Жанр: Любовные романы
Тигрица
...все же решила, что будет гораздо лучше, если Мими Тесс
сядет в главной гостиной, принимая
соболезнования и беседуя со старыми друзьями. В самом деле, нельзя же было
заставлять ее исполнять роль хозяйки в доме,
в котором она не жила Бог знает сколько времени!
Так она и объяснила Зое, которая, нехотя согласившись с ее доводами,
продолжала тем не менее в том же духе.
- Все равно, - решительно заявила она, - Мадлен позорит всю нашу семью. Ктото
должен объяснить ей, что в
обществе не принято надевать на себя модерновое ожерелье из гиацинтов - такое
большое, что им можно удавить мула, -
раньше пяти часов вечера. Да еще на похороны собственного мужа! Кстати, вам не
кажется, что за последнее время Мадлен
изрядно раздалась в талии? Может быть, она беременна?
- Ну перестань же, мам! - возмутился Кейл. Зоя смерила сына мрачным взглядом.
- Ты считаешь, что это невозможно, поскольку Клод лежал больным? Не стоит
обманывать себя - он до старости
оставался похотливым старым козлом. Кроме того, никто не говорит, что это
обязательно должен быть его ребенок.
- По-моему, ма, ты заблуждаешься, - перебил Кейл мать. - Мадлен всегда была,
гм-м... фигуристой женщиной.
- Ты хочешь сказать, задница у нее была широкая?
- Нет, просто она была пухленькой, - настаивал Кейл.
- Ну что ж, будем надеяться, что ты прав. - Зоя с сомнением вздохнула. -
Потому что если Мадлен произведет на свет
своего ублюдка, это будет последней соломинкой.
С этими словами она поглядела на Джессику, и в ее глазах вспыхнуло злобное
удовлетворение.
- Могу себе представить, что скажет по этому поводу Арлетта! - добавила Зоя и
громко фыркнула.
Джессика внутренне содрогнулась. Разумеется, она понимала, что именно Арлетта
потеряет больше всех, если у Клода
Фрейзера появится еще один наследник. С другой стороны, было что-то нелепое и
смешное в том, что у ее пятидесятилетней
матери появится крошечный сводный братишка, который будет приходиться ей,
Джессике, дядей. Впрочем, мысль эта
развлекала ее не больше секунды.
Между тем Зоя, заприметив внизу прошедшего в дом семейного адвоката, поспешно
бросилась в погоню. Джессика
проводила взглядом ее коренастую, неуклюжую фигуру и нахмурилась. Кейл и Мадлен
вместе в саду - эта картина не шла у
нее из головы.
Покосившись на застывшее лицо кузена, Джессика сказала:
- Как мило, что ты вступился за Мадлен.
- Ей и так несладко приходится, - отозвался Кейл мрачно и, отойдя от перил,
оперся плечом о стену дома. - Кроме
того, в ней нет ничего... такого. Ты же знаешь, что она росла в бедной семье; ее
отец получал пособие по инвалидности, а
мать всю жизнь проработала косметичкой в салоне красоты. Я, во всяком случае, не
могу обвинять Мад в том, что она вышла
замуж за богатого человека, когда представилась такая возможность. И, каковы бы
ни были условия сделки между Мадлен и
дядей Клодом, я считаю, что свою часть договора она выполнила до конца.
- Несколько недель назад Мадлен обронила, что дед пишет новое завещание. Ты
не в курсе, что могло измениться? Кейл
покачал головой.
- Наверное, где-нибудь в доме хранится черновик его последней воли, надо
только знать, где искать. Но на твоем месте я
бы не стал волноваться. Мне кажется, все изменения связаны с тем, что он захотел
оставить кое-что и Мадлен. Все остальное
должно остаться как было.
Скорее всего Кейл прав, подумала Джессика. Впрочем, в свое время она это
узнает.
- Удивительно, - снова подал голос Кейл, - что твой Кастеляр по-прежнему
здесь. Я-то думал, что он оставит тебя с
нами, а сам вернется к делам. Похоже, он всерьез воспринял свои обязанности мужа
и зятя.
Джессика издала невнятный звук, который при желании можно было истолковать
как согласие, и огляделась по сторонам.
Рафаэля она увидела внизу, во внутреннем дворе - он как раз беседовал о чем-то с
местным священником.
- Может быть, он хочет поскорее закончить с "Голубой Чайкой", чтобы спокойно
отчалить к себе в Бразилию и больше
к этому не возвращаться? - поинтересовался Кейл.
- Понятия не имею. Он ничего мне не говорил.
В голосе Джессики прозвучали горькие нотки, но сдержать себя она не могла.
Строго говоря, в последние несколько
часов она почти не разговаривала с Рафаэлем. Ей нужно было так много сделать -
позвонить друзьям и родственникам,
заказать гроб, выбрать для деда костюм и галстук, указать могильщикам место на
семейном кладбище и позаботиться еще о
множестве других важных мелочей. Джессика знала, что рано или поздно объяснения
с человеком, который стал ее мужем,
ей не избежать, но боль и обида от его предательства были еще слишком сильны,
чтобы она могла спокойно думать о том,
что она ему скажет.
Кейл сделал вид, будто пропустил ответ Джессики мимо ушей, но в его глазах
промелькнуло удивление.
- Я просто хотел раз и навсегда выяснить у него свое нынешнее положение, -
сказал он. - Если Кастеляр не нуждается
в моих услугах, пусть так сразу и скажет. Это меня не убьет. Честно говоря, я
уже давно подумываю о том, чтобы открыть
свое дело - маленькую фирмочку, которая бы занималась туристскими круизами вдоль
побережья.
- О, Кейл! Что ты такое говоришь? Кейл натянуто улыбнулся Джессике.
- Да, конечно, я тоже буду скучать по тебе, сестренка, но "Голубая Чайка"
значит для меня гораздо меньше, чем для
тебя. Я не собираюсь посвятить ей всю свою жизнь, коль скоро у меня есть и
другие возможности.
Слова Кейла то и дело вспоминались Джессике на протяжении всего дня, и каждый
раз она с грустью думала о том, что
стоило деду умереть, как все начало стремительно и неудержимо меняться. А это, в
свою очередь, только усиливало ее
собственные боль и неуверенность.
К счастью, ей некогда было сосредоточиться на своих переживаниях. Похороны и
все с ними связанное отвлекали
Джессику, не оставляя ей ни одной свободной минуты. Искреннее участие друзей и
соседей, их соболезнования,
проникновенные слова скорби, дружеские объятия и воспоминания о Клоде Фрейзере,
его благородстве и щедрости,
растрогали Джессику до слез, так что под конец она уже не рисковала отходить
слишком далеко от комода, в ящике которого
лежали свежие носовые платки. Несколько раз она с неудовольствием ловила себя на
том, что слишком часто оглядывается,
ища глазами Рафаэля. Как бы там ни было, сознание того, что он где-то рядом, и
его молчаливое одобрение дарили Джессике
новую уверенность в себе, поддерживая ее в самые трудные минуты. Несколько раз,
перехватив ее взгляд, Рафаэль сам
подходил к ней с советом или помогал выпутаться из объятий какой-нибудь дальней
родственницы или знакомой, которая
уже приготовилась проплакать на груди у Джессики весь остаток дня. Она была
благодарна ему за то, что он ничего от нее не
требовал и не давил на нее, но вместе с тем Джессика знала, что вечно это
продолжаться не может. Многое, еще очень
многое должно было измениться после похорон.
Во время заупокойной мессы, которую служили в маленькой часовне при кладбище,
Мими Тесс все-таки разрыдалась.
Это было душераздирающее зрелище, и Джессика едва сдержалась, чтобы не заплакать
самой. Слезы - быстрые и
блестящие, как капельки ртути, - катились по пергаментному лицу Мими Тесс, а
узкие костлявые плечи вздрагивали от
безутешных рыданий. Ее горе казалось Джессике тем более трагическим, что она
хорошо знала, сколько лет - бесконечно
долгих лет, вместивших в себя уязвленную гордость, измену, обиды, гнев,
сомнения, страхи, безумие и отчужденность, -
словно каменная стена или неодолимая пропасть разделили ее бабушку и Клода
Фрейзера, этих двух людей, когда-то
любивших друг друга.
Хрупкая фигура Мими Тесс вдруг расплылась перед глазами Джессики, и она
поняла, что тоже плачет.
И вот все осталось позади. Была прочитана последняя молитва, произнесены
последние прощальные слова, а на крышку
гроба легли последние цветы. Потом гроб вынесли из часовни и опустили в могилу,
и родственники, бросив в отверстую яму
по горсти земли, вернулись в усадьбу, предоставив служащим похоронного бюро
заканчивать свою работу.
Еще через несколько часов была налита и выпита последняя чашка кофе, съеден
последний кусок пирога, и последний из
дальних родственников, распрощавшись, отбыл восвояси. В "Мимозе" остались только
члены семьи, большинство из
которых собиралось провести здесь ночь, ибо возвращаться в Новый Орлеан и
Лафайетт было слишком поздно.
Острое желание сбежать от всех сочувствующих и сокрушавшихся выгнало Джессику
из дома. На сад уже опустились
безмолвные фиолетовые сумерки, но темнота не была ей помехой, ибо Джессика знала
здесь каждый камень и каждое
дерево. Пройдя старый сад насквозь, она свернула на тропинку, которая вела к
кладбищу. На кладбище было уже безлюдно, и
свежий могильный холм был заботливо обложен свежим дерном и завален цветами.
Прохладный морской ветер с залива бережно раскачивал кроны дубов и кедров,
росших по периметру заржавленной
чугунной ограды кладбища, и негромко шелестел лентами и хвоей венков, стоявших
на проволочных подставках.
Наклонившись к могиле, Джессика взяла на память одну из желтых роз, лежавших в
ее в изголовье, и выпрямилась, вертя
цветок в руках.
Она чувствовала себя так, словно из ее жизни безвозвратно ушло что-то важное,
что-то, что поддерживало и направляло
ее. Как странно было думать о том, что из мира ушел единственный человек,
который осуждал ее опрометчивые поступки и
ругал за ошибки. У нее не осталось никого, кто хвалил бы ее за удачи или просто
стоял за спиной. Никого, кому бы она могла
доверять...
- Можно мне разделить с тобой вечность, Джесс? Ты не возражаешь?
Джессика резко повернулась. Она думала, что она здесь одна, и раздавшийся за
спиной низкий, глухой голос, который она
в задумчивости не узнала, напугал ее. Но это оказался всего-навсего Ник. Засунув
руки глубоко в карманы, он медленно
приближался к ней, и по лицу его блуждала странная, невеселая улыбка.
Брови Джессики удивленно приподнялись, и Ник это заметил.
- Мне хотелось бы, чтобы когда-нибудь меня тоже похоронили здесь, - пояснил
он. - И, поскольку ты в конце концов
станешь здесь хозяйкой, я хотел попросить, чтобы ты зарезервировала за мной
местечко.
Он не шутил, и Джессика спросила:
- Но... почему?..
Ник отвернулся и поглядел туда, где за оградой, за могучими столетними
дубами, колыхалось невидимое в темноте море
зеленой травы, протянувшееся от шенье до самого залива.
- Здесь так тихо и спокойно. - Он пожал плечами и снова повернулся к ней. - Я
знаю, ты позаботишься обо мне.
Кроме того, я всегда чувствовал себя так, словно здесь мой родной дом, и другого
у меня нет. И мне хотелось бы, чтобы
здесь у меня был свой кусочек земли, хотя бы он и был размером три на шесть
футов.
Джессика пристально всмотрелась в его лицо и увидела в чистых голубых глазах
Ника такую неподдельную искренность
и боль, что у нее с новой силой защемило сердце. Что ж, решила она, пусть коекому
из домашних это не понравится, но им
придется с этим смириться.
- Почему бы нет? - сказала она и неожиданно для себя улыбнулась Нику.
- Я знал, что ты поймешь. Ты всегда понимала меня лучше, чем кто бы то ни
было.
Налетевший порыв ветра взъерошил его мягкие, выгоревшие на солнце светлые
волосы, а поднятый воротник куртки
затрепетал у плеча словно крыло чайки. Ник чуть поежился, и Джессика, наклонив
голову, спросила:
- Надеюсь, это место тебе понадобится не скоро?
- Бог мой, конечно, нет! Просто я подумал, что нет ничего плохого в том,
чтобы утрясти этот вопрос... заблаговременно.
Это верно, подумала Джессика, поворачивая к дому. Все вопросы лучше решать
заранее.
Ник, однако, не двинулся с места и по-прежнему стоял, глядя на могильный
холмик у своих ног. Когда Джессика
вопросительно оглянулась на него, он сказал:
- Он был упрямым и вздорным старикашкой со скверным характером, но он был
справедливым человеком. Этого у него
не отнимешь.
- Почему ты так сказал? - Джессика даже остановилась.
- Ему с самого начала не следовало брать меня к себе. И когда он вышвырнул
меня вон, он поступил правильно. И все
же иногда мне очень хочется... - Ник не договорил, и Джессика увидела, как
крепко сжались его губы.
- Что?
- Так, ничего особенного. - Ник поднял голову и повернулся к ней. - Идем в
дом, - сказал он. - Собственно говоря,
я специально шел за тобой - адвокат собирается огласить завещание.
- Ты шутишь! - воскликнула Джессика, не веря собственным ушам.
- Нет.
- Но почему?.. Ведь деда едва-едва успели похоронить. Неужели у него не
хватает такта, чтобы не спешить с
формальностями?
- По правде говоря, я думаю, что это твоя тетка Зоя мутит воду. По-моему, она
еще вчера обо всем договорилась с
адвокатом. Впрочем, Геберт говорит, что он все равно хотел собрать вас вместе,
пока вы не разъехались по своим медвежьим
углам.
- Ну прямо как в кино! - едко заметила Джессика. Сама она думала, что все
будет так, как предполагала накануне
Арлетта. Согласно ее плану она и Джессика должны были отправиться к адвокату в
контору только в конце будущей недели,
чтобы спокойно, без помех обсудить с ним последнюю волю покойного. Меньше всего
Джессике хотелось, чтобы завещание
деда было оглашено сегодня, в присутствии всех заинтересованных лиц, ибо она
предвидела, что за этим неизбежно начнутся
трения и взаимные упреки, которые вполне могут кончиться крупным семейным
скандалом.
- Держись, Джесс, - подбодрил ее Ник, сверкнув зубами. - Закон штата Луизиана
предельно точен и сух, когда речь
идет о завещании. Как ты думаешь, будет очень жарко?
Джессика не ответила. Ник и сам понимал, что без обид дело не обойдется.
Энсон Геберт ничем не напоминал сухого и чопорного служителя закона. Он был
лыс, круглолиц и полон и постоянно
вытирал потное лицо смятым носовым платком. Джессика знала, что по характеру он
человек скорее мягкий и сердечный,
что он любит вкусно поесть и питает слабость к утиной охоте. Кроме того, адвокат
был примерным семьянином: пятеро его
сыновей уже учились в университете штата, а он по-прежнему, не пропуская ни
одной субботы, водил свою
сорокапятилетнюю жену в дансинг или в кафе.
Его отношение к своим профессиональным обязанностям было весьма своеобразным.
Для Энсона Геберта закон являлся
святыней, но это не мешало ему трактовать его отдельные положения, сообразуясь с
понятиями справедливости и - в
редких случаях - со своими представлениями о дружбе. И хотя толстяк любил
поговорить, более надежного человека в том,
что касалось чужих секретов, трудно было себе представить. Все это позволяло
ему, по его собственному признанию, крепко
спать по ночам, не мучаясь угрызениями совести.
И все же сегодня Энсон Геберт нервничал, пожалуй, больше обычного.
Дождавшись, пока все рассядутся вокруг
длинного стола в гостиной, он достал конверт с завещанием и стал читать, и
Джессика заметила, что листы бумаги дрожат в
его руках. Да и речь адвоката была, против обыкновения, торопливой и невнятной,
словно он торопился выложить все и
покончить с этим неприятным делом до того, как кто-нибудь сообразит, что,
собственно, он сказал.
Суть завещания, впрочем, была очевидна. Первая жена Клода Фрейзера Мария
Тереза Фрейзер, урожденная Дьюколетт,
должна была и дальше получать свое нынешнее содержание и прочие выплаты из
специального попечительского фонда,
учрежденного Клодом Фрейзером после развода. Вдова Клода Фрейзера, Мадлен Кимбол
Фрейзер, получала пожизненное
Закладка в соц.сетях
