Жанр: Любовные романы
Тигрица
... рот горячим и глубоким поцелуем,
подсунул руки под ее ягодицы и слегка приподнял ее, готовя Джессику к новому
вторжению.
Это ощущение показалось ей таким изысканно-прекрасным, что у нее захватило
дух. Рафаэль был внутри ее, и она почувствовала себя наполненной до краев.
Джессика не могла ни думать, ни дышать; она чувствовала лишь, как ее
пульсирующая плоть обволакивает его, принимает его как долгожданную награду,
а он продолжал наступать, проникая все глубже и глубже.
Это продолжалось несколько бесконечных секунд. Когда Рафаэль подошел к
завершению, Джессика не то всхлипнула, не то вскрикнула, и он, как будто
испугавшись, сразу же отступил, но тотчас задвигался неторопливо и мощно,
растягивая удовольствие и испытывая ее терпение.
Подстраиваясь под него, Джессика инстинктивно обвила ногами его бедра,
плотнее прижимая Рафаэля к себе. Это движение раскрыло перед ним еще большие
глубины, которые он покорил одним судорожным рывком, так что их тела сошлись
в еще более близком соединении. На мгновение он задержался в самой глубине,
слегка покачиваясь, так что, казалось, в ней уже не осталось пространства,
где бы ни торжествовала его плоть. Ее члены отозвались на это движение
судорожной дрожью, и Рафаэль снова начал свое уверенное наступление, раз за
разом покоряя ее до самых потаенных глубин.
Его кожа стала влажной и скользкой от пота, и Джессика видела, как
заблестели могучие мускулы на его плечах. Грудь Рафаэля вздымалась словно
чудовищные мехи, а на лице появилось выражение мрачной сосредоточенности и
свирепой жажды. Раскачиваясь в такт его движениям и чувствуя в себе его
горячую, напряженную плоть, Джессика внезапно осознала, как внутри ее
нарастает новое, незнакомое ощущение, которое по своей силе и интенсивности
было бы сродни острой боли, если бы оно не было таким сладостно-
захватывающим. Могучее и неостановимое, оно поднималось в ней как приливная
волна, грозя затопить ее чем-то, что было очень похоже на любовь. При мысли
об этом горло у нее перехватило внезапной судорогой, а глаза защипало от
подступивших слез. Еще несколько мгновений, и они пролились, увлажнив ей
кожу на висках и тут же затерявшись в шелке ее густых, спутанных волос.
И вместе со слезами к ней вдруг пришло ощущение легкости, как будто Джессика
окончательно сдалась, отворив перед ним ворота своего последнего бастиона,
который она защищала изо всех сил, не пропуская его в святая святых своей
души, где обитало ее подлинное
я
. Он ли одолел ее, или она сама уступила
нарастающей в себе нежности — сейчас это было совершенно не важно. Она
только почувствовала, как сердце шевельнулось у нее в груди, а кожа запылала
от прилива крови, в то время как внутри ее с бешеной скоростью
раскручивалась какая-то огромная пружина, которая столько лет оставалась
сжатой до опасного предела.
С невнятным криком Джессика всем телом рванулась вверх, навстречу ему. Ее
губы в смятении коснулись его влажного лба, потом прижались к плечу и снова
отпрянули, но стоило ей только приоткрыть рот, чтобы схватить глоток
воздуха, как губы Рафаэля приникли к ее губам и бешено танцующий язык
ворвался между ее влажно блестящими зубами. Не в силах даже застонать от
удовольствия, Джессика схватила его за плечи и, впиваясь пальцами в его
влажную кожу, задвигалась вместе с ним — вверх и вниз — в мерном, как удары
молота, ритме.
Рафаэль негромко шептал что-то по-португальски, и его слова звучали то как
молитва, то как богохульство, то как любовная клятва. Еще никогда его голос
не казался Джессике таким чужим — и таким любящим. Она и сама была на грани
того, чтобы прошептать ему слова признания, как вдруг Рафаэль изменил темп и
задвигался так быстро, что Джессика, ошеломленная внезапностью перехода от
мерного биения прибоя к неистовой ярости урагана, почувствовала, как рвутся
последние ниточки, привязывавшие ее тело к ее душе и ко всему, что она
считала главными составляющими своего собственного
я
. Еще несколько
мгновений Джессика боролась, но тело ее стало воздушно-невесомым, и она
поняла, что взлетает вместе с Рафаэлем над смятыми простынями, над темной
спальней, стремительно поднимаясь туда, где в черной пустоте космоса нет
ничего, кроме света далеких звезд.
И вдруг дрожь пробежала по плечам и груди Рафаэля, и, совершив резкое,
атакующее движение, он вжался в ее напряженное тело и словно закаменел, хотя
его мускулы продолжали судорожно сокращаться. Из горла его исторгся низкий,
протяжный стон, и Джессика крепко, обхватив его руками и ногами, с силой
прижала Рафаэля к своему лону, которое все еще вздрагивало и пульсировало,
продолжая звать его, словно признавая его своей неотъемлемой частью.
Этот диалог двух душ и двух тел, диалог, во время которого ни один из них не
произнес ни слова, и был той самой древней на земле тайной, к которой
привела их горячка любовного неистовства. В ней было и обещание скорой
весны, и надежда на обильную жатву, и намек на начало чего-то неназванного,
что не имеет конца, и ощущение новой жизни, открывшейся перед ними. Это была
загадка, которую нельзя, невозможно было разрешить, потому что ни один из
них не осмелился бы отправиться на поиски ответа. И все же каждый из них
знал, что если они будут любить друг друга долго, то рано или поздно
наступит такой день, когда понимание придет к ним изнутри, как озарение, и
тогда они смогут посмотреть в глаза один другому и увидеть в них
долгожданную истину.
Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Рафаэль расслабился и, выпустив
Джессику, вытянулся на одеяле рядом с ней. Уловив ее протестующее движение,
он, однако, снова привлек ее к себе, и Джессика, удобно устроившись у него
на плече, перекинула одну ногу через его колени. Тогда Рафаэль повернул к
ней лицо и принялся поглаживать ее по голове, убирая с лица пряди длинных
густых волос.
Джессика буквально купалась в его нежности, впитывая в себя ритмичные удары
его сердца и движение его груди, которая поднималась и опускалась в такт
глубокому и ровному дыханию. Незаметно для себя она уснула, чувствуя, как
его руки продолжают обнимать ее, заслоняя от всех напастей и невзгод.
Когда она проснулась, в спальне было совсем темно. Рафаэль продолжал
обнимать ее, и его руки дарили ей уверенность и безмятежный покой,
одновременно поощряя ее снова отдаться тлевшему в ней желанию. Заметив, что
Джессика пошевелилась, он потянул ее на себя так, что она оказалась сидящей
на нем верхом, после чего снова затих. Он ждал, что она предпримет.
В первое мгновение Джессика не могла ни на что решиться. Но, ощутив под
собой его горячую и твердую плоть, она почувствовала, как желание словно
электрический разряд пронзило ее.
Джессика стала сползать вниз, и когда Рафаэль снова оказался внутри ее, она
была вознаграждена его облегченным судорожным вздохом. Приподнявшись и
откинувшись немного назад, она стала медленно подниматься и опускаться.
Почти мгновенно в ней начало нарастать чувственное наслаждение — это было
так удивительно и неожиданно, что Джессика, захваченная врасплох, даже не
пыталась ему сопротивляться. Вместо этого она стала наращивать темп,
склонившись к Рафаэлю и с силой обхватив его плечи, а Рафаэль, помогая ей и
поддерживая ее, сначала сжал руками ее грудь, потом переместил руки на ее
бедра, вполголоса бормоча какие-то ласковые слова.
Так она мчалась на нем верхом — дикая и могущественная, как валькирия. Эта
неистовая, сумасшедшая скачка продолжалась до тех пор, пока тело ее не
заныло от изнеможения. Тогда Рафаэль перехватил у нее инициативу, и Джессику
захлестнуло, понесло могучим потоком его страсти, которая наполняла ее
непередаваемо дивными ощущениями с каждым ударом, с каждым выпадом, который
подбрасывал ее высоко в воздух. При этом он целовал ее, звал по имени,
бессвязно выкрикивал какие-то слова, и так — до самого конца, когда темнота
рассыпалась перед глазами Джессики мириадами ослепительных огненных брызг.
Потом она снова уснула в его объятиях, вернее — провалилась в забытье,
словно в бездонный колодец, но даже в его кромешном мраке голос Рафаэля и
его нежные руки по-прежнему были с ней, и Джессика мимолетно подумала, что
это, наверное, и есть счастье.
Потом Джессика вдруг испугалась, что все это могло ей просто присниться,
пригрезиться, и в она страхе открыла глаза. Неужели все это происходило с
ней на самом деле? Неужели все это — не сон?
Ответ она увидела в янтарных глазах Рафаэля, поблескивавших в первых лучах
рассвета едва ли не ярче, чем золотой медальон у него на шее. В его взгляде
она прочла удовлетворение, нежность и томную ласку и невольно вспыхнула.
— Похоже, мы составим отличную пару не только в бизнесе, — заметил
он, лениво растягивая слова, и, подняв руку к ее волосам, провел пальцами
снизу вверх, перебирая ее мягкие шелковистые пряди.
— А в чем же еще? — спросила Джессика, притворившись, будто не
понимает намека. При этом она громко фыркнула, отдувая в сторону упавшие на
лицо волосы.
Он наклонился к ней и поцеловал, прихватив губами ту непокорную прядь волос,
которая щекотала ей лицо. Когда он снова заговорил, его голос звучал
напряженно.
— Попробуй угадать, моя маленькая тигрица.
От этих слов Джессику снова бросило в жар, и она поспешно опустила глаза, не
в силах выдержать его взгляд. Вместе с тем желание, которое она испытывала,
еще никогда не было таким сильным. Набравшись храбрости, Джессика так
стремительно повернулась к Рафаэлю, что ее упругие груди уткнулись в его
крепкую грудь. Одновременно рука Джессики совершила дерзкий бросок, и ее
пальцы сомкнулись вокруг горячего и твердого символа его мужественности.
— Зачем гадать, если ответ очевиден? Или ты хотел бы еще раз убедить
меня в нашей совместимости?
Разумеется, он хотел. Доказательства, которые привел Рафаэль, были наглядны
и убедительны, хотя сам процесс демонстрации, будучи повторен несколько раз,
потребовал времени, сил и значительных затрат энергии.
За окном снова сгущались сумерки, когда они наконец выбрались из спальни,
чтобы как следует поужинать. Их ужин состоял из салата, холодного цыпленка и
нескольких сдобных булочек, которые Джессика ухитрилась испечь в духовке в
промежутке между поцелуями и другими, более смелыми ласками, которыми они то
и дело обменивались. Они как раз заканчивали свой десерт — это было
сливочное мороженое с изюмом и ромом у Рафаэля и ванильное под горячим
шоколадным соусом у Джессики, — когда за дверью послышался звук шагов.
Кто-то решительно и быстро поднимался по лестнице, и не успели они
переглянуться, как в дверь позвонили.
Рафаэль зло выругался, и Джессика, поглядев на него с улыбкой, слегка
покраснела. Любуясь расцветающим на ее скулах нежным румянцем, Рафаэль успел
подумать, как здорово было бы снова увлечь ее на кровать, чтобы повторить
то, что они проделали уже несколько раз, но тут раздался еще один звонок.
Вскочив, Джессика бросилась открывать, но Рафаэль удержал ее. На ней был
только коротенький ночной халатик, в то время как он успел надеть джинсы и
натянуть через голову белую футболку.
— Нет уж, я сам открою, — сказал он решительно. Джессика не
возражала, что, учитывая как ее стремление к независимости, так и то, что
они находились в ее квартире, было достаточно необычно, и Рафаэль не
преминул мысленно это отметить. Ему хотелось считать, что Джессика
постепенно привыкает полагаться на него, хотя он и сознавал, что до полного
доверия еще далеко. Как бы там ни было, эта маленькая деталь представлялась
ему достаточно многообещающей.
Когда он распахнул дверь, то увидел перед собой Кейла Фрейзера. Троюродный
брат Джессики выглядел достаточно смущенным и растерянным, хотя, возможно,
всему виной был яркий свет, хлынувший из прихожей. Проморгавшись, Кейл,
однако, настолько овладел собой, что сумел пожелать Рафаэлю доброго вечера
самым светским тоном, на какой только был способен. Обменявшись с бразильцем
крепким рукопожатием, он бросил взгляд за спину Рафаэля.
— А вот и ты, Джесс! — облегченно воскликнул Кейл. — Моя мать
пыталась дозвониться до тебя, но твой телефон не отвечал. Я, конечно,
понимаю, но...
— Что случилось? — побледнев, воскликнула Джессика и приблизилась
к двери, на ходу запахивая халат. Этот инстинктивный жест был таким
стыдливым, таким целомудренным, что у Рафаэля сжалось от нежности сердце.
Кейл затряс головой.
— Не хотелось бы расстраивать тебя в такой день, Джесс, но твой дед...
После свадьбы они с Мадлен провели ночь в городе, а утром отправились в
Мимозу
. Дядя Клод захотел сам вести машину. Поездка утомила его, и,
вернувшись в усадьбу, он сразу же лег вздремнуть. Через два часа Мадлен
поднялась к нему. Словом, у него второй инсульт, Джесс. Врачи сказали, что
нужно известить всех родственников.
Лицо Джессики стало белым как мел, но она сумела совладать с собой, не
впасть в истерику и не разрыдаться. Впрочем, Рафаэль всегда знал, что
стойкости и мужества ей не занимать. Джессика на мгновение прикрыла глаза и
спросила:
— Он все еще в усадьбе?
— Нет, он в больнице, в Камероне.
— И ты, конечно, едешь туда?
Кейл кивнул.
— Мне нужно только забрать маму, она сейчас в Лафайетте.
— Ты возьмешь меня с собой?
Рафаэль с горечью подумал, что Джессика совсем забыла про него — должно
быть, в ее мире он все еще занимал довольно скромное место. Шагнув вперед,
он спросил у Кейла:
— В камеронской больнице есть вертолетная площадка?
— Думаю, да, — ответил тот. — Точно, есть. Они используют ее
в особых случаях, когда больного нужно срочно транспортировать в Новый
Орлеан или в Хьюстон.
— Отлично. — Рафаэль повернулся к Джессике. — Я отвезу тебя.
Меньше чем через час мы будем на месте.
— Ты? — Джессика удивленно поглядела на него. — Ты сделаешь
это?
— Мне нужно только позвонить и распорядиться, чтобы приготовили
вертолет. А мы немедленно выезжаем в аэропорт.
— А ты, Кейл? — Джессика повернулась к своему кузену.
— Мне ведь надо забрать маму, так что летите без меня. Дядя Клод... Для
него важнее увидеть тебя, чем меня.
Боль словно рябь, пробежавшая по воде, на мгновение исказила лицо Джессики.
Она чуть заметно пошатнулась и, словно в поисках поддержки, положила руку на
локоть Рафаэля. Ее пальцы были холодны как лед, и он накрыл их своей теплой
и сильной ладонью. Когда Джессика заговорила, в ее голосе были и доверие, и
благодарность, и еще что-то, что затопило его сердце горячей волной.
— Тогда, — сказала Джессика, неуверенно улыбаясь, — тогда я
полечу с моим мужем.
Рафаэль не сомневался, что она полетит с ним, но, несмотря на это, он
почувствовал себя так, словно только в этот момент Джессика стала его женой.
19
Как-то незаметно получилось так, что Рафаэль взял все хлопоты на себя.
Поначалу Джессика пыталась было возражать — больше по привычке отстаивать
свою независимость, чем по существу, — но все его распоряжения были
настолько практичны и разумны, что она сдалась. Рафаэль изо всех сил
старался сделать все, чтобы облегчить ей жизнь, и Джессика подумала с
осуждением, что слишком уж быстро она начала перекладывать свои трудности и
проблемы на его плечи. Он чувствовал моменты, когда ей было тяжелее всего, и
тогда незаметно протягивал свою надежную верную руку, так что ей не
оставалось ничего другого, кроме как опереться на нее. Что же касалось
мелочей житейского свойства, то и здесь Рафаэль оказался незаменим. Джессика
даже не заметила, как получилось, что он завладел ее сумочкой и легким
дорожным чемоданом. Лишь когда он пристегнул к сумочке длинный кожаный
ремень и уверенным жестом перебросил ее через плечо, Джессика невольно
подумала, что ему, похоже, абсолютно все равно, как он выглядит с дамской
сумкой и что могут подумать окружающие.
Вместе с тем Джессика мгновенно и сильно реагировала на каждое его
мимолетное прикосновение — так сильно, что это даже тревожило ее. Да что там
прикосновения — одного сознания того, что он идет с ней рядом, было
достаточно, чтобы Джессика испытывала одновременно и удовольствие, и
странную гордость.
В то же время ей хватило наблюдательности и здравого смысла, чтобы по
достоинству оценить усилия, которые он прилагал, стараясь держать себя в
руках. Джессика уже убедилась, что по характеру Рафаэль был человеком
страстным, глубоко чувственным, и все же в эти тяжелые для нее минуты он ни
разу не заявил свои права на ее время или внимание. Подобная
самоотверженность глубоко тронула Джессику, и ей даже захотелось как-то
выразить ему свою благодарность за его заботу и сострадание, но она не
посмела. И главным, что мешало ей, были назойливые мысли о том, что здоровье
Клода Фрейзера, возможно, волнует Рафаэля не меньше, чем ее — хотя и в силу
причин совершенно иного свойства.
Джессика уже знала, что Рафаэль ничего не делает без веской причины. И об
этом она должна была постоянно помнить, чтобы не подпасть под абсолютное
влияние его сильной и властной натуры, равно как и богатого сексуального
опыта.
Конечно, проще всего было прекратить сопротивление и упасть в его любящие
объятия, дарившие ей такое глубокое ощущение безопасности и комфорта. Но это
могло оказаться роковой ошибкой. Джессике пришлось самым решительным образом
напомнить себе, что никакой любви между ними нет и никогда не было и что все
дело — в латиноамериканской традиции, в подчеркнуто рыцарском, чуть-чуть
наивном отношении к женщинам, которое, если содрать с него красивую шелуху,
по сути, является лишь отношением собственника к своей вещи. Слава Богу, она
в этом разобралась, но если она не будет осторожна, то ловушка захлопнется,
и тогда она просто-напросто задохнется в паутине его предупредительности и
внимания.
Как ни странно, но при всем при этом Рафаэль напоминал Джессике ее
собственного деда. Они были два сапога пара: сильные, спокойные мужчины,
уверенные в себе и своем месте в жизни. Оба умели приспосабливать
обстоятельства к своим нуждам, оба были нетерпимы к тем, кто проявлял
нерешительность или боялся рисковать. Вместе с тем и старый Клод Фрейзер, и
Рафаэль Кастеляр были не чужды состраданию, помогая тем, кому обстоятельства
не слишком благоприятствовали. Они знали и что такое ответственность и, беря
то, что им хотелось, без жалоб и нытья платили за это полной мерой. Что
касалось женщин, то и тот и другой отдавали им должное, но ни Рафаэль
Кастеляр, ни Клод Фрейзер никогда не позволяли им вмешиваться в свои дела.
Так она мысленно сравнивала двух мужчин, пока вертолет летел над огнями,
светящимися внизу, и эти мысли помогали Джессике отвлечься и сдержать страх
перед тем, какое известие может ждать ее в больнице. Оба они — и дед и
Рафаэль — были так дороги ей в эти минуты, так много значили для нее, что
она даже на мгновение не могла себе представить, что может их потерять —
сейчас или когда-либо в далеком будущем.
Перед ее мысленным взором замелькали картины, воспоминания далекого детства.
Джессика увидела деда и себя сидящими на передней веранде старой усадьбы. В
саду бушевал тропический ураган, принесшийся с просторов Мексиканского
залива, и Клод Фрейзер учил ее не бояться ни молнии, ни грома. Потом
Джессика вспомнила, как дед кутал ее в свой старый теплый халат, когда
темными зимними утрами они вдвоем готовили на кухне кофе. А какой
замечательный кукольный домик с крохотной, почти что настоящей кухонькой дед
построил для нее на заднем дворе, когда ей было десять! Какие чудесные
бриллиантовые сережки в форме ландыша он подарил ей на Рождество, когда
Джессике едва исполнилось пятнадцать, и как он волновался, понравятся ли они
ей. А она надела их и сразу почувствовала себя совсем взрослой... И ведь это
он научил ее водить машину, дав ей первые уроки на старой дороге. Дед,
конечно, ворчал и придирался, но не пропустил ни одной мелочи, и это ему она
должна быть благодарна за то, что за все годы с ней ни разу не приключилось
ничего серьезного.
Порой Джессике казалось, что, занимаясь с ней, дед пытался исправить все те
ошибки, которые он допустил, воспитывая Арлетту. Во всяком случае, Клод
Фрейзер уделял Джессике гораздо больше времени и внимания, чем он мог — или
хотел — потратить на свою родную дочь. Да, он подавлял в Джессике
чувственность всеми доступными ему способами, но не потому ли, что видел в
сексе главную причину вызывающего поведения Арлетты?
Другой причиной настороженного отношения деда к любовным утехам была,
несомненно, его жизнь с Мими Тесс. Ее огненный темперамент и настойчивая
требовательность приучили Клода Фрейзера к осторожности, навсегда отвратив
его от крепких привязанностей и слишком горячих чувств. Пожалуй, и на Мадлен
он женился только потому, что при всей своей внешней привлекательности она
была слишком уравновешенна и слишком сосредоточена на своей персоне, чтобы
смущать его покой излишним вниманием и страстью.
И все же, подумала Джессика, дед мог ошибаться в оценке своей нынешней жены.
Мадлен могла быть натурой более темпераментной, чем казалось на первый
взгляд. Она, во всяком случае, не особенно удивилась бы, если бы молодая
жена старого Клода Фрейзера нашла возможность утолять свои желания на
стороне.
Кто удивил Джессику по-настоящему, так это Кейл. Она всегда считала его
человеком, наделенным достаточным количеством здравого смысла и
благоразумия, чтобы удержаться от интрижки с супругой собственного дяди. А
заниматься этим в усадьбе, где их в любую минуту могли обнаружить, было
просто глупо. Интересно, задумалась она, каково-то Кейлу сейчас, после этого
последнего инсульта?
Вертолет тем временем спикировал к земле, и Джессика машинально удивилась,
как быстро они добрались. По посадочной площадке гулял прохладный ветер,
который дышал болотной сыростью. Плотная серая пелена тумана, беззвучно и
грозно наползая из темноты, медленно плыла вдоль высокого фундамента
больничного здания, застилала огни на автостоянке и льнула к занавешенным
окнам первого этажа, отчего окружающее показалось Джессике призрачным и
нереальным, словно — как и ее дед — все здесь было уже почти не связано с
землей.
Когда Джессика и Рафаэль вошли в комнату для посетителей в отделении
интенсивной терапии, с жесткого пластмассового кресла им навстречу поднялась
Мадлен. Джессика сразу засыпала ее вопросами, но она только покачала
головой. Старый Клод Фрейзер был едва жив; если верить врачам, ему
оставались считанные часы, а может быть, и того меньше. К нему никого не
пускали, и им оставалось только надеяться, что он дотянет до утра, когда к
нему могут пустить посетителей.
К счастью, с одной из ночных сиделок Джессика когда-то ходила в воскресную
школу, а другая была женой одного из капитанов
Голубой Чайки
. Джессике
даже не пришлось просить, чтобы ей разрешили увидеть деда. Тем не менее эта
привилегия распространялась только на Джессику.
Так что Рафаэлю и Мадлен пришлось остаться в комнате ожидания. Джессика же в
сопровождении сиделки прошла сквозь широкие двойные двери.
Отделение интенсивной терапии было наполнено гудением медицинских аппаратов
и гулом голосов, однако эти звуки казались приглушенными, словно из
неосознанного почтения к смерти, которая неслышно витала где-то рядом. Из
десятка полубоксов, отгороженных прозрачными пластиковыми занавесками, были
заняты только пять, а тот, в котором лежал дед Джессики, находился прямо
напротив сестринского поста.
Даже после первого удара, приковавшего его к инвалидному креслу, Клод
Фрейзер оставался внушительной фигурой, и его властное присутствие неизменно
ощущалось всеми домашними. Теперь же он как будто усох, съежился, словно его
несгибаемый дух уже покинул тело, оставив на земле ненужную бренную
оболочку. Лицо его было землисто-серым, и только вокруг губ и носа
проступала восковая желтизна, которая напугала Джессику сильнее, чем его
трудное, редкое дыхание. И все же, когда дед взял ее за руку, в его
бессильных, как у новорожденного младенца, пальцах еще ощущалось знакомое,
родное тепло, которое Джессика так хорошо помнила.
— Дедушка?
Его ресницы чуть заметно дрогнули, но это был единственный признак того, что
он ее слышит, и Джессика почувствовала, как острая жалость пронзила ее
сердце. Как получилось, что он состарился, а она и не заметила? Когда он
успел стать таким слабым и беспомощным? Сколько Джессика себя помнила, дед
всегда казался ей сильным, несгибаемым, упорным, и никогда — даже после
...Закладка в соц.сетях
