страница №1

Опал императрицы

Аннотация

Альдо Морозини, венецианский князь и знаток старины, увлечен поисками
четырех бесценных камней священной реликвии. История третьего из них,
прекрасного опала, оказывается связанной с самой романтической женщиной
австрийской династии — Елизаветой, супругой императора Франца-Иосифа. Поиски
камня приводят князя к таинственной женщине в маске. Благодаря помощи той,
которую князь полюбил больше жизни, он находит опал, теряет возлюбленную, но
не любовь! Их история еще не закончена...

1

ТРИ ДНЯ В ВЕНЕ
Осень 1923
Укрывшись под большим зонтом, одолженным у лакея из гостиницы Захер, Альдо
Морозини, венецианский князь и антиквар, бегом пересек Аугустинерштрассе,
следя лишь за тем, чтобы не слишком забрызгать свои лакированные туфли. Он
держал путь к служебному входу оперного театра, решив воспользоваться
старинной привилегией постояльцев знаменитого отеля, предоставлявшейся им на
случай плохой погоды. А погода, видит бог, на этот раз и впрямь была
ужасной! С тех пор как князь-антиквар приехал в Вену, не переставал лить
дождь, постоянный, назойливый, несильный, но упорный, и австрийская столица
промокла насквозь. И хотя завлекли его сюда весьма таинственным письмом,
Альдо готов уже был пожалеть о дорогой его сердцу Венеции. Впрочем, и там он
последние несколько месяцев тосковал — впервые в жизни.
Нет, конечно, он не перестал интересоваться разнообразными редкостями и
предметами старины — а особенно историческими драгоценностями, но после
возвращения из Англии Морозини искал и не находил в себе той жадности, что
была ему свойственна до той ночи, когда в его жизнь вошел Симон Аронов. Это
произошло в мрачных подземельях варшавского гетто. Наверное, не найти
человека более загадочного и более притягательного, чем этот Хромой! И куда
труднее стало вздыхать над фарфоровой супницей, пусть даже сделанной в Севре
для самой Екатерины Великой, или над парой венецианских подставок для
поленьев в камине, пусть даже ими пользовались во дворце Реццонико и они
имели честь согревать шлепанцы Рихарда Вагнера, — куда труднее стало
восхищаться всем этим после опасностей, пережитых вместе с другом Адальбером
Видаль-Пеликорном, во время охоты за этим новым Граалем: драгоценными
камнями, украденными в незапамятные времена с нагрудника Первосвященника
Иерусалимского храма.
Он, Морозини, держал в руках эти священные сокровища, превратившиеся в
легенду в памяти иудеев и некоторых историков, эти камни, пришедшие из
глубины веков, сопровождаемые целым шлейфом безумств, несчастий,
преступлений! Незабываемая минута! Большая квадратная пластина из золота,
которую Симон Аронов прятал в своей темной молельне, хранила волнующие следы
путешествия через столетия — со времен разграбления храма легионами Титуса.
И еще более волнующие следы — раны, оставленные жадными лапами воров в
каждой из четырех линий, где изначально было по три камня. Из двенадцати
неограненных камней, символизировавших двенадцать колен Израилевых,
сохранилось лишь восемь — и, как назло, наименее ценных! Были похищены
сапфир Завулона, алмаз Вениамина, опал Дана и рубин Иуды. А по преданию,
народу Израиля не обрести родины и независимости, пока священное украшение
не вернется в страну в первозданном виде...
Точно следуя указаниям Хромого и благодаря удаче, друзья за девять месяцев
ухитрились обнаружить два из четырех пропавших камней: сапфир, которым в
течение трех веков владели герцоги Монлор, предки Морозини по материнской
линии, и наследство Карла Смелого, герцога Бургундского, алмаз, известный
под названием Роза Йорков, на которые отстаивала свои права английская
королевская династия.
И какого же труда это стоило! Как случается с любым священным предметом,
оскверненным алчностью, обе драгоценности стали приносить несчастья. Княгиня
Изабелла, мать Альдо, заплатила жизнью за сапфир Голубая звезда. Та же
участь постигла его последнего владельца — сэра Эрика Фэррэлса, богатого
торговца оружием. Он был убит (во всяком случае, согласно официальной
версии) бывшим любовником своей жены. Что до алмаза, то и не сосчитать,
сколько трупов оставил он на своем пути! Но до чего же увлекательные
приключения пришлось пережить двум приятелям, пустившимся на розыски камней!
Вот об этой поре и тосковал Морозини с самого начала 1923 года. А сейчас год
уже подходил к концу.
После Рождественских праздников, проведенных в Венеции, в кругу семьи, Альдо
ближе к Сретению остался почти в полном одиночестве. Его семья, в которую
входили милая маркиза де Соммьер, двоюродная бабушка Альдо, и ее кузина и
чтица Мари-Анжелина дю План-Крепен, равно как и его друг, ставший почти
братом, археолог Адальбер Видаль-Пеликорн, — так вот, эта семья распалась. В
результате повального бегства князь остался в обществе своего бывшего
наставника и теперешнего поверенного Ги Бюто и двух верных слуг — Заккарии и
Чечины Пьерлунги, знавших его со дня рождения. И это — в момент, когда
возродилась надежда на начало новых великих приключений!

Надежда возродилась 31 января, когда доставили письмо из швейцарского банка,
которым Хромой имел обыкновение пользоваться для связи со своими
корреспондентами. В конверте, помимо векселя на крупную сумму, лежала
записка от самого Симона. Но текст ее разочаровал: Аронов не только не
назначал Морозини новой встречи, но, коротко поздравив с последней
посылкой, советовал немного отдохнуть и ничего не предпринимать впредь до
новых указаний, чтобы все немного успокоилось.
На следующий же день дворец Морозини начал пустеть. Первым его покинул
Адальбер, в глубине души довольный, что получил отпуск, который решил
провести в Египте. Уже несколько месяцев умы археологов будоражила
фантастическая новость — была открыта гробница юного фараона Тутанхамона.
Найденные там сокровища не давали археологу покоя: уж очень хотелось
взглянуть на них собственными глазами.
— Я смогу провести несколько дней с моим дорогим другом, профессором
Лоре, хранителем музея в Каире, — объяснял Адальбер. — Мы не виделись уже
два года, и он, должно быть, смертельно завидует открытиям этих чертовых
англичан. Я буду регулярно посылать тебе весточки!
Видаль-Пеликорн отплыл с первым же кораблем, взявшим курс на Александрию, и
почти сразу же вслед за ним уехали мадам де Соммьер и Мари-Анжелина. К
полному, надо сказать, отчаянию последней. В течение всего января План-
Крепен старалась заменить несравненную Мину в качестве секретаря Альдо,
вполне успешно с этим справлялась и, проникшись любовью к древностям, очень
хотела остаться. К сожалению, хотя старая дама и обожала внучатого
племянника, она с не меньшей силой боялась венецианской зимы, в этом году
особенно сырой и холодной. Ее мучил ревматизм, она пыталась это скрывать,
чтобы не мешать работе, но, как только нотариус Массариа известил Морозини,
что молодой человек, предложенный им в качестве секретаря Альдо, прибыл и
готов приступить к исполнению своих обязанностей, маркиза тут же
распорядилась складывать вещи и перебираться в более сухие края. Мари-
Аикелина протестовала.
— Если мы рассчитываем, что в Париже идеальный климат, то совершаем
большую ошибку! — заявила она, используя местоимения первого лица во
множественном числе, как всегда, когда обращалась к мадам де Соммьер.
— Не делайте из меня сумасшедшую, План-Крепен! У меня нет ни малейшего
намерения мерзнуть в Париже!
— Значит, мы предпочтем Лазурный берег?
— Чудовищная толпа! И со всего света! А почему бы не Египет?
— Египет? — проворчал несколько уязвленный Альдо. — И вы тоже?
— Поймите меня правильно: милейший Адальбер за этот месяц все уши нам
прожужжал и в конце концов соблазнил меня. И потом, дыхание пустыни может
оказаться полезным для моих суставов. План-Крепен, отправляйтесь к Куку,
пусть нам забронируют каюты и номера в Мена-хауз в Гизе для начала. А там
посмотрим.
— Когда мы отправляемся?
— Завтра... немедленно, с первым же пароходом! И не надо делать такое
лицо! У вас уже столько разнообразных талантов, что вы легко освоите лопату
и кирку. Это будет приятным разнообразием после ваших подъемов в воздух!
Через два дня дамы исчезли, оставив после себя горы сожалений и полную
пустоту, осязаемую почти физически, особенно в лаковой гостиной, где
Морозини и Ги Бюто чаще всего ужинали... Бывший наставник тоже тяжело
переживал внезапное бегство обитателей дворца. В конце первого ужина,
проведенного в полном молчании, он отважился выразить свои чувства:
— Вам надо жениться, Альдо! Этот огромный дом выстроен не для того,
чтобы превратиться в холостяцкую берлогу...
— Женитесь сами, дорогой мой, если вам так хочется! А меня это не
привлекает. — Затем, небрежно прикурив, добавил: — Вам не кажется, что мы
смешны? В конце концов, наши гости провели здесь всего месяц, а прежде, если
память мне не изменяет, мы отлично жили вдвоем?
Губы месье Бюто под тонкими седыми усами растянулись в полуулыбке:
— Мы никогда не жили вдвоем, Альдо! Совсем недавно с нами была Мина. И,
мне кажется, о ней-то я больше всего и сожалею...
Морозини переменился в лице и раздавил в пепельнице только что закуренную
сигарету:
— Прошу вас, Ги, не будем говорить о Мине! Вы же знаете, ее не
существует. Это всего лишь иллюзия, видимость, за которой скрывалась
мимолетная прихоть богатой девушки, пожелавшей развлечься...
— Вы несправедливы, и сами это понимаете. Мина... или скорее Лиза, если
называть ее настоящим именем, никогда не искала здесь развлечений. Она
любила Венецию, любила этот дворец, она хотела в нем жить...
— ...и, прикинувшись синим чулком, далеко не доброжелательным взглядом
рассматривать в микроскоп такую странную зверюшку, как я! Ее приговор не был
для меня благоприятным.
— А ваш? Теперь, когда вы знаете, кто она на самом деле?
— Не имеет никакого значения! Кого, по-вашему, это интересует?
— Например, меня, — улыбнулся Бюто. — Я убежден: она — та женщина,
которая вам нужна.

— Это ваше мнение, и, поскольку никто его не разделяет, оставьте его
при себе. Пойдемте лучше спать. Завтра нужно будет ввести в курс дела юного
Пизани, а поскольку, кроме этого, назначено несколько встреч, день будет
длинным... Впрочем, если он хорошо справится с работой, мы скоро позабудем
Мину.
Действительно, с первого же взгляда Альдо понял: этот новобранец ему
подойдет. Молодой светловолосый венецианец, вежливый, прекрасно воспитанный,
со вкусом одетый, скорее скуповатый на слова, пришелся к месту в мраморно-
золотом дворце, превращенном в антикварный магазин международного класса. Он
вписался сюда с поразительной естественностью, потому что испытывал
подлинную страсть к предметам искусства древности. Особенно — К
дальневосточным. Эрудиция Анджело Пизани в этой области изумила его нового
хозяина — подхватив со столика покрытую серовато-зеленой глазурью флягу
XVIII века и даже не повернув ее, чтобы взглянуть на ньен-хао, знак
царствовавшей династии, новичок-секретарь воскликнул:
— Потрясающе! Эта фляга с тройным горлышком эпохи Киен-Лонга,
украшенная рельефным волшебным знаком в форме пяти священных гор,
настоящее чудо! Ей просто цены нет!
— Я тем не менее собираюсь назначить ей цену, — заметил Морозини. — Но
не могу удержаться от похвалы! Мэтр Массариа не говорил мне, что вы синолог
такого уровня!
— По материнской линии ко мне перешла капелька крови Марко Поло, —
скромно пояснил новый секретарь. — Мое увлечение, конечно, началось с Китая,
но я кое-что знаю и о древностях из других стран.
— А в камнях, в древних драгоценностях вы тоже разбираетесь?
— Совсем нет, — с обезоруживающей улыбкой признался молодой человек. —
За исключением, разумеется, китайских нефритовых безделушек и украшений, но,
если господин Бюто пожелает со мной заняться, я очень быстро научусь.
Он действительно выказал явные склонности к новым знаниям, и, поскольку в
секретарском деле его особенно нечему было учить, Морозини был весьма
доволен своим приобретением. Осталась лишь капля сожаления, что, кроме как
по делу, из Анджело невозможно было вытянуть и двух слов. Он передвигался по
дворцу, словно безмолвная деловитая тень, радости от него не было никакой, и
Альдо еще горше тосковал о Мине: она так живо на все откликалась, такие
образные давала характеристики. Вот с кем никогда не было скучно...
Пытаясь разогнать тоску, Морозини завел роман с венгерской певицей,
приехавшей исполнять Лючию ди Ламмермур в театре Ла Фениче. Прелестная
хрупкая блондинка немного напоминала Анельку и обладала чистым ангельским
голоском, но больше ничего ангельского в ней не было. Альдо быстро
обнаружил, что Ида столь же опытна в любви, сколь точна в расчетах, что она
безошибочно отличает бриллиант от циркона и любыми средствами постарается
присоединить княжеский титул к уже имеющемуся у нее титулу примадонны.
Вовсе не желая превращать эту залетную певчую пташку в наседку, Морозини
поспешил рассеять ее иллюзии, и роман завершился июньским вечером на перроне
вокзала Санта-Лючия вручением подарков — браслета с сапфирами, букета роз и
большого платка, словно специально предназначенного для обряда прощания:
непостоянный любовник еще долго видел, как он мелькал в окне спального
вагона, пока поезд уносил Иду прочь.
Вернувшись домой с радостным облегчением, Морозини поймал себя на мысли, что
ему уже не кажется таким горестным то одиночество вдвоем, которым они с Ги
Бюто словно были отрезаны от остального мира.
А между тем вести от любимых ими людей приходили крайне редко. Казалось,
пески Египта поглотили и Видаль-Пеликорна, и маркизу вместе с мадемуазель дю
План-Крепен. И если молчание первого можно было оправдать слишком
увлекательным делом, то две другие просто не имели права ограничиться одной-
единственной открыткой за полгода!
Не было новостей и от кузины Альдо, Адрианы Орсеоло. Прекрасная графиня
прошлой осенью отправилась в Рим, чтобы пристроить своего лакея — и
любовника! — Спиридиона Меласа учиться пению у известного преподавателя
бельканто, после чего тоже словно бы исчезла с лица земли. Даже на известие
о том, что ее дом ограблен, она откликнулась лишь письмом в адрес комиссара
Сальвини, выразив в нем свое полное доверие венецианской полиции. Графиня
добавила также, что сейчас слишком занята и не может покинуть Рим, а все ее
интересы поручила блюсти князю Морозини.
Несколько покоробленный подобной бесцеремонностью — Адриана даже не
поздравила его с Новым годом! — Альдо снял телефонную трубку и попросил
соединить его с палаццо Торлонья, где кузина имела обыкновение
останавливаться. И услышал, что графиня, погостив неделю, уехала, не оставив
адреса. По любезному тону собеседника Морозини догадался, что семейство
Торлонья после ее отъезда вздохнуло с облегчением. Та же история с маэстро
Скарпини: да, конечно, у грека красивый голос, но слишком трудный характер,
чтобы можно было долго терпеть его общество. Нет, маэстро неизвестно, куда
он отправился...
Первым побуждением Альдо было послать за билетом в столицу, но он быстро
опомнился: вряд ли разумно носиться по огромному городу в надежде встретить
беглецов, к тому же парочка вполне могла перебраться в Неаполь или куда-
нибудь еще. Да и Ги, к которому он обратился за советом, держался мнения,
что, раз графиня предпочитает скрываться, пусть продолжает свои приключения.

— Но я же ее единственный родственник и привязан к ней! — убеждал
Альдо. — Я должен ее защитить!
— От нее самой? В результате вы просто поссоритесь. Знаете, Альдо, —
седина в бороду, бес в ребро. Она как раз в таком возрасте, и, к несчастью,
здесь ничем не поможешь. Надо дать ей возможность пройти все безумства до
конца, а потом, когда придет время, подобрать обломки.
— Этот грек окончательно ее разорит. Она и сейчас уже не так богата.
— Ничьей вины тут нет.
Ответ был — сама мудрость, и с этого дня Альдо старался не упоминать даже
имени Адрианы. Вполне достаточно и тех переживаний, какие вызвали у него
некие письма, найденные им в потайном ящике флорентийского кабинета Адрианы
после ограбления. И в особенности — одно письмо, подписанное Р.. Альдо
решил оставить его у себя, чтобы хорошенько поразмыслить на досуге. Он не
видел другого ключа к тайне, кроме любви, но не осмеливался поделиться этой
тайной даже с Ги, возможно, еще и потому, что боялся посмотреть правде в
глаза: в глубине души Морозини со страхом догадывался, что эта женщина — его
первая полудетская любовь! — так или иначе причастна к смерти его матери...
Альдо и впрямь не очень-то везло с дорогими его сердцу женщинами. Его мать
была убита, кузина постепенно превращалась в развратницу. Что до прелестной
Анельки, в которую он влюбился в садах Вилянова, ей пришлось предстать перед
судом Олд-Бейли по обвинению в убийстве мужа, сэра Эрика Фэррэлса, за
которого она вышла по приказу отца, графа Солманского. После окончания
процесса она упорхнула в Соединенные Штаты вместе с упомянутым отцом, не
найдя нужным хоть как-то выразить ему, Альдо, свою нежность или, по крайней
мере, благодарность за все, что он для нее сделал. А ведь клялась, что любит
только его...
И что уж говорить об ослепительной Дианоре, его давней пылкой любви, его
прежней любовнице, ставшей супругой банкира Кледермана. Она не скрывала от
него, что, выбирая между страстью и богатством, не колеблются. Но вот ведь
ирония судьбы: Дианора, выйдя замуж за Кледермана, стала — и без всякого
удовольствия — мачехой Мины, она же — Лиза Кледерман, его примерная, но
склонная к превращениям секретарша, девушка, об отъезде которой дружно
сожалел весь дом. И она тоже серым утром растворилась в тумане, даже не
подумав, что ее бывшему хозяину, наверное, было бы приятно услышать на
прощание несколько дружеских слов.
Прошло лето — пасмурное, тяжелое, грозовое. Чтобы не видеть орд туристов и
новобрачных, по традиции проводящих в Венеции медовый месяц, Альдо время от
времени сбегал на один из осетровое лагуны в компании своего давнишнего
друга, аптекаря с улицы Санта-Маргарита Франко Гвардини, молчаливость
которого очень ценил. Вдвоем проводили долгие мирные часы среди диких трав,
на песчаной отмели или у развалин часовни, ловили рыбу, Купались,
возвращаясь к простым радостям детства. Альдо старался гнать от себя мысли о
том, что почта приносила ему лишь деловые письма или счета. Единственным
островком в этом океане забвения стала коротенькая записка от мадам де
Соммьер, сообщавшая, что она находится в Виши, куда приехала подлечить
печень, вконец расстроенную африканской кухней. Присоединяйся к нам, если
не знаешь, чем заняться! — так заканчивала маркиза свое письмецо, и эта
беззастенчивость окончательно испортила настроение ее внучатому племяннику.
Ну что же это в самом деле за люди — они вспоминают о вас только тогда,
когда им недостает развлечений! Альдо решил надуться.
Но одно мучило его всерьез — отсутствие вестей от Адальбера. На раскопках,
конечно, археолог редко подвергается опасностям, однако дело меняется, если
ему приходит в голову свои мирные обязанности совмещать с работой секретного
агента. А у Адальбера просто талант попадаться во всевозможные ловушки. И
вот, чтобы хоть как-то успокоиться, Альдо решил телеграфировать хранителю
каирского музея, профессору Лоре, — просто узнать, как поживает его друг.
Вернувшись с почты, он обнаружил на столе письмо...
Нет, оно было не из Египта — из Цюриха. Сердце Морозини на мгновение
замерло: Симон Аронов! Письмо могло быть только от него! Действительно,
вскрыв конверт, он обнаружил в нем сложенный вчетверо листок бумаги, всего
несколько машинописных строк: В среду, 17 октября, на Кавалере роз.
Спросите ложу барона Луи Ротшильда.
Альдо почувствовал, как жизнь возвращается к нему. Его вновь овевал пьянящий
ветер приключений, и он поспешил поскорее завершить необходимые дела.
Благодарение богу, Ги и Анджело Пизани, антикварный магазин вполне мог
обойтись и без него!
Перемена в настроении хозяина всколыхнула оцепенение, в которое погрузился
дворец Морозини. Нахмурилась одна Чечина — кухарка и самый старый друг.
Когда Альдо сообщил ей об отъезде, она перестала напевать, возясь со
сковородками.
— Радуешься, что бросаешь нас? Очень мило с твоей стороны! — проворчала
она.
— Не говори глупостей! Я радуюсь тому, что меня ждет потрясающее дело.
Оно поможет мне вырваться из трясины серых будней.
— Серых будней! Больше бы слушал, что я говорю, так не мучился бы из-за
этого. Разве не я советовала тебе сто раз куда-нибудь съездить? До чего же
меня раздражал твой угнетенный вид!

— Значит, теперь ты довольна! Ведь я как раз уезжаю.
— Да, но мне не все равно, куда ты поедешь! Я думаю, тебе стоило бы
поехать в... к примеру, в Вену.
Морозини с искренним изумлением уставился на Чечину:
— Почему в Вену? Имей в виду: летом там можно задохнуться.
Чечина принялась теребить ленточки, украшавшие ее чепец и то и дело
взлетавшие над ее внушительной фигурой в такт взрывам ее восторгов или
гнева.
— Летом можно задохнуться везде. Я сказала Вена, а могла бы с таким
же успехом сказать Париж, Рим, Виши или...
— Не ломай голову — я еду именно в Вену. Ты довольна?
Не сказав больше ни слова, Чечина вернулась к себе на кухню, старательно
пряча улыбку, чем весьма заинтриговала Альдо. Однако, отлично зная, что
больше от кухарки ничего не добьешься, он не стал над этим раздумывать и
решил заняться укладкой вещей.
Морозини не знал, сможет ли задержаться в Вене после назначенной встречи, и
потому отправился туда на три дня раньше, чтобы не лишать себя удовольствия
побродить по городу, чье изящество и атмосферу грациозной легкости
поддерживали доносившиеся из окон роскошных особняков звуки вальсов.
Небо хмурилось, но Морозини, сидя в купе поезда, пересекавшего долину Дуная
и приближавшегося к Вене, чувствовал себя счастливым. Совершенно
иррациональное чувство! И ни при чем здесь были воспоминания о довоенных
празднествах, равно как и о двух других — чисто деловых — поездках в
австрийскую столицу уже после окончания военных действий, когда он
освободился из своего плена в старой тирольской крепости. В конце концов,
вполне возможно, радость Альдо объяснялась только тем, что Вена — пусть даже
он изо всех сил старался об этом не думать — для него значила больше, чем
отправная точка погони за очередной пропавшей драгоценностью. Разве порой из
самых глубин его памяти не доносился веселый голосок, объявлявший: На
Рождество я еду в Вену, к бабушке?
Естественно, в столице Австрии проживало немало бабушек, и из этой короткой
фразы можно было выудить не так уж много информации, но Морозини обладал
замечательной памятью. Однажды услышанное имя застревало в ней навеки, а
Мориц Кледерман, отец Лизы, как-то в холле лондонского Ритца произнес при
нем имя графини фон Адлерштейн. Выяснить ее адрес, наверное, не составит
труда, и Альдо решил нанести старой даме короткий визит. Хотя бы затем,
чтобы навести справки о ценной сотруднице, слишком внезапно пропавшей из
виду. Конечно, ради одного этого он не стал бы трогаться с места, но, раз уж
случай представился, глупо было бы им не воспользоваться: история Мины-Лизы
почти столь же захватывающа, как та, что связана с нагрудником.
Морозини сошел с поезда на вокзале Императрицы Елизаветы. С плотно
затянутого облаками неба лил дождь, но это не помешало путешественнику
весело насвистывать аллегро Моцарта, усаживаясь в такси, которое должно было
доставить его в Захер — самый любимый его отель в городе.
Истинный памятник знаменитому искусству жить венцев, приятное воспоминание
об Австро-Венгерской империи, Захер носил имя своего основателя — бывшего
повара князя Меттерниха. Роскошное здание в стиле бидермейер возвышалось
как раз позади Оперы. Начиная с 1878 года здесь останавливались все
имперские знаменитости в области искусства, политики, военного дела и
гурманства, а также важные особы из-за границы. С отелем были неразрывно
связаны воспоминания об изысканных трапезах эрцгерцога Рудоль...

Список страниц

• #
• 1
• 2

Закладка в соц.сетях