Жанр: Любовные романы
Порочный ангел
...можности
убежать по-другому, так же быстро и незаметно.
Дорогая Мейзи, она даже не удивилась, увидев Элеонору на пороге ранним утром. Она все
выслушала, поразилась скудности пожитков Элеоноры, собранных для путешествия по океану, и сразу
кинулась искать для нее подходящую одежду. Элеонора противилась, говорила, что ей неважно, как она
выглядит, но Мейзи не слушала. Видя, с какой искренностью подруга желает ей помочь, и слушая, как
она обвиняет военных в жадности, Элеонора не осмелилась сказать про платья, оставшиеся в шкафу в
особняке. Она не могла заставить себя взять их, даже понимая, что Гранту они совершенно не нужны, а
ей бы очень пригодились. Все из-за болезненной гордости, но эта гордость была ее единственной
поддержкой, и Элеонора не собиралась от нее отказываться.
Отнесясь к ее поведению прошлой ночью как к молчаливому согласию, он даже не попытался
запереть ее. Кстати, она бы не возражала преодолеть это препятствие для осуществления своего плана.
Но Грант поцеловал ее, повернулся и ушел, как всегда. Вцепившись в подоконник, она наблюдала, как
он исчезает из виду, затем сразу стала собираться. Но это было еще не все. Обнаружив, что ее нет дома,
Грант явился к Мейзи и начал стучать в дверь с такой яростью, что актриса затрепетала. К тому времени
Элеоноры уже не было в ее доме. Мейзи нашла ей место у никарагуанки, матери ребенка, которому
помогли медицинские сестры из Гваделупы во время тифа.
Мейзи сказала Гранту, что не видела Элеонору. Она высказала ему свое возмущение по поводу того,
как он обходился с ее подругой, а затем с радостным злорадством сообщила, что Элеонора уехала из
Гранады верхом в сторону транзитной линии на Калифорнию. Актерский опыт Мейзи помог, Грант
поверил ей и поспешно удалился, даже не поблагодарив за сообщение.
Мейзи с видом человека, отдавшего должное дьяволу, рассказала Элеоноре, что Грант даже не
упомянул имени Невилла. Она созналась, что почти ожидала, что полковник потребует выдать
Элеонору как подозреваемую в соучастии на покушение. Но или слишком озабоченный ее
исчезновением, или поверив россказням Мейзи, или потому, что его просили не втягивать Мейзи и
Джона в дело о заговоре, он не задавал вопросов о Невилле. Мейзи хорошо укрыла Невилла и, хотя не
разделяла его намерений и взглядов, в память о давней дружбе не могла сдать его властям: ведь ему
грозил расстрел. Именно Мейзи настояла, чтобы Элеонора села и написала записку Дону Эстебану де
Ларедо. Она возбудилась от хорошей новости как ребенок и, называя Элеонору при каждой
возможности графиней, никак не разделяла ее нежелания поторопиться получить наследство. Поискав
бумагу и перо, Мейзи вручила их Элеоноре с угрозой, что, если та не сможет, она напишет сама.
Поморщившись при виде ярко-зеленых чернил, Элеонора смирилась и поспешно написала письмо,
скрепив его зеленой печатью и отправив по адресу Дона Эстебана, который ей дали, прежде чем она
передумала.
Ответ принес посыльный в ливрее. Это был банковский документ, по которому ей выдавался
небольшой аванс в счет наследства. При виде бумаги у Элеоноры широко раскрылись глаза. К тому же
ей вручили расшитый гарусом кошелек с деньгами. Их оказалось столько, что с лихвой хватило бы на
полгода безбедной жизни.
Элеонору одолевали недобрые предчувствия перед путешествием, хотя деньги ее немного
успокоили. Когда они с Мейзи стояли возле озера, Элеонора попыталась заставить подругу взять часть
денег, чтобы расплатиться за платье для путешествия. Но та отказалась наотрез, со смехом толкнула ее
в лодку и воскликнула:
- С богом! - В устах Мейзи это прозвучало очень комично.
Когда лодка отплыла на расстояние, безопасное для выстрела, гребцы отпустили весла и начали
поднимать паруса из тонкой, хлопающей на ветру ткани. Ветер надул паруса, и они поплыли быстрее.
Огни Гранады казались отсюда полукругом упавших звезд. Кроме тихого говора мужчин, плеска воды о
борт лодки и скрипа уключин, ничего не было слышно. Вдруг один из мужчин воскликнул, указывая в
сторону города. Обернувшись, Элеонора увидела взметнувшийся в небо огненный шар, который начал
падать, рассыпаясь оранжевыми искрами. За ним последовали еще и еще, расцвеченные голубым,
красным, зеленым. Мириады золотых тлеющих угольков светились в ночи, вспыхивая и тут же исчезая.
Все это походило на волшебство. Пиротехника была заказана Ниньей Марией для церемонии
возведения Уильяма Уокера на пост президента Никарагуа. Интересно, там ли она сейчас, или кто-то
другой организовал празднество? Но теперь Элеоноре уже было это неважно, дело сделано,
инаугурация закончена. Маленький генерал победил с триумфом. Его дело завершилось успехом.
Теперь пришло время праздновать победу, возвращаясь в Дом правительства, есть, пить, танцевать.
Время для фалангистов радоваться, смеяться, поздравляя друг друга от избытка чувств.
Но для нее это уже не имело значения. Элеонора рассталась с прежней жизнью. Она решительно
повернулась спиной к огням, смотря вперед. Странно, какая черная ночь и как неподвижна поверхность
озера, только туманные очертания возвышающихся пиков вулканического острова Ометепе
проглядывали в темноте.
Под июльским солнцем в Новом Орлеане было так же жарко, как в той стране, откуда приехала
Элеонора. Воздух казался еще неподвижнее, чем в Гранаде. Блеск крыш слепил глаза, плакаты в черных
рамках на каждом углу сообщали о жертвах желтой лихорадки. Зато здесь не было солдат в красных
рубашках, маршей, команд, грохота повозок с амуницией. На улицах не слышалась испанская речь, а
владельцы магазинов, уличные торговцы, хозяева и их слуги приветливо улыбались.
Элеонора распрощалась с бывшим майором Кроуфордом на пристани. Она честно призналась себе,
что он скрасил ей путешествие. Когда они плыли по озеру к Сан-Карлосу, майор держался сдержанно,
не нарушая ее скорби о брате, боясь вызвать яростное презрение, которого он заслуживал. В СанКарлосе
их лодка встала у берега. Трапа не было. Видя, что Элеонора не знает, как ей сойти на берег -
прыгнуть через полосу воды или ступить в грязь, он поднял ее на руки и вынес на берег, отпустив, как
только она коснулась земли. Когда Элеонора тихо поблагодарила его, Кроуфорд отвернулся, но лед был
сломан.
Они плыли по реке Сан-Хуан до Атлантики, и нет ничего удивительного в том, что они проводили
время вместе. Это избавляло их от попыток окружающих завести разговор. Они оба путешествовали
под фальшивыми именами и не хотели делать усилий, выдумывая что-то о себе. Похожая ситуация
сложилась и на океанском пароходе, когда они из Сан-Хуан-дель-Норте двинулись дальше. Сложнее
было лишь потому, что пассажиров стало больше и приходилось обедать за длинным столом в общем
салоне. Элеонора плыла в отдельной роскошной каюте. Первую ночь на море она крепко спала и
проснулась только к полудню, проспав почти сутки. Невыносимое напряжение последней недели
наконец отпустило ее, и ей все время хотелось спать. Элеонора открыла глаза, только когда снова
взошла луна.
Надо сказать, что гулять по палубе с галантным кавалером не так уж неприятно, кроме того, он
ограждал ее от слишком назойливых приставаний. Кроуфорд сообщал им, что она недавно потеряла
мужа и у нее нет сил на светские беседы. Но ей не очень понравилось, когда попутчики начали
обращаться к ней как к графине. Невилл признался, что по секрету оказал ее каютному стюарду, кто она
и что она путешествует инкогнито, думая, что стюард станет лучше обслуживать ее. Скоро это стало
известно всем. Кроуфорд очень сокрушался, что стюард проболтался, и элегантно извинился за
содеянное. Во время путешествия он не раз пытался покаяться в своем предательстве в Гондурасе. Но
Элеонора оставалась непреклонна. Она не могла избавиться от чувства, что все в его действиях было
намеренным, хотя не могла понять причины. Элеонора хотела бы проникнуться к нему и даже поверить,
что он всего лишь пешка в игре Вандербильда. Невилл объяснял, что попал под действие сил, более
мощных и опасных, чем ожидал. Он не сожалел и о провале плана убийства Уокера, хотя она думала
иначе. Элеонора делала вид, что верит Невиллу, его переживаниям и понимает его. При всем внимании
к ней, Невилл не предпринял попыток получить разрешение входить в каюту Элеоноры. Такая
осторожность с его стороны была вполне обоснованна. Он не забыл о ее статусе любовницы Гранта и,
видимо, как и другие, размышлял о ее отношениях с Луисом, когда они вместе бежали из Гранады. Но
ни словом, ни жестом он не дал ей понять это. Невилл не оставался равнодушным к ее чарам, о чем
свидетельствовал его взгляд, его прикосновения, когда он шел рядом, интонации его голоса. Без всякого
тщеславия Элеонора подозревала, что он хотел бы стать ей полезным. Кроуфорд избрал тактику
терпения, ожидая, когда она сама захочет повернуться к нему. И если Элеонора не ошибалась в своих
догадках, она не могла не оценить его деликатность.
С пристани Элеонора направилась в отель "Сент-Луис", где под холодным недоверчивым взглядом
клерка подписала регистрационный лист своим полным именем и титулом. Результат, на который она
вряд ли надеялась, превзошел все ожидания. Отношение к ней служителей отеля стало совершенно
иным. Невилл оказался прав.
На следующий день она отправилась к портнихе и продавцу галантерейных товаров, заказала платье
в черно-сером и бледно-лиловом тоне, что соответствовало ее состоянию и настроению. После этого
она купила шляпки, шарфы, шали, кружевные перчатки и дюжину других мелочей, но без колебания
отказалась от мантильи, которую ей настойчиво предлагали как последний крик моды. Элеонора
приобрела новый кринолин и целый набор отделанных кружевами нижних юбок, корсаж, панталоны -
на первое время, а остальное нижнее белье и сорочки заказала в монастыре - из шелка и батиста, с
тонкой вышивкой монахинь, точно такое же, как ее мать и бабушка носили в свое время, а также
комплект черного белья, вышитого серыми атласными нитками.
Первое из ее пышных одеяний доставили очень скоро - платье из серого батиста, украшенное
рядами белых кружев, черную шляпку и кружевной зонтик. В таком роскошном наряде, с новым
серебряным ридикюлем, где лежали кошелек, веер и визитная карточка, Элеонора вышла, наняла
экипаж и поехала к дяде Наркисо и его сыну Бернарду в свой старый дом на Роял-стрит. Дворецкий,
открывший на звонок, попросил подождать в библиотеке и положил на серебряный поднос ее визитную
карточку с гербом и именем графа де Ларедо. Дядя вышел приветствовать ее, широко раскинул руки и
провел в салон. Бернард поднялся, поклонился с натянутой улыбкой, будто радушие стоило ему
слишком больших усилий, и повторил предложение своей жены отведать миндального ликера.
Родители его жены устроились на диване и принялись расспрашивать. Элеонора отвечала или строго,
или язвительно, с улыбкой уклоняясь от неприятных вопросов, и старалась стоически выдержать эту
церемонию. В конце визита она получила приглашение к ужину, который, предположительно, будет не
слишком веселым, поскольку она в трауре. Приняв приглашение с благодарностью, Элеонора ушла с
мрачным чувством удовлетворения: первый выстрел в битве за восстановление прав на дом бабушки
сделан.
Хотя Новый Орлеан казался на первый взгляд тихим и мирным городом, интерес к военным успехам
Уильяма Уокера был больше, чем когда-либо. Поэтому, узнав, кто такая Элеонора, газеты занялись ею.
Рассказ о новоорлеанской красавице из известной семьи, побывавшей так близко к линии фронта,
превратился в легенду о том, как ангел милосердия явился к американцам в Никарагуа, потом вернулся
назад вдовой испанца из благородного семейства. Это казалось так романтично, что никто не остался
равнодушным. А то, что Элеонора овдовела в войне, вызывало не меньший интерес, чем полученное ею
наследство.
Комнату Элеоноры в "Сент-Луисе" осаждали торговцы, предлагая товары, начиная от парфюмерии и
ювелирных украшений до экипажа с лошадьми. Когда она выходила из отеля, люди указывали на нее, а
толпы мальчишек бежали следом по улицам, оспаривая друг у друга честь нести ее покупки.
После первого такого случая Элеонора решила, что неразумно ходить без сопровождения. Поэтому
она отправила записку дяде с просьбой прислать ее старую няню. Дядя тут же отпустил старушку и, как
цинично заметила про себя Элеонора, не без удовольствия, так как освободился от расходов на ее После того утра Невилл стал частым гостем. Он рассказывал ей о ходе войны в Центральной
Америке, о деталях, умалчиваемых прессой. В конце лета он сообщай ей о приближении армии
Гватемалы, Гондураса и Сальвадора. В конце ноября Коста-Рика была готова снова вступить в бой.
Потом пришло сообщение, что Уокер будет охранять транзитную линию, по которой к нему должно
прийти подкрепление для эвакуации из Гранады. Не желая оставить город в качестве крепости для
союзных сил, он возложил командование на своего верного соратника с отрядом в триста человек и дал
приказ разрушить город.
Союзники атаковали горящий город, пытаясь ворваться и остановить разрушения. Их отбросили
назад, но затем армия Гватемалы; собрав силы, захватила церковь Гваделупы. Оставшийся в Гранаде
полковник отбил церковь, но его бойцы, а также сотни детей, женщин, раненых оказались запертыми в
церкви и девятнадцать дней держались, питаясь кониной и воловьим мясом, доедая остатки муки и
кофе. Вокруг лежали погибшие, их не могли похоронить. Ужасный смрад, разложение вызвали холеру.
К тому же желтая лихорадка, солнечные удары могли погубить многих защитников, прежде чем их
вызволят. Затем, двенадцатого декабря, примерно двести пятьдесят новых рекрутов и опытные
ветераны, готовые помочь, высадились ночью на берегу озера с парохода "Вирджин" выше Гранады.
Они взяли штурмом баррикады, соединились с находившимися в церкви и вывезли их на судне. А
позади остались дымящиеся руины города. Разорванное знамя трепетало на ветру, на нем виднелось:
"Здесь была Гранада".
В течение нескольких дней о погибших не сообщали ни слова. Люди выстраивались возле здания
редакции "Крещент" в надежде что-то узнать о мужьях, сыновьях, братьях, ушедших колонистами в
Никарагуа. Элеонора ждала вместе с другими. Дрожащими руками она взяла газетные листы,
пробежала глазами список с двумя сотнями имен. Гранта среди них не было. Она вздохнула, и ее глаза
наполнились слезами, когда она прочла ниже, где были женские имена: "Мейзи Брентвуд Барклей,
умерла от желтой лихорадки, героически ухаживая за ранеными и детьми, окруженными в церкви
Гваделупы".
Следующие месяцы превратились для Элеоноры в сплошное ожидание: ожидание вестей из
Никарагуа, ожидание рождения ребенка. По мере того как шли недели, интерес к ее сенсационному
появлению стал угасать и вменяться другим - более волнующим - скандалом.
После рождества Элеонора перестала выходить на улицу из-за беременности. Она приводила в
порядок старый дом, готовя его для новой жизни, шила вещи для ребенка, прислушиваясь к голосам
мальчишек - уличных торговцев газетами. Посланный слуга приносил газету с еще непросохшей
типографской краской.
Хороших новостей не было. В начале января противник заблокировал реку Сан-Хуан и перерезал
пути снабжения армии Уокера, и, пока в Новом Орлеане молодые повесы в карнавальных костюмах и с
флагами веселились на празднике Марди Грае, Уокер и его люди сидели почти без еды и амуниции,
готовые лицом к лицу встретиться с объединенными силами Коста-Рики, Гватемалы, Гондураса и
Сальвадора. В армии Уокера осталось меньше тысячи человек. Против них выступали силы,
превосходившие их в двадцать раз. Перед лицом такой грозной опасности началось дезертирство,
подрывающее и без того истощенные силы фаланги.
Как говорил Невилл, Вандербильд был виновником многих бед Уокера. Он нанял и экипировал
команду профессиональных солдат, направил их в Центральную Америку, хорошо платил и обещал
миллионные займы, ради того чтобы их хорошо принимали гордые темпераментные
латиноамериканцы. Они сумели заблокировать реку и объединить разрозненные армии в единую
мощную силу. К тому же он убедил лидеров союзников, что не слишком мудро доводить войну до
смертельного исхода. Поэтому арестованным дезертирам было предложено бесплатно отправляться
домой на кораблях Вандербильда.
Весна была наполнена тревогами - армия авантюристов снова и снова отражала атаки врага. В
апреле все американские женщины и дети, остававшиеся с Уокером в Ривасе, были взяты под защиту
моряками военного шлюпа Соединенных Штатов "Сайта Мария", который два месяца находился у
берега. Они понимали, что это конец.
Для Элеоноры час ожидания оказался еще ближе. Вечером девятого апреля она еле добралась до
кровати, а среди ночи проснулась от первых схваток. Перед зарей, задолго до того, как появился доктор,
она родила с помощью няни прекрасного, здорового, хорошо сложенного сына. Мир сузился до стен
спальни и колыбели возле кровати. Она не принимала гостей, ее не интересовали новости. Все ее время
и мысли были посвящены заботам о ребенке.
Он такой маленький, беспомощный и бесконечно уязвимый. Единственное, что для нее было сейчас
важно, - его безопасность и комфорт. Когда Элеонора лежала рядом с теплым тельцем сына, она
чувствовала, что волны любви, нахлынувшие на нее, столь сильны, что переходят порой в болезненный
страх. Через месяц мальчика крестили дома. После долгих размышлений она назвала его Чарльз Майкл
де Ларедо Виллар. Когда Элеонора, улыбаясь, вытирала воду с личика ребенка, она дотронулась до
медальона Святого Михаила, который повесила ему на шею. Луис разрешил бы еще раз
воспользоваться его именем как защитой. Ребенок родился через девять месяцев и две с половиной
недели после смерти Луиса, что вполне соответствовало срокам. Дети часто рождаются немного
позднее ожидаемого. Но связанные с этим юридические формальности ее ничуть не заботили - она не
собиралась никому ничего доказывать. Элеонора решила именно так, несмотря на попытки Невилла
убедить ее воспользоваться преимуществами, открывавшимися для ее сына, и сообщить семье де
Ларедо о рождении наследника.
Невилл, хотя его и не приглашали, появился в момент крещения с традиционной серебряной чашей и
платой священнику на дне коробки из-под засахаренного миндаля. Он сыграл роль крестного отца
мальчика, и после этого невозможно было не пригласить его на семейный обед. Дядя Наркисо, который
вопреки протестам сына собирался явиться на обед, отклонил предложение стать крестным отцом,
объяснив, что не может себе этого позволить, и в конце концов вообще не пришел. Так что Элеонора
была благодарна Невиллу, что праздник не расстроился вконец. Он пробыл недолго, поскольку во время
послеобеденного кофе вошла няня и объявила, что сын плачет и требует мать.
Элеонора проводила Невилла к выходу. Взявшись за ручку двери, он спросил:
- Я полагаю, вы уже слышали новости?
- Нет, а что? - спросила Элеонора отсутствующе, целиком поглощенная криком, доносившимся из
спальни наверху.
- Об окружении и капитуляции.
Она насторожилась.
- Расскажите мне, - попросила она, и голос ее зазвенел, как натянутая струна.
- После переговоров с командиром судна "Сайта Мария" Девисом Уокер и его люди сложили
оружие.
- Когда?
- Первого мая. Они и их офицеры доставлены в Панаму на борту американского судна. Они
появятся здесь, в Новом Орлеане, со дня на день.
Пароход, привезший домой Уильяма Уокера, пришвартовался 27 мая 1857 года. Люди толпились,
теснили друг друга на пристани и на улицах, ведущих к ней. Экипаж Элеоноры остановился, и только с
помощью непристойных слов и ударов кнута, от которых лопались барабанные перепонки, ее кучеру
удалось проложить путь к удобному месту, откуда она могла, не выходя из экипажа, наблюдать за
происходящим.
При виде красных кителей с золотыми пуговицами и бахромой, сверкавшей на солнце, у Элеоноры
сдавило горло. Ей пришлось сильно напрячь зрение, чтобы выделить маленькую фигурку генерала,
похожего на черную птицу в своем темном сюртуке. А за ним она увидела Гранта - стройного, с
угрюмым изможденным лицом, - таким, как когда он был ранен в плечо. Он оглядел толпу, и, когда
его взгляд упал на экипаж, Элеонора откинулась назад, хотя была уверена, что он не сможет разглядеть
ее.
Увидев Уокера, толпа восхищенно и восторженно взревела, точно он явился победителем, а не
побежденным. Раздавались крики "ура!", в воздух летели шляпы. Мальчишки вопили и визжали, а
дамы аплодировали. Дюжина мужчин ринулась вперед после того, как улыбающийся президент
Никарагуа двинулся к трапу. Они подняли его на плечи и понесли через толпу к экипажу. Офицеры
пробирались следом. В сопровождении основной группы поклонников экипаж двинулся к отелю "Сент
Чарльз".
Даже после этого Уокеру не дали отдохнуть. Люди стояли у отеля, приветствуя его появление. Он
был вынужден дважды выступить перед толпой, прежде чем она стала расходиться.
Те, кому не удалось услышать его речь, смогли узнать ее содержание через два дня. На большом
митинге на Кэнал-стрит Уокер, стоя между американским флагом и собственным, краснозвездным,
говорил два часа. Его потное лицо блестело в свете газовых фонарей. Он хвалил мужество и силу своих
людей, тепло и гостеприимство простых людей Никарагуа, которых, как он считал,
облагодетельствовал. Потом осудил тех, кого считал виноватым в поражении. Он ругал тираническую
мощь Вандербильда, близорукость президента Бучанана, не пришедшего на помощь, намекал на взятки
в официальном Вашингтоне, критиковал командира Чарльза Дениса, главного офицера на судне "Сайта
Мария", считая, что он продал фалангу на переговорах с центрально-американскими союзниками,
обвинял командиров за отказ транспортировать его оставшихся людей в Панаму, вынудив их
добираться самостоятельно до дому. Досталось и Моргану с Гаррисоном, которые не сумели пробиться
через блокаду с дополнительными силами и продовольствием в фалангу.
Стоя в толпе с няней, взволнованно тянувшей ее за рукав и настаивавшей, чтобы она ушла, Элеонора
не смогла услышать всю пылкую речь Уокера, но и то, что успела, ее разволновало. Едва ли этот
человек извлечет пользу из своего опыта, но его страстная самокритика указывала на то, что он в
здравом уме. Всегда неприятно лишиться победы, которая уже плыла в руки. Уокер, казалось, очень
устал, и лучше бы ему подождать, поразмышлять прежде чем оправдываться в своем поражении.
Последние слова еще больше убедили в этом Элеонору. Уильям Уокер заключил свою речь клятвой
вернуться в Никарагуа, как только будут подготовлены люди и ресурсы. Она стояла, ошеломленная
таким заявлением, а няня схватила ее за руку и потянула, бормоча под нос что-то вроде того, что ее
хозяйка с ума сходит по военной форме, что она не может остановить мамзель, потому что слишком
стара, но она знает, что маленький мсье Майкл должен получить все, что ему полагается, прежде чем
его мамаша убежит на бал к военным джентльменам.
Событие, о котором говорила няня, - прием и бал в честь Уокера - должно было состояться в
бальном зале отеля "Сент Чарльз" и стать главным праздником весеннего сезона, на который
приглашалось несколько сотен гостей, включая губернатора штата Роберта Уиклифа, баронессу
Понталба и представителей лучших креольских и американских семей.
Для такого события Элеонора заказала платье из белого тюля, глубокий вырез которого, рукава и низ
широкой юбки были отделаны атласной белой лентой. К груди она приколола свежие красные розы с
серебристыми листьями, а под ними от плеча до талии предполагалось закрепить красную с белым
ленту с медалью "За доблесть", с золотой звездой Уокера на черно-красной ленте. Она разделила
волосы на прямой пробор и собрала локоны на затылке, прикрепив за ухом бутоньерку из крошечных
розовых бутонов. Красные розы - дань Уокеру - не шли к ее волосам, но странное дело - они словно
скрадывали медный блеск волос, оставляя лишь благородное сияние недавно отчеканенных золотых
монет. Платье Элеоноры слегка напоминало другое, оставшееся висеть в шкафу в особняке. Но кто
знает об этом, кроме нее и еще одного человека, который купил его для нее?
- Графиня де Ларедо.
Для Элеоноры ее имя, произнесенное на фоне тихого шипения газа в люстрах и вежливого шепота
голосов, прозвучало как боевой клич. Она не обращала внимания на повернувшиеся к ней лица, когда
подавала руку Уильяму Уокеру и приветствовала его с должной почтительностью.
Слабая дрожь пробежала по его пальцам, но лицо не выдало удивления, когда его серьезные глаза
остановились на ней, а потом на медали, которую она надела, и опять вернулись к чистому взгляду ее
зеленых глаз.
- Вы хорошо выглядите, Элеонора, - спокойно сказал он. - Приятно видеть вас снова.
- И вас, сэр. Я думала обо всех вас последние месяцы.
- И мы о вас тоже, - ответил он.
Времени больше не было, толпа сзади напирала, и, отойдя в сторону, она глубоко вздохнула. Он не
обвинял ее. Ничто в его поведении не указывало на то, что он знает причину ее нового имени. Ей
показалось, что своими последними словами он пытался что-то сообщить ей, но потом она вспомнила о
его привычке на торжественных церемониях говорить о себе во множественном числе.
Элеонора принялась задумчиво бродить по залу, рассматривая цветы, букеты роз и жасмина на
постаментах, красные и черные ленты, увивавшие люстры и стены, маленькие розетки из тонких
ленточек. Столы для ужина были сервированы знаменитым золотым сервизом отеля. В зале
присутствовало несколько пожилых аристократок - подруг ее бабушки, с которыми она была едва
знакома. Она увидела двух соучениц из монастырской школы, тотчас забросавших ее вопросами не об
Уильяме Уокере, а о семье ее титулованного мужа. Если бы они знали о ребенке, они бы расспрашивали
и о нем, но она не собиралась раскрывать тайну его рождения и связанное с этим наследование титулов
Луиса. А вот увидеть грубого, но сердечного полковника Томаса Генри было для нее глотком свежего
воздуха. Разговаривая с ним, Элеонора заме
...Закладка в соц.сетях
