Жанр: Любовные романы
Безрассудное сердце
...ня со мной, да?
— Знаешь, бывало и повеселее, — подтвердил Дэвид. — Только ты
самая красивая. Понимаешь, Анна, иногда стоит рассказать. Сразу становится
легче.
— Нечего рассказывать, — покачала я головой. — Правда.
Так оно и была. Тень ушел, и никакие мои слезы не верну! его обратно. А тем
временем рядом со мной был мужчина, который любил меня и хотел на мне
жениться, и я понимала, что буду дурой, если упущу его.
Я уже готова была сказать Дэвиду, что стану его женой, если он все еще этого
хочет, как вдруг заметила вдали какое-то движение. Через несколько минут
точка превратилась в черную полосу, которая, как змея, переползала с одной
горы на другую. Прежде чем я успела что-то сообразить, Дэвид схватил меня за
талию и забросил на спину Нелли.
— Скачи, Анна! — крикнул он, вскакивая на своего коня. —
Домой!
Я что было силы стукнула Нелли, и она потрусила, не перетруждая себя, пока
Дэвид не наподдал ей еще. Тогда она перешла в галоп. Мы мчались домой. Как
только Нелли начинала отставать, я била ее пятками, отчаянно молясь про
себя, как бы она не подвернула ногу.
Никогда еще мой дом не казался мне таким далеким. Взглядывая через плечо, я
видела, что индейцы гонятся за нами. Их разрисованные лица были словно из
ночного кошмара.
Мы уже почти доехали, когда Нелли все-таки споткнулась. Сердце у меня ушло в
пятки. И крикнув:
Господи, помоги!
, я расплакалась от счастья, потому что
Нелли не упала, а мужественно потащилась дальше. Она была вся в желтой пене
и сердце у нее билось как бешеное, когда мы наконец оказались под защитой
родных стен.
— Индейцы! — крикнул Дэвид.
Соскочив с коня, он торопливо закрыл тяжелые ворота. Из дома выбежали папа и
Хоби Браун, на ходу проверяя свои ружья. Папа сунул Дэвиду винтовку и пули,
и мужчины полезли вверх по лестнице. Я еще слышала, как папа сказал:
— Берегите каждый патрон.
Я же отвела наших с Дэвидом лошадей в конюшню и, оставив их там не
привязанными, тоже взялась за винтовку. Зарядив ее, я встала рядом с папой.
— Уходи отсюда, — коротко бросил он мне. — Иди в дом и сиди
там с мамой.
— Мама тоже идет. Смотри!
У папы потемнело лицо, когда он увидел на лестнице маму, нагруженную ружьем,
простынями и тремя флягами с водой.
— Черт побери, Мэри, здесь не место для женщин, — прикрикнул было
на нее папа, но она успокоила его одним только легким движением руки.
— Не глупи, Сэм Кинкайд. Это наш дом тоже, и мы будем за него сражаться
рядом с тобой.
У папы появилось упрямое выражение в глазах, но у нас не было времени на
споры. Индейцы, подняв пыль и крича во все горло, уже подъехали близко, и
сражение вот-вот должно было начаться. Их было в десять раз больше, чем нас,
однако мы, так сказать, занимали высотку, да и защита толстых бревенчатых
стен чего-то стоила. Вооруженные не только луками и стрелами, но и ружьями,
индейцы не отставали от нас. Слышались только свист стрел, лязг ружей,
грохот выстрелов.
В воздухе стоял запах пороха, который забивал горло и нос и от которого
слезились глаза. Я стреляла, пока ружье не перегрелось у меня в руках, но
каждый раз, когда моя пуля настигала цель, меня тошнило. Стреляя в индейцев,
я мечтала только о том, чтобы среди них не было Тени. Чтобы ни один из этих
разрисованных и кричащих воинов не был тем, которого я любила.
Странно... Я знала, что Тень — индеец, знала, что он живет и ведет себя, как
принято у индейцев, и все же я не могла вообразить его разрисованным. Я не
могла представить его лицо искаженным ненавистью, его глаза полыхающими
жаждой крови, его рот кривящимся в адской усмешке.
В сражении наступил короткий перерыв, когда индейцы отошли, чтобы
перегруппироваться, и я поймала себя на том, что выискиваю среди них
высокого воина на коне-великане. Но я скоро отвела глаза. Если он и был
среди нападавших, я не хотела это знать.
Оглядевшись, я заметила, как мама вытирает грязное лицо, и улыбнулась ей.
Еще ни разу в жизни я не видела, чтобы у нее были растрепанные волосы или
грязь на щеке.
Папа, который был рядом со мной, не спускал глаз с воина, сидевшего на коне
возле стены. Я спросила его, что он в нем нашел особенного, и он сказал:
— Конь будто Джеда Тейбора. Я его сразу узнал.
— Похож, — согласилась я.
Значит, Тейбора тоже убили. Есть, конечно, вероятность, что индейцы попросту
украли у него коня, но она слишком мала, чтобы придавать ей значение.
Вероятнее, что и сам Тейбор, и вся его семья погибли.
Я поглядела на Дэвида. Он криво усмехнулся и помахал рукой. Хоби Браун и все
его четыре сына были отличными стрелками, и земля под ними была вся усеяна
трупами индейцев.
Только один был еще жив. Он медленно поднялся и сел, мотая головой, словно
пытаясь просветлить ее. Я видела на нем две раны. Одна пуля попала ему в
ногу, другая — в бок. Держась за стену, он хотел встать на ноги. Все мы
следили за ним. Индейцы тоже. Раненый воин, видно, что-то почувствовал,
потому что оглянулся на нас. Его черные глаза сверкали ненавистью.
Оттолкнувшись от стены, он направился к своим.
Ему удалось одолеть всего несколько ярдов, когда раненая нога изменила ему,
и он опять упал. Пол Браун прицелился, а индеец поднял свой лук, когда от
строя отделился еще один индеец.
С диким криком он погнал коня прямо к раненому товарищу. Перегнувшись через
круп коня, он умудрился подхватить несчастного. Это был смелый поступок, но
он стоил ему жизни. Одновременно раздались два выстрела. Пол Браун и его
брат Бенджамен убили обоих индейцев. Наверное, они поступили жестоко,
покусившись на жизнь человека, спасавшего своего товарища, но им всего лишь
хотелось немного уравнять наши силы.
— Черт бы их всех побрал! — услыхала я рядом с собой.
В этот момент индейцы во второй раз пошли на штурм, и у нас больше не было
времени на разговоры. Какое-то время мы уверенно держали оборону, и я
молилась про себя, чтобы индейцы разочаровались, не получив легкой добычи, и
ускакали обратно, к себе домой. Однако вскоре наше положение изменилось к
худшему, когда полдюжины индейцев принялись пускать огненные стрелы через
стену. Еще несколько воинов подтащили бревно и стали им бить по воротам,
пока остальные держали нас в страхе потерять голову.
Когда ворота были уже почти снесены, папа приказал нам всем перебраться в
дом. Только там мы могли прятаться и продолжать битву. Наверху у нас были
всего два маленьких окошка, в которые ни за что не пролез бы взрослый
мужчина, так что мы могли не опасаться ни за второй этаж, ни за вторую
дверь, которой у нас просто не было.
Последними оставили двор папа и Хоби Браун. Они бежали к дому, когда ворота
уже подались и толпа кричащих индейцев ввалилась внутрь. Хоби остановился и
упал, потому что в спину ему попала стрела, и я ужасно испугалась, потому
что папа тоже остановился и выпустил в нападавших все остававшиеся у него
пули. Пол и Бенджамен прикрывали папу огнем, пока он тащил Хоби в дом. Дэвид
захлопнул дверь и запер ее, как только папа оказался внутри.
Мама принялась осматривать рану Хоби, а остальные заняли позиции возле окон.
Мы с папой стояли рядом возле одного окна нашего дома, Дэвид и Джон — возле
другого, оставив Бенджамену и Полу одно-единственное окно сбоку.
Едва мы оказались в относительной безопасности, как индейцы словно потеряли
к нам всякий интерес. Несколько воинов занимались нашим скотом, другие
исчезли, зайдя за угол. Наверное, их заинтересовали хозяйственные постройки.
Мне стало очень грустно, когда я увидела, как индеец ведет под уздцы мою
Нелли, с которой мы были неразлучны с моего младенчества. Она была моей
первой и единственной подружкой, пока я не встретилась с Тенью.
Однако времени на воспоминания не было. Индейцы опять начали стрелять. Они
окружили дом, ища в нем хотя какую-то лазейку. Когда послышались шаги на
крыше, мама быстро развела огонь в плите, чтобы отогнать воинов, которые
хотели, наверное, залезть к нам через трубу.
Время потеряло всякий смысл. Больше не существовало ни прошлого, ни
будущего. Был только ужас настоящего. Пули и стрелы со свитом летали в
воздухе, как злые шершни, и я совсем упала духом, когда окончательно поняла,
что скоро умру ужасной смертью. Наш дом, который еще недавно казался мне
убежищем в безумном мире, теперь стал смертельной ловушкой. Мы никак не
могли из него выйти. Значит, не приходилось рассчитывать на бегство.
Закричал и упал на пол Джон Браун. Кровь хлынула у него из раны в горле.
Лицо Дэвида исказилось мукой и яростью, когда он увидел умирающего брата, и
он открыл беспорядочную пальбу, позабыв обо всем на свете.
— Дэвид! — крикнула я. — Пожалуйста, Дэвид, пригнись!
Он меня не слышал. Пуля попала ему прямо в лицо, и он волчком закрутился на
месте, а потом упал на спину в лужу крови.
— Дэвид! — крикнула я и отвернулась, потому что папа бросился к
незащищенному окну, в котором показалось разрисованное лицо воина сиу.
Меня сильно затошнило, и я не смогла сдержаться. Перегнувшись пополам, я
почувствовала над своей головой струю свежего воздуха и тотчас услыхала крик
мамы. Потом наступила гнетущая тишина, потому что никто не стрелял.
Будто издалека до меня донеслось, как папа шепчет мамино имя, проклинает
индейцев и свое собственное упрямство... Я поняла, что мамы больше нет. На
мгновение я словно приросла к полу, не в силах ни шевельнуться, ни
произнести хотя бы слово. Слезы стояли у меня в глазах, когда я смотрела в
окно на двор, который был весь в дыму.
Одинокий индеец въехал в ворота, и я поняла, что его появление положило
конец стрельбе. Его лицо и грудь были в широких красных полосах. Одно
орлиное перо украшало распущенные по спине волосы. Черная шкура волка
служила ему набедренной повязкой. На ногах у него были красно-черные
мокасины. Несколько мгновений он сидел на коне неподвижно. Потом прищуренным
взглядом обвел двор, горящий сарай и дом. Он легко и грациозно соскочил с
коня, когда воин-сиу в богатом боевом уборе окликнул его. Они о чем-то
поговорили, и хотя я не слышала ни слова, нетрудно было понять по их жестам,
что они спорят и о чем спорят.
Через несколько минут Боевой Убор в раздражении махнул рукой, а одинокий
воин приблизился к дому, запихивая обратно под шкуру кусок вылезшей
полотняной материи. Он остановился футах в двадцати от дома.
— Ты слышишь меня, Сэм Кинкайд?
Я не поверила собственным ушам и выглянула из окна, шепча его имя, потому
что узнала его лицо под отвратительной красной краской.
— Я тебя слышу, — крикнул папа. — Говори, что надо, а потом
молись богу, потому что ты уже мертв.
— Не глупи, Кинкайд.
— Это ты не глупи, краснокожий, — ответил папа, заряжая свой
винчестер. — Я убью тебя, чтобы одним ублюдком стало меньше.
— Я не воюю с тобой, — ровным голосом произнес Тень. — У меня
нет оружия.
Папа в задумчивости посмотрел на него.
— Тогда чего ты хочешь?
— Никто из вас не выйдет отсюда живым, — бесстрастно сказал
Тень. — Сиу сожгут вас или уморят голодом. Ты этого хочешь?
— Возможно, — ответил папа. — А чего хочешь ты?
— Я не могу спасти ни тебя, ни других мужчин, Сэм, но вождь сиу Высокое
Облако разрешил мне вывести отсюда Анну и Мэри.
— Мэри умерла, — хрипло проговорил папа.
Мне опять стало мучительно больно. Мама была такой доброй, такой любящей,
такой щедрой ко мне, что я никак не могла представить, как буду без нее
жить.
— Прости, Кинкайд. Мэри была хорошей женщиной.
Они долго молчали, потом папа спросил:
— Откуда ты знаешь, что Хоби с сыновьями тут?
— Две недели я следил за твоим домом, боясь чего-то подобного.
Папа горько усмехнулся:
— С каких это пор сиу не считаются с шайенами?
— Мой народ отправился на встречу с Сидящим Быком и Безумным Конем.
Высокое Облако с его воинами был там же.
Папа тяжело вздохнул:
— Значит, началось?
— Я тебя предупреждал, Кинкайд. Ты должен был прислушаться. Будет
большая битва между твоим народом и моим народом, по сравнению с которой все
остальное детские шалости. Я не знаю, когда и где, но битва будет.
— Мой народ победит, — сказал папа без всякого злорадства. —
Если только вы не найдете способ объединить все племена. Солдаты уничтожат
вас всех одного за другим.
— Ты мудро говоришь, — согласился Тень. — Добрые времена
миновали. Белые не угомонятся, пока не убьют всех индейцев до единого или не
загонят их в резервации. Что до меня, то я лучше умру, чем стану похожим на
скот белого человека, который он держит на привязи. Однако довольно. Мы зря
теряем время. Позволь мне увезти Анну, пока Высокое Облако не передумал.
Я видела сомнение в папиных глазах, потому что он ненавидел Тень и не
доверял ему, как в общем всем индейцам. Но он любил меня и заботился обо мне
всю мою жизнь. Когда-то Тень сказал, что папе легче будет увидеть меня
мертвой, чем отпустить с индейцем, и я была с ним согласна. Однако мы оба
ошибались. Папа поставил меня на ноги и мрачно приказал:
— Анна, езжай с ним.
— Папа, я не брошу тебя! Я не хочу!
— Ты поедешь, Анна, Тень прав. У нас нет ни одного шанса вырваться
отсюда живыми. Поезжай. Спасайся, пока это еще возможно.
— Папа! — зарыдала я и бросилась ему на шею.
— Анна, не время плакать, — печально проговорил он, похлопав меня
по спине своими большими натруженными руками. — У нас нет времени для
долгого прощания. Только поцелуй меня, ты же хорошая девочка.
Я коснулась дрожащими губами его холодной и колючей щеки.
— Тень, она сейчас выйдет! — И папа легонько подтолкнул меня к
двери.
— Кинкайд, я позабочусь о ней.
— Спасибо.
Ничего не видя от слез, я доковыляла до двери и вышла во двор. Я слышала,
как папа захлопнул дверь за моей спиной, и этот стук был для меня словно
сигнал смерти.
Я бы упала, если бы не Тень. Не говоря ни слова, он подхватил меня и потащил
к терпеливо ожидавшему его Красному Ветру. Он помог мне вскарабкаться на
него... Господи, как же я ненавидела его тогда! Я ненавидела его, потому что
у меня больше не было ни мамы, ни Дэвида. Я ненавидела его, потому что мой
папа должен был погибнуть. И остальные тоже... А он ничего не мог сделать. Я
ненавидела его, потому что он был индейцем. Я ненавидела и любила его.
С легкостью он вскочил на коня позади меня и направил его к воротам. Я
чувствовала его руку, обнимавшую меня, и понимала, что он совсем не так
спокоен, как это кажется.
Оглянувшись, я увидела, что индейцы смотрят нам вслед. Несколько воинов
поглаживали свои ружья, и я вдруг сообразила, почему он не спокоен. Я почти
ощущала волну ненависти, исходившую от них, и поняла, что одно неверное
движение может привести эту ненависть в действие. Я затаила дыхание, когда
мы выезжали из ворот, и, наверное, не дышала, пока мы не доехали до опушки.
Мы проехали совсем немного, когда Тень остановился и достал из седельной
сумки лук, стрелы, нож и ружье. Он вновь вскочил на коня, едва услыхал
первый выстрел, за которым сразу раздались еще несколько. Индейцы вновь
пошли в атаку. Понимая мои чувства, Тень послал коня в галоп, и так мы
скакали, пока больше уже ничего не было слышно за топотом копыт. Мы
переплыли реку и углубились в лес на индейской стороне, прежде чем Тень
придержал Красного Ветра.
За всю дорогу мы не перемолвились ни единым словом, и тишину нарушали только
топот коня и свист ветра. Я проливала горькие слезы по моим родным, радуясь,
что не успела увидеть мертвую маму и навсегда запомню моих родителей живыми
и красивыми. Какой терпеливой была моя мама, когда учила меня читать и
писать. Какой красивой, когда преклоняла колени возле моей кроватки, пока я
произносила свои детские молитвы. А папа... Как все маленькие девочки, я
собиралась выйти за него замуж, когда вырасту, потому что он был для меня
самым замечательным человеком на свете, и он ничего не сделал такого, чтобы
разрушить эту мою детскую веру.
В сумерках Тень остановил коня возле можжевельника. Спешившись, он разложил
на земле шкуру бизона и довольно странно смотрел на меня, пока я слезала с
Красного Ветра.
— Прости меня, Анна, — прошептал он и, встав на колени, протянул
ко мне руки. Я знала, что должна на что-то решиться. Тень пообещал моему
отцу позаботиться обо мне, и я знала, что он сдержит свое слово. Еще я
знала, что стоит мне попросить, и Тень отвезет меня в ближайший форт. У папы
там были друзья. Я не сводила с него глаз. У него же не дрогнул ни один
мускул. Он все еще стоял передо мной на коленях с протянутыми ко мне руками
и бесстрастным выражением на лице, и в первый раз с тех пор, как я в него
влюбилась, я видела в нем не только мужчину, но еще и индейца. Красная
краска на лице. Орлиное перо в длинных черных волосах. Шкура волка. Шайен по
крови. Шайен по жизненным устоям. Смогу ли я прожить всю свою жизнь с этим
чужим для меня мужчиной? Как я могу забыть, что он индеец, и что индеец убил
мою мать, и индеец уже снял, наверное, скальп с моего отца? Я вспомнила
Джона Сандерса, Флоренс и Кати. Я вспомнила всех в нашей долине, кто погиб
от ненависти индейцев и их мстительности.
Я глубоко заглянула в черные глаза Тени, но ничего не увидела там, никакого
намека на любовь. Решение я должна была принять сама. Только протянутые ко
мне руки Тени выдавали его чувства. Шла минута за минутой, а я не двигалась
с места. Мои родители погибли от рук индейцев. Все мои друзья погибли от рук
индейцев. И в моей душе зародилась ненависть ко всему народу. Однако с ней
спорила моя любовь к Тени, потому что я любила его, несмотря ни на что. Я
знала, что бы ни случилось, моя любовь останется неизменной. Наши народы
могут залить всю землю кровью в старании уничтожить, друг друга, но я знала,
что наша любовь одолеет все напасти.
Вздохнув, я подалась к Тени, и он крепко обнял меня. Я плакала у него на
груди, рыдания сотрясали мое тело, глаза слепли от слез, и все же я ощущала
тепло и покой, которые всегда снисходили на меня, стоило мне оказаться в его
объятиях.
Я плакала, пока не ощутила пустоту внутри, и Тень все время обнимал меня,
гладил по голове и молча успокаивал меня в моем горе.
В ту ночь мы совсем не говорили. Мы не клялись в вечной любви и верности. Но
наши сердца не молчали. Они вели между собой безмолвный диалог. И с той ночи
Тень перестал быть индейцем, а я белой. Мы были всего лишь мужчиной и
женщиной, беззаветно любившими друг друга.
ГЛАВА 10
1876 Когда я проснулась, уже наступило утро и Тени со мной не было. В страхе я
вскочила на ноги и тотчас успокоилась, увидав неподалеку мирно щипавшего
траву Красного Ветра. Воин может бросить женщину, подумала я, но уж никак не
своего драгоценного коня. Тень вернется. Теперь я в этом не сомневалась. И
он тотчас появился на тропинке с оленем на плече.
— Завтрак, — коротко заметил он и принялся сдирать с него
шкуру. — Когда мы будем жить среди шайенов, придется тебе самой
свежевать оленей и варить их.
— Я помню. Воин никогда не делает женскую работу, если рядом есть
женщина.
— Правильно, — усмехнулся Тень. — Сегодня я занимаюсь этим в
виде исключения, потому что я слишком голоден, чтобы ждать, когда ты с ним
справишься. Насколько мне помнится, ты всегда, разделывая мясо, закрывала
глаза.
— Я изменюсь, — пообещала я.
Только сейчас я по-настоящему поняла, куда мы держим путь. Не могу сказать,
что меня не пугала предстоящая жизнь с шайенами. А что, если мама была
права? Что, если шайены не примут меня? Как бы я ни любила Тень, у меня не
было желания становиться отверженной среди чужих людей, которые будут
издеваться надо мной, потому что я — их враг.
— Далеко еще? — с дрожью в голосе спросила я Тень.
— Три-четыре дня. Да не бойся ты, — сказал он, опять прочитав мои
мысли. — Мой народ примет тебя так же, как когда-то твоя мама приняла
меня. Они будут любить тебя, хотя бы потому, что я тебя люблю.
В первый раз он сказал мне, что любит меня. На душе у меня потеплело, и все
мои сомнения растаяли, как сон, едва я оказалась в его объятиях. Забыв обо
всяком стыде, я распахнула куртку у него на груди и принялась гладить его
крепкие плечи и грудь, восхищаясь его силой.
Тень растянулся на земле, улыбаясь от удовольствия. А я расхохоталась, едва
заметила неопровержимое доказательство вспыхнувшего в нем желания. Он
потянулся ко мне, но я отпрянула и побежала прочь. Я бежала от него,
предвкушая свою радость, когда он догонит меня и подчинит себе. Но когда я
оглянулась, он все так же лежал на траве, только теперь подложив под голову
руки. Пришлось мне вернуться и встать рядом.
— Иди ко мне, женщина. У меня кое-что есть для тебя, — ласково
проговорил он.
— Нет.
Глаза Тени смеялись.
— Ты начала, так теперь заканчивай.
— Иди ты ко мне.
— Анна.
Лукаво улыбаясь, я принялась раздеваться, и через несколько мгновений стояла
перед ним совсем голая. Солнце грело мою кожу, а взгляд Тени обжигал ее. Со
стоном он поднялся, обнял меня и опять повалился на землю, увлекая меня за
собой.
Мы долго резвились под безоблачным синим небом, а потом соединились в густой
высокой траве, как дикие звери. Я отзывалась на любое прикосновение Тени и
мурлыкала, как котенок, когда его сильные руки ласкали меня. Не в силах
удержаться, я шептала его имя, едва он проник в меня, и забыла обо всем на
свете, отдавшись колдовской власти любви.
Прошло много времени, прежде чем мы наскоро поели и свернули лагерь. Пока я
занималась костром, Тень вырезал из туши лучшие куски и спрятал их в
седельную сумку. Закончив с делами, он легко вскочил на своего коня и
протянул мне руку.
Странно себя чувствуешь, когда едешь и едешь, зная, что на расстоянии многих
миль нет ни одного человека, кроме тебя и него. Мы были как Адам и Ева в
райских кущах и видели только зверей — бизонов и оленей, да один раз
чесавшегося о дерево гризли. У нас не было недостатка в воде и мясе, потому
что Тень отлично знал все источники на нашем пути и был искусным охотником.
На четвертый день утром я увидела вдалеке нечто, напомнившее мне длинную
черную змею. Подъехав поближе, я поняла, что индейское племя перебирается с
одного места на другое.
— Тси-тси-тса, — воскликнул Тень и поторопил коня.
Тси-тси-тса. Это означало
те, кто связан с нами родством
. Племя дакотов
называет Ша-Е-На народ Тени, что значит
люди, говорящие, как мы
. Белые
переняли у них это название, но упростили произношение.
Индейская деревня в походе — зрелище в высшей степени живописное. Впереди на
боевых конях едут воины. Одетые во все самое лучшее, они великолепны, дики,
горды и устрашающи. Юные воины снуют туда и сюда вдоль колонны, красуясь
перед девушками. Следом ведут коней, нагруженных всяким скарбом от кож для
вигвамов до оружия. Дети и женщины идут среди животных, а самые юные и самые
старые едут на них. Позади шел табун индейских коней, которых были тысячи.
Они поднимали такую пыль и так шумели, время от времени не забывая лягнуть
крутившихся под ногами собак, что я никогда ничего подобного в глаза не
видела.
Индейцев и коней в таком количестве я видела в первый раз, и мне до конца
своих дней не забыть это зрелище. Не требовалось особой проницательности,
чтобы понять, эти люди свободны и никогда не смогут быть счастливыми в
резервациях. Я узнала отца Тени. Черный Филин ехал первым на великолепном, в
яблоках, коне. Красный Ветер фыркнул и прижал уши, когда Тень повел его
рядом с конем Черного Филина. В какой-то момент мне даже показалось, что они
вот-вот подерутся, однако тихие команды всадников успокоили их.
Черный Филин ласково улыбнулся Тени, и они обменялись рукопожатием. Наскоро
переговорив с отцом, Тень направился туда, где шли женщины, и я, оказавшись
между Оленихой и Молодым Листком, постаралась не выдать своего
неудовольствия оттого, что мне приходится идти, а он удобно едет вместе с
другими воинами.
Многому мне надо было еще учиться!
Вечером я узнала, что скво ужинают только после того, как воины заканчивают
трапезу, и они должны молчать, если их мужья принимают гостей. Еще я узнала,
что женщины обыкновенно готовят гораздо больше еды, чем нужно, и считается
оскорблением, если ты отказываешься от предложения разделить с хозяевами
обед или ужин.
В ближайшие дни я узнала много полезного. Тень
...Закладка в соц.сетях
