Жанр: Любовные романы
Тигрица
...sp;— тихо спросила она. — Я прекрасно
знаю, как Клод относится к подобным вещам. Кроме того, подобный поступок
может навредить мне самой, когда... когда его не станет.
Джессика молча уставилась на молодую супругу своего деда, ожидая, пока
произнесенные ею слова сами уложатся в ее голове. В конце концов она
сказала:
— Если с моим дедом что-нибудь случится, ты в любом случае не можешь
рассчитывать ни на акции
Голубой Чайки
, ни на сколько-нибудь значительную
часть его поместья. Надеюсь, ты об этом не забыла?
Полные губы Мадлен сложились в беззаботную гримасу.
— Нет, я не забыла. Я помню, что письменно отказалась от всех прав на
наследство. И все-таки я — жена Клода, и ему не безразлично, что станет со
мной. Кроме того, твой дед — старый, хитрый, опытный лис. Я уверена, что в
конце концов он оставит свое имущество тому, кто, по его мнению, сумеет
лучше им распорядиться.
— Он сам тебе это сказал? — Голос Джессики прозвучал на удивление
спокойно, хотя в душе она ощущала сильнейшее беспокойство и тревогу.
— С тех пор как Клод вернулся домой, он работает над новым завещанием.
Он передаст его своему адвокату как только закончит.
— То есть если бы удар прикончил его, ты могла бы остаться ни с чем?
Как это непредусмотрительно с твоей стороны.
Мадлен слегка пожала плечами.
— Я всегда промахивалась на целую милю, если воспользоваться выражением
моего деда. — Она задумчиво провела рукой по волосам, оставив их в
легком беспорядке. — Если говорить откровенно, я не могу сказать точно,
что именно собирается предпринять Клод, если он оставит мне достаточно много
акций, то я могла бы управлять компанией. Правда, для этого нужно, чтобы вся
ваша семейка меня поддерживала, а не наоборот.
— Включая и мою мать? — сухо уточнила Джессика.
— О, да, она, конечно, не настолько привязана ко мне, чтобы одобрить
все, что я делаю, — согласилась Мадлен и взмахнула ресницами, чтобы
скрыть выражение глаз. — Но скажи мне, разве вы с ней когда-нибудь
смотрели одинаково на один и тот же вопрос?
Джессика даже не пытаться отрицать то, что всем было слишком хорошо
известно.
— Можешь тем не менее не сомневаться, что она не успокоится, пока не
снимет с тебя скальп, если к тебе попадет хотя бы часть акций, которые
предназначались ей.
— Может быть, да, а может быть, и нет. Ты и Клод — вы устроили все так,
что Арлетта имеет очень приблизительное представление о том, что происходит
с
Голубой Чайкой
. Возможно, она даже будет рада поделиться со мной,
особенно если это принесет ей живые деньги, а не мифические проценты с
бесполезных акций, которыми она владеет.
Очко в пользу Мадлен, — подумала Джессика. — Кейл прав: в ней
много неожиданных способностей, которые никто из нас не потрудился
исследовать
.
— А кто тебе сказал, что ты достаточно хорошо подготовлена, чтобы
управлять такой компанией, как
Голубая Чайка
? — попыталась она зайти
с другой стороны.
— А что тут сложного? — искренне удивилась Мадлен. — Нужно
только вовремя отправлять суда на буровые платформы и вовремя возвращать их
обратно. Кроме того, можно вывозить туристов или рыбаков на прогулки вдоль
побережья — вот тебе и прибыль. Чего же еще?
Джессика не могла не рассмеяться.
— Ну, это все-таки немного посложнее, — сказала она. — Есть
несколько мелочей, о которых ты забыла.
— Да какая разница! — воскликнула Мадлен, небрежно взмахнув
рукой. — Если КМК сумеет добиться своего, то нам всем не поздоровится.
Лично я считаю, что нам надо поторговаться с этим Кастеляром и выбить из
него столько денег, чтобы мы могли не только расплатиться с кредитом, но и
получить что-то сверх того. Ну а потом — поделим деньги и разбежимся.
Эти слова обожгли Джессику, как пламя газовой горелки.
— Поделим деньги и разбежимся? — переспросила она, с трудом
сдерживая дрожь. — Позволь мне кое-что объяснить тебе, Мадлен...
Она сделала несколько шагов вперед и остановилась, опершись руками о
поцарапанную столешницу дедовского стола.
— Никто ничего не получит, и никто никуда не побежит. Компанией пока
что руководит Клод Фрейзер, а мы с Кейлом только выполняем его распоряжения.
Откровенно говоря, я надеюсь, что пройдет совсем немного времени, и он
вернется к управлению
Голубой Чайкой
. И когда это в конце концов случится,
деду будет очень интересно узнать, как ты собиралась распорядиться
компанией, на создание которой он положил целую жизнь.
— А ты, конечно, ему об этом расскажешь? — Мадлен приподняла
изогнутую дугой бровь. — Не смеши меня, Джессика, мы обе знаем, что ты
никогда этого не сделаешь. Ты ведь наверняка не хочешь, чтобы Клода хватил
еще один удар?
— Попробуй только упомянуть при нем о продаже
Голубой Чайки
КМК, и
именно ты станешь причиной еще одного его инсульта, — парировала
Джессика. — Впрочем, возможно, именно этого ты и добиваешься.
— Единственное, чего я добиваюсь, — вскричала Мадлен, — это
чтобы мне наконец показали досье КМК! Мне надоело как последней дуре хлопать
глазами и догадываться о том, о чем известно всем, кроме меня!
Джессика, потрясенная нарисованной Мадлен картиной, прикусила язык,
сдерживая свое раздражение.
— Хорошо, — сказала она, резко выпрямляясь. — Ты получишь эти
материалы, пусть только сначала мой дед подтвердит, что ты имеешь на это
право.
Мадлен долго смотрела на нее, потом нетвердо спросила:
— Ты надеешься, что он не разрешит?
— Я думаю, он сперва поинтересуется, для чего тебе это
понадобилось, — отрезала Джессика. — А уж твоя забота убедить его
в том, что с твоей стороны это не праздное любопытство.
— Я скажу ему, что ты не хочешь давать мне эту подборку. Что это ты не
хочешь и близко подпускать меня к вашей драгоценной
Голубой Чайке
!
Джессика подумала, что в словах Мадлен заключено довольно много правды. Ей
казалось, будто она понимает, каково это — быть красивой игрушкой ее деда,
который несомненно считал Мадлен совершенно безмозглой и абсолютно никчемной
во всех других отношениях. Непрошеная жалость словно змея шевельнулась в ее
сердце. Потом Джессика подумала, что, как бы сильно порой Мадлен ни
раздражала ее, Клод Фрейзер женился на ней и сделал ее членом их семьи.
Спорить с этим было трудно, почти невозможно, и, следовательно, Джессике
оставалось только принять существование Мадлен как данность.
Вздохнув, Джессика сказала:
— Помоги нам вместо того, чтобы мешать, и увидишь — все может
повернуться совершенно по-другому.
Глаза Мадлен расширились от удивления. Тем не менее Джессике показалось,
будто она пытается что-то быстро подсчитать в уме.
— Ты... ты это серьезно?! — вырвалось у нее.
Действительно ли она хотела сказать то, что сказала, задумалась Джессика. И
согласится ли с ее решением дед? Сказать это сейчас, сказать наверняка, было
невозможно, и Джессика почувствовала, как сильно эта неопределенность
тревожит ее. У нее оказались связаны руки, но она справилась бы с этим и
нашла какой-нибудь достаточно дипломатический ход, если бы ее собственное
душевное равновесие не было смущено происшествием в Рио. Раз ошибившись,
Джессика теперь боялась доверять тем своим решениям, которые она принимала
под влиянием чувств.
— Посмотрим, что скажет дед, — повторила она и, не дожидаясь
ответа, круто повернулась и зашагала к выходу из кабинета.
Она была в таком смятении, что на пороге едва не сбила с ног Софи, которая
как раз в этот момент взялась за ручку двери с противоположной стороны.
— Я не подслушивала!.. — воскликнула секретарша, вскидывая руки,
словно подозреваемый при аресте. — Честное слово, не подслушивала!
Джессика посмотрела на нее долгим взглядом, в котором, видимо, отразились
все ее сомнения, не имевшие, впрочем, никакого отношения к Софи. Справившись
с собой, она принужденно улыбнулась.
— Не беспокойся ты так, пожалуйста, — сказала она. — Ты что-
нибудь хотела?
— Ничего особенного, просто мне необходимо было кое-что у вас уточнить.
Дело в том, что я как раз разговариваю с исполнительным секретарем компании
КМК. Он спрашивает, можете ли вы пообедать с их боссом в понедельник. —
Софи поперхнулась. — Я просмотрела ваше расписание, мисс Джессика.
Вторая половина понедельника у вас свободна.
Джессика вздрогнула. На встрече в Рио они просили у Кастеляра время на
раздумья, но он ничего им не обещал. Видимо, теперь он хотел напомнить им о
необходимости дать ответ как можно скорее и пригрозить, что в случае, если
решение не будет принято в ближайшее время, КМК предпримет дальнейшие
действия. Никаких других причин для встречи Джессика просто не могла себе
представить.
— Что ему надо? — спросила она сквозь зубы.
— Его секретарь ничего не сказал, — ответил Софи. — Мне
известно только, что мистер Кастеляр хотел пообедать с вами. Только вы и он
— мне дали это понять совершенно недвусмысленно и ясно. Так если вы
согласны, мисс Джессика, то я сегодня же закажу столик на двоих в
Коммандере
.
Отбарабанив все это, Софи выжидательно уставилась на Джессику. На ее
выразительном лице были написаны живое любопытство и интерес.
Он пригласил ее одну. Значит, ей придется встречаться с Кастеляром один на
один... Как это некстати, подумала Джессика. Только этого ей сейчас и не
хватало. А ведь в выходные еще придется поехать в усадьбу к деду. Тем не
менее Джессика понимала, что отказаться она не может. У Кастеляра на руках
были все козыри. От нее сейчас зависело слишком многое.
Новая мысль пришла ей в голову. Она была такой пугающей, что Джессике едва
не стало дурно. Что, если Кастеляр получил фотографии? Как ей быть, как
вести себя, если в самом начале разговора он молча достанет из портфеля
плотный бумажный конверт и положит его на стол? Какими будут условия его
ультиматума и сможет ли она что-нибудь предпринять?
Ответов на все эти вопросы у нее не было. И, насколько Джессика понимала,
существовал только один способ все выяснить.
Решительно приподняв голову, она упрямо выпятила вперед подбородок и
сказала:
— Передай секретарю, что я буду рада встретиться с мистером... нет, с
сеньором Кастеляром в понедельник в четырнадцать ноль-ноль. Можешь добавить,
что я жду этого с нетерпением.
4
Джессика часто думала о том, что трехчасовую дорогу от Нового Орлеана до
усадьбы Клода Фрейзера можно считать благословением Господним. Этот
временной промежуток был ей совершенно необходим для того, чтобы
успокоиться, привести в порядок чувства и мысли, выстроить проблемы по
степени важности и вообще — изменить свой внутренний настрой таким образом,
чтобы отрешиться от обязанностей исполнительного директора и снова стать
маленькой девочкой. Впрочем, в последние месяцы это удавалось ей все реже и
реже.
На участке от Нового Орлеана до Лейк-Чарльза федеральное шоссе номер десять
было достаточно широким и прямым. Оно пролегало по берегу озера Поншатрен
вдоль дамбы Бон Карре, мимо Батон-Ружа и Лафайетта, пересекая болотистые
низины. В этих местах полотно дороги было уложено на бетонные сваи, и
Джессика то и дело оглядывалась на знакомый с детства пейзаж. Пирамидальные
тополя росли прямо из черной, непрозрачной воды; на полупритопленных,
пропитанных влагой бревнах грелись на солнце черепахи, а в зарослях
тростника неподвижно застыли голубые цапли, терпеливо поджидающие добычу.
Свернув перед Лейк-Чарльзом, Джессика попала в район рисовых плантаций, где
из наполненных водой траншей тянули свои острые листья молодые ростки.
Дальше земли поднимались чуть выше и превращались в бескрайнюю прерию,
поросшую травой, которая волновалась под ветром словно зеленое море. Это
была уже страна скотоводов, и по здешним пастбищам бродили тучные стада,
ведущие свою родословную от тех лонгхорнов, которых две сотни лет назад
пасли в Техасе лихие ковбои.
Огромный, еще издали бросающийся в глаза арочный мост через Береговой канал
служил главной приметой того, что шоссе снова приближается к сильно
увлажненным землям, отстоящим от побережья Мексиканского залива на два-три
десятка миль. Из здешних болот поднимались длинные гряды — шенье, —
основным строительным материалом для которых послужили в незапамятные
времена ил и известняк. То были следы доисторических морей, отступавших
перед сушей и оставлявших на своем пути известковые скелеты кораллов,
мертвые полипы и миллионы тонн морских отложений. Землю вокруг гребней-шенье
часто называли трясущейся прерией — так близко подступали здесь к
поверхности солоноватые грунтовые воды, — хотя сверху она поросла
густой сочной травой, на которой в самые засушливые летние месяцы вольготно
паслись стада. С поздней осени и до весны коров и лошадей отгоняли в более
высокие места, так как болотистая прерия покрывалась слоем воды, и на
раскисшей почве прорастали осока, тростник и молодой бамбук. В этих
зарослях, мерно колышущихся под порывами прохладного ветра с Мексиканского
залива, гнездились лишь аллигаторы, черепахи, нутрии, опоссумы и еноты.
Изредка на эту заболоченную территорию проникали небольшие группы волков, но
главными обитателями трясущейся прерии на весь зимний сезон становились
бесчисленные стаи перелетных и водоплавающих птиц, слетавшихся сюда едва ли
не со всего Североамериканского континента.
Восточнее прибрежного городка Омбретера протянулись параллельно друг другу
три шенье, возвышавшихся среди окружающих их болот подобно безопасным
островам. Ближайшая к заливу гряда так и называлась Ракушечным островом, или
Айл-Кокилем. Это было самое большое и наиболее густо населенное шенье,
первым встречавшее могучие удары ураганных осенних ветров. Следующая гряда
называлась Дубовой, поскольку на ее склонах сохранилось больше всего дубов —
древних, неохватных, — из-за которых эти протяженные холмы и получили
свое название . Третьим было шенье Дьябло — самое маленькое и расположенное
ближе всех к болотистой дельте реки Мерменто, которая считалась практически
недоступной.
Фрейзеры поселились на Дубовой гряде в самом начале восемнадцатого века.
Именно тогда в эти края приехал некий шотландец, носивший эту фамилию. С
собой он привез только двадцать голов скота и женщину-индианку из племени
чоктосов, которая, по всей вероятности, была его женой. Старинные семейные
предания утверждали, что первый Фрейзер поселился в этих гиблых местах
только потому, что за его голову была назначена награда, и в этом не было
ничего невероятного — среди раскидистых ветвей генеалогических древ
большинства самых почтенных семейств Омбретера скрывался либо пират, либо
разбойник с большой дороги. Рассказывали даже, что в старину среди дубрав
шенье скрывался сам Жан Лафит , а пиратское золото, зарытое где-то в
болотах, по сию пору не давало покоя некоторым потомкам знаменитого героя.
Сразу за Омбретером находился, наверное, последний в штате свободный выпас
для скота. Шоссе здесь было огорожено мощной стальной изгородью, в которой
были сделаны широкие проходы. Огромные брахманы , явно считавшие шоссе своей
личной собственностью, спокойно выходили на полотно в самых неожиданных
местах и иногда даже укладывались передохнуть прямо на асфальте.
Немногочисленные путешественники даже не пытались оспаривать их права —
рассерженный бык мог за считанные секунды превратить автомобиль в плоский
жестяной блин. Благодаря этому, а также некоторым другим сопутствующим
обстоятельствам (в виде коровьих
лепешек
и крупных белых журавлей, которые
неожиданно взлетали из наполненных водой кюветов и за которыми тоже
приходилось внимательно следить) езда по этому отрезку шоссе часто
превращалась в серьезное испытание даже для опытных водителей.
Когда-то вся эта земля — от одного конца гряды до другого — принадлежала
Фрейзерам. Их владения начинались от самого Омбретера и тянулись на двадцать
с лишним миль, до самых отдаленных болот, начинавшихся за старой усадьбой
Фрейзеров, получившей название
Мимоза
. Со временем эта территория
несколько уменьшилась, но даже сейчас, по прошествии без малого двух веков,
большая часть здешних земель по-прежнему принадлежала клану.
Миновав старое фамильное кладбище, Джессика увидела на холме старый дом и
сбавила скорость. Насколько она знала, главная и самая старая часть его была
доставлена сюда по реке в разобранном виде и заново установлена среди мимоз
на опушке живописной дубовой рощи еще в 1840 году. На той же барже приплыла
в эти края французская креолка — жена старшего сына первого Фрейзера и
чоктоски, а дом был ее приданым. Креолка подарила своему супругу пятерых
детей и тихо скончалась, а Фрейзер-второй, погоревав сколько положено,
женился на грудастой немке, которая родила ему еще девятерых детей, прежде
чем отдать Богу душу. Последний брак самого плодовитого из Фрейзеров тоже не
был бездетным. Прежде чем пневмония, спровоцированная общим истощением
организма, свела в могилу его самого, он успел произвести на свет еще троих
детей, доведя общее количество своих прямых потомков до семнадцати человек.
Семья продолжала расти и дальше, и
Мимоза
много раз достраивалась и
расширялась. Происходило это довольно хаотично — по мере нужды к старому
дому пристраивались флигели, прилаживались летние кухоньки и веранды.
Впрочем, для тропической Вест-Индии подобная беспорядочная архитектура была
в порядке вещей. Огромный дом с его асимметричным фасадом и глубокими
передними и боковыми галереями, перекрытыми свесами пологой крыши, состоял
из двухэтажного центрального здания на высоком каменном фундаменте, в
котором помещался просторный полуподвал. Сзади к нему примыкали под прямым
углом два одноэтажных флигеля, образовывавшие небольшой внутренний дворик,
ограниченный с четвертой стороны высокой кирпичной стеной, в которую были
вделаны кованые железные ворота. Всего в доме было около двадцати пяти
комнат, причем количество их могло произвольно увеличиваться и уменьшаться
за счет съемных внутренних перегородок.
Хотя потомки Фрейзеров всегда старались заботиться о своем родовом гнезде,
наступившие для семьи трудные времена, начавшиеся сразу после войны Севера и
Юга и продолжавшиеся до самой Великой депрессии, не могли не оставить на
доме свой отпечаток. Когда вскоре после окончания второй мировой войны Клод
Фрейзер, дед Джессики, вступил во владение усадьбой, она представляла собой
просто руины. Ему пришлось потратить несколько лет и десятки тысяч долларов,
чтобы восстановить
Мимозу
со всей возможной исторической и архитектурной
достоверностью. В результате его усилий усадьба превратилась в настоящий
памятник старины, хотя единственными, кто имел возможность любоваться им,
были сами Фрейзеры и самые близкие их друзья, поскольку старый Клод никогда
не был чрезмерно общительным человеком и не испытывал никакой необходимости
выставлять свое богатство напоказ.
Для Джессики
Мимоза
была домом — настоящим, родным домом, в котором прошло
все ее детство и большая часть юности. Она уехала отсюда только тогда, когда
поступила в Луизианский университет в Батон-Руже, но, даже живя в общежитии,
она часто возвращалась сюда, чтобы еще раз ощутить магию старых стен и
вдохнуть прохладный, сырой воздух, который наполнял ее силой и оптимизмом. И
в последние годы, сколько бы времени ни отнимала у нее работа, Джессика
обязательно приезжала в усадьбу хотя бы раз в месяц — на регулярные семейные
встречи — и всегда ночевала в комнате, в которой она спала еще в детстве. За
все прошедшие годы в спальне почти ничего не изменилось — за это ей
следовало благодарить деда, который не любил что-то менять без крайней
необходимости, — и эта до боли знакомая обстановка всегда помогала
Джессике расслабиться и снова почувствовать себя маленькой, всеми любимой
девочкой.
Готовясь к воскресной встрече родственников, Джессика надела приталенное
отрезное платье из плотного акварельно-голубого шелка, подпоясанное тонким
пояском с пряжкой персикового цвета. Длинный и широкий подол его достигал
почти середины лодыжек Джессики — старый Клод Фрейзер любил, чтобы женские
платья имели неглубокий вырез, подчеркнутую линию талии и обязательно
прикрывали колени. И Джессика знала, что дед был вполне способен потребовать
от не угодившей ему гостьи — не говоря уже о родственницах, — чтобы она
либо переоделась во что-нибудь приличное, либо немедленно покинула его дом.
Несколько раз Джессика сама пыталась бунтовать против подобных установлений,
которые казались ей нелепыми и старомодными. Она месяцами не появлялась в
усадьбе, не желая склоняться перед волей деда, но со временем вызов, который
она бросала ему, начинал казаться ей самой глупым и ребяческим. В конце
концов, это был его дом, и он волен был поддерживать в нем тот порядок,
который ему больше нравился. К тому же Джессика по-настоящему любила и
уважала деда и не хотела ссориться с ним по пустякам. Ей ничего не стоило
исполнить это его желание, и она не видела никаких препятствий к тому, чтобы
не пойти ему навстречу.
А вот Арлетта Гэррет, мать Джессики, так и не смирилась с глупыми, как она
считала, требованиями старого маразматика и до сих пор продолжала появляться
в усадьбе в нарядах, которые едва-едва соответствовали представлениям Клода
Фрейзера о приличиях. Впрочем, это касалось только тех случаев, когда она
вообще считала нужным заехать в
Мимозу
на ежемесячный сбор семьи. Таков
был стиль ее жизни: короткие юбки и открытые платья были просто еще одним
жестом в длинной череде совершенных ею вызывающих поступков, включавших,
кстати, четыре неудачных брака и четыре скандальных развода.
Сегодняшним вечером Арлетта надела черное облегающее платье с вырезом, едва
прикрывавшим ложбинку между ее грудей, которое к тому же было на размер
меньше, чем нужно. Подол платья едва доставал ее колен. Только просторный
черный жакет, небрежно наброшенный на плечи, делал ее наряд более или менее
приемлемым, однако большую часть времени Арлетта расхаживала, уперев руки в
бока, чтобы перед жакета разошелся. Лишь убедившись, что ее вызов не остался
незамеченным, она немного успокоилась и села за стол.
Ужин был накрыт по-семейному — на длинном столе, установленном на задней
галерее второго этажа. Приятный прохладный ветерок чуть шевелил углы розовой
льняной скатерти и доносил из сада запах крупных азалий
Джордж Табор
,
смешивающийся с ароматами приготовленных на пару лангустов, запеченной с
медом ветчины, салата из сладкого картофеля, жареных цыплят, тушеной фасоли
и свежевыпеченного хлеба.
Арлетта, сидевшая за столом рядом с Джессикой, наклонилась к дочери и
проговорила своим глубоким контральто, ставшим чуть хриплым из-за слишком
большого количества водки и сигарет:
— Мне нужно поговорить с тобой, золотко. Выйдем в сад, когда все это
закончится?
— Конечно, — кивнула Джессика, принужденно улыбаясь. Она почти
наверняка знала, о чем пойдет речь. Арлетта всегда говорила с ней только об
одном — о деньгах. — Боюсь только, тебе придется немного подождать —
дедушка хотел побеседовать с нами о делах сразу после десерта.
— Ну конечно... — несколько разочарованно протянула Арлетта и,
отвернувшись, заговорила с Ником Фрейзером, сидевшим по другую сторону от
нее. Ник, похоже, слушал ее вполуха; наклонившись над столом, чтобы поддеть
на вилку запеченное яйцо в майонезе, он игриво подмигнул Джессике и состроил
озорную гримасу. Джессика, впрочем, осталась безучастна к этим проявлениям
внимания: она знала, что все это ровным счетом ничего не значит. Ник
заигрывал с ней просто по привычке.
Зубы на дочерна загорелом лице Ника сверкали будто сахарные. Косые лучи
послеполуденного солнца подсвечивали его белоснежную, накрахмаленную
сорочку, которая была почти одного цвета с его выгоревшими на солнце
взъерошенными волосами. Общее впечатление было потрясающим, но так и должно
было быть. Ник был не просто хорош собой — он знал это и всячески
подчеркивал, предпочитая драматический контрастный стиль и в одежде, и в
поведении.
Многие замечали, что Джессика и Ник чем-то
...Закладка в соц.сетях
