ней осознание страшного факта:
да ведь под это описание подходит любая другая девочка из любой так
называемой приличной семьи! Поняв собственную неспособность передать словами
то, какой была ее дочь — такая родная, такая неповторимая, — женщина
задохнулась на полуслове. Слезы подступили к ее глазам. Сделав рукой
извиняющийся жест, она поднялась со стула и отвернулась.
Джини ожидала, что Фрике тоже вскочит с места, подбежит к матери, обнимет
ее, постарается успокоить. Однако та и не думала вставать. Она продолжала
сидеть в кресле, наблюдая за происходящим с угрюмо-снисходительным видом.
Джини встала.
— Миссис ван дер Лейден, — проникновенно обратилась она к плачущей
женщине, — я вижу, для вас это невыносимо. Простите меня. Очевидно, мне
лучше сейчас уйти...
— Нет-нет, что вы... Вы приехали издалека, и я пообещала, что поговорю
с вами. Может быть... Знаете, мне хотелось бы показать вам фотографию
Аннеки. Я сейчас принесу ее вам. Одну минуточку...
Она вышла из комнаты. Наступило тягостное молчание. Джини снова опустилась
на стул и взяла в руки бумажку, которую ей уже показывала мать Аннеки. Это
была прощальная записка девочки, датированная вторым апреля прошлого года. К
ней был приложен листок, на котором другим почерком — ровным и аккуратным —
был написан перевод. Специально для Джини. Записка гласила:
Дорогие мама и папа. Вчера я познакомилась с новым другом, его зовут Стар.
Это прекрасный человек, очень добрый. Мы с ним уезжаем на несколько дней в
Англию. Вернусь в пятницу. Из Англии позвоню. Не волнуйтесь за меня. Крепко
целую. Ваша Аннека
.
С момента, когда была написана эта записка, прошло девять месяцев. Родителям
больше не суждено увидеть дочь живой. Для любого человека, у которого есть
ребенок, не могло быть кошмара страшнее, чем этот — воплощенный в небрежно
оторванном клочке бумаги с торопливыми каракулями. Наивность и беспечность
записки были настолько кричащими, что у Джини мороз пробежал по коже.
— А ведь она всерьез верит во все это.
Никак не ожидав услышать голос Фрике, Джини вздрогнула.
— Прости, не поняла...
— Я это о мамаше. — Фрике лениво выползла из кресла. — Она
свято верит во всю ту чепуху, которую только что тут молола. Переписка с
друзьями, уроки балета... — Она смерила журналистку взглядом с головы
до ног. — Да и ты, гляжу, поверила.
— Вовсе не обязательно. — Джини ответила ей столь же холодным
взором. — Твоя мать по-настоящему пыталась помочь мне. Может быть,
конечно, она в чем-то и заблуждается, но...
— В чем-то? Мягко сказано! Мой папаша тоже, как ты выразилась,
заблуждается. Они никогда не понимали Аннеку. И не знали ее совсем.
— Послушай, у тебя есть, что сказать мне?
— Очень может быть.
— Так не лучше ли вместо того, чтобы тянуть время, перейти прямо к
делу?
Девчонка зарделась, но затем, пожав плечами, отвернулась с наигранным
равнодушием. Джини терпеливо ждала. Чутье подсказывало ей: не надо ни
давить, ни умолять. Первое слово было за Фрике, а это значило, что вскоре
будет и второе.
— Здесь не место говорить об этом... — Девочка явно еще
колебалась. — Знаешь Лейдсеплейн? Большая такая площадь возле Вондель-
парка.
— Знаю, в Амстердаме я не в первый раз.
— Там на углу есть кафе. Называется
Рембрандт
. В нем через полчаса и
встретимся. У меня как раз на это время назначен урок скрипки, но я сбегу.
Ничего, она не узнает.
— Но Фрике...
Однако девушка уже направлялась к выходу. На прощание она бросила на Джини
насмешливый взгляд.
— Хочешь — приходи, не хочешь — не надо. Все вы, журналисты, хороши —
дерьмо собачье. Когда Аннека исчезла, от вашей братии поначалу отбою не было
— на пороге толклись, звонили каждую секунду. А теперь, когда известно, что
она умерла, ни одной собаке до нее дела нет. Разбежались все ищейки в
стороны — новые ужасы вынюхивать.
Последние слова Фрике произнесла особенно отчетливо. Но Джини никак не
отреагировала на них. Девчонка, видимо, несколько разочарованная ее
непробиваемостью, выскочила за дверь. Вскоре ушла и Джини.
Прощание с миссис ван дер Лейден было недолгим. Итак, удалось узнать, что
Аннека вела дневник и имела записную книжку с адресами, однако и то, и
другое она увезла с собой в Англию, а там ни дневника, ни книжки не нашли.
Полиция уже несколько раз перерыла все ее личные бумаги, но никакой новой
информации не откопала. К тому же сейчас эти бумаги были недоступны. Нет, со
стороны Аннеки не было даже намека на какие-то несчастья или глубокие
переживания. Она была из другой категории людей — обеспеченная, всем
довольная девочка с прекрасными друзьями из хороших семей.
И все же что-то в этом образе казалось Джини не слишком правдоподобным.
Можно было догадаться, что и мать Аннеки не очень-то верит тому портрету
дочери, который сама же нарисовала. Не потому ли она рисовала его так
прилежно, заботясь о каждой, даже несущественной, детали? Она делала все,
чтобы ей поверили, и поэтому, провожая Джини, все говорила и говорила о
своем погибшем ребенке. Несчастная женщина говорила, когда они вместе
спускались по лестнице, говорила, пересекая холл. И лишь взявшись за ручку
входной двери, она ненадолго умолкла.
— Конечно, время от времени на нее находило что-то такое — то ли тоска,
то ли раздражение, — медленно произнесла Эрика ван дер Лейден, в глазах
которой читалась мольба. Видно было, как нелегко далось ей это
признание. — Но ведь ни один подросток не застрахован от этого. Вот и с
Фрике такое иной раз случается. Но эт
...Закладка в соц.сетях
