Жанр: Любовные романы
Кровавая месса
...х Сен-Мало показался мне нездоровым...
— Охотно вам верю. И что же произошло в Канкале?
— Мы поехали туда в повозке торговца устрицами, страшно гордого тем,
что он везет солдата Национальной гвардии и хорошенькую женщину. Он нам и
показал дом Нанон Генек, которая оказалась не только соседкой, но и
двоюродной сестрой Жуана. Канкаль находится всего в четырех лье от Сен-Мало
— это абсолютно дикое место. Там всего три дома, включая и тот, что
принадлежит Жуану.
— Нанон Генек хорошо приняла вас?
— Представьте, мы встретили там самого Жуана! Но он так изменился, что
сначала мы его не узнали.
Питу помолчал, вспоминая, как открылась дверь и перед ними предстало некое
подобие человека, заросшее грязными черными волосами. Мужчина был в
порванных штанах, старых сабо и давно не стиранной блузе. Один рукав ее был
пустым... Впрочем, видел он хорошо, потому что сразу узнал посетителей. Со
страшным рычанием, похожим на сдавленное рыдание, Жуан хотел было закрыть
дверь, но Питу оказался проворнее и успел просунуть ногу в щель...
— Не прогоняй нас, Жуан! Ты нам нужен.
Наконец Жоэль их впустил, по-прежнему не говоря ни слова. Сам он уселся у
очага, мрачно уставившись на горящие угли.
— И что было дальше? — нетерпеливо спросил де Бац.
— Позже Жуан рассказал мне, что при Вальми потерял руку и надежду на
славу. Он бы предпочел умереть, но его выходили, вылечили и отправили домой.
И вот он вернулся в это убежище, которое предназначал для своей госпожи, и
стал жить там, как дикарь, почти как животное... Если его дом и содержится в
чистоте, то только благодаря Нанон, которая убирает там, когда Жуан ей
позволяет.
— Я отлично его Помню. Такой сильный мужчина! Такая жажда жизни!
Представляю, как ему было тяжело. Но если он хотел лишить себя жизни, что же
его остановило?
— Можно лелеять мысли о свободе, равенстве и братстве и при этом
оставаться христианином. Для Жуана самоубийство — это преступление, которому
нет прощения. Поэтому он остался жить... Наш приезд потряс его. В том
состоянии, в котором он пребывает, меньше всего на свете ему хотелось
увидеть Лауру.
— Жуан все еще любит ее?
— Я в этом не сомневаюсь: по-моему, его любовь стала еще сильнее,
именно поэтому он был так смущен; Но Лаура взяла все в свои руки с большой
решимостью и нежностью. Они проговорили больше двух часов, пока ходили взад
и вперед по тропинке над морем. Я остался в доме и сменил свой костюм
солдата Национальной гвардии на штатское платье. Вне всякого сомнения, Лаура
сказала Жуану то, что он хотел от нее услышать. Когда они вернулись, его
глаза снова засветились.
Лаура сказала мне, что Жуан договорится о том, чтобы меня переправили на
Джерси. Я запротестовал, сказал, что никуда не поеду без нее, но Лаура была
непреклонна.
Нет, я остаюсь, — заявила она. — Для успеха нашего
дела я больше не нужна, а Жоэль нуждается во мне. Я должна вытащить его из
этого состояния, в котором он живет после своего ранения
.
— Вы не пытались ее переубедить?
— Нет, я почувствовал, что это ни к чему не приведет. Лаура распорола
подпушку платья, отдала мне бриллиант и сказала, что я могу заехать за ней
на обратном пути.
Де Бац с облегчением вздохнул.
— Уф! Слушая вас, я уж было подумал, что Лаура решила остаться в этом
местечке, чтобы при первой же возможности вернуться в Сен-Мало. Что для
лошади четыре лье?
— Я тоже об этом подумал, но был не прав. Лаура просто чувствует себя
обязанной Жуану. Ведь он пытался открыть ей глаза, спасти от мужа и от нее
самой. Я не стал с ней спорить и, признаться, был только рад, что ей не
придется плыть на корабле в такую погоду: когда мы приехали в Канкаль, море
разбушевалось не на шутку. Мне пришлось переждать несколько дней, пока Жуан
не сказал мне, что все готово...
— Значит, вы отправились в путь только вчера вечером?
— Да, около десяти часов. Один рыбак на своей лодке довез меня до
английского парусника, и уже на нем я доплыл до Джерси.
Впервые с момента встречи де Бац улыбнулся своему верному помощнику. Он
больше не тревожился: благодарение господу, Лаура не утонула и не погибла от
руки бандита, и это обрадовало его больше, чем он мог ожидать...
— Итак, все отлично. Теперь вы передадите мне камень, и я вернусь в
Англию тем же судном, на котором приплыл сюда. Вам ведь не хочется ехать со
мной в Лондон, верно? — с неожиданной мягкостью спросил барон.
Лицо Питу просветлело, глаза заблестели; де Бац читал по ним, как по
открытой книге.
— Я... Если я вам не нужен...
— Не больше, чем Лаура, раз камень оказался за пределами Франции. И
разве вы не предупредили своих друзей, что вернетесь?
— Предупредил. В любом случае я должен заехать в Канкаль — ведь я
оставил там мою форму солдата Национальной гвардии и должен ее забрать.
— Ну разумеется!
Барон расхохотался и подозвал служанку, чтобы узнать насчет комнат. Его
корабль отплывал только на следующее утро. Что же касается Питу, то он
должен был подождать, пока какое-нибудь английское судно отважится
показаться у берегов Бретани.
День, который де Бац провел на острове, он посвятил визитам. Прежде всего Он
отправился в Сент-Обэн к принцу Буйонскому, нашедшему убежище в поместье,
которое в свое время приобрел для него его приемный отец принц Тюрингский.
Принц Буйонский был довольно забавным персонажем. Он был уроженцем Джерси, и
звали его Филипп Довернь. Он был сыном Элизабет ле Гюйе, симпатичной девушки
с острова, и простого лейтенанта английского флота, который, впрочем,
претендовал на дальнее родство с крестоносцами. Его претензии, вероятно,
показались старому герцогу весьма обоснованными, если он решил усыновить
Филиппа и подтвердить это в своем завещании.
В душе моряк, как и его настоящий отец, молодой Филипп с явным удовольствием
и врожденным изяществом нес обязанности, связанные с принадлежностью к
известной семье. Человек умный и щедрый, обладающий душой рыцаря и
чувствительным сердцем, он давал приют всем прибывшим на остров эмигрантам.
Вместе с тем этот молодой мужчина, белокурый, голубоглазый, с крепкой
фигурой настоящего бретонца, не отказывал себе и в любовных удовольствиях.
Его похождения уже потеряли счет. У Филиппа был единственный недостаток: он
слишком трепетно относился к своему титулу принца, ласкавшему ему слух, и
создал собственный двор, подчинявшийся столь же строгому этикету, как
некогда Версаль.
Принц с восторгом принял нежданного гостя, его энтузиазм растопил бы самое
холодное сердце. Но выражение его лица стало торжественным, когда де Бац
поделился своими планами. Барон сказал, что намерен попытаться вывезти
членов королевской семьи из Тампля по одному, чтобы не повторять ошибки с
бегством в Варенн. При этом особенно следовало позаботиться о юном Людовике
XVII, на которого возлагают все свои надежды те, кого изгнали с французской
земли. Согласится ли принц предоставить убежище маленькому королю и собрать
вокруг него те силы, которые будут необходимы для возвращения трона?
Не успел де Бац закончить свою речь, как на глазах у принца Буйонского
появились слезы. Он был слишком взволнован, чтобы говорить, поэтому просто
обнял барона и поцеловал.
— Я был бы счастлив стать рыцарем короля, его защитником и самым
преданным слугой. Никогда еще мне не предлагали ничего более достойного и
прекрасного!
— Это я счастлив, ваше высочество! Я не сомневался в том, что вы
откликнетесь на мое предложение. Но мы должны заранее оговорить одно:
убежище должно быть предоставлено только королю — и никому другому. Граф
Прованский, который называет себя теперь регентом Франции, ни в коем случае
не должен жить вместе с Людовиком XVII. Только королева и Мадам Елизавета,
если это возможно. А вы знаете, как ее величество ненавидит брата своего
мужа...
Принц Буйонский не знал ничего, так как никогда не бывал при французском
дворе. Но при упоминании о Марии-Антуанетте, о которой мечтали многие
мужчины, его глаза заблестели. Он немедленно представил себе романтические
отношения с королевой Франции, развивающиеся в лучших традициях куртуазной
литературы...
— Я смогу защитить юного короля и ее величество от всего мира, клянусь
своей честью! Вы останетесь у нас на какое-то время, барон?
— Нет, я завтра же отплываю в Лондон, а вот мой друг Питу возвращается
во Францию через несколько дней. Если вашему высочеству необходимо передать
письма в Бретань, ваш посланник найдёт его в таверне
Лондон
. Питу
собирается выйти в море на одном из тех судов, которые мои несчастные
соотечественники называют
небесным спасением
.
— Где он намерен высадиться?
— Около Канкаля.
— Я лично прослежу за этим. Ваш друг попадет туда, куда ему требуется!
Неделю спустя в безлунную штормовую ночь дозорный, проводивший на бретонском
берегу все темное время суток, заметил корабль, осторожно продвигавшийся
вдоль прибрежных скал. Послав сигнал и дождавшись с корабля ответа, дозорный
побежал к домам, где в специальных укрытиях, в конюшнях, амбарах, на
чердаках ждали люди, желавшие перебраться в Англию. После казни короля их
становилось все больше...
Тем временем английская шхуна спустила на воду ялик с двумя матросами. Питу
сел в него, и моряки направились к полосе прибоя. Анж заметил на берегу
черные силуэты — женщину с ребенком на руках, двух священников, вооруженного
до зубов мужчину и двух молоденьких девушек.
Питу спрыгнул на берег, но прежде чем уйти, взял у молодой женщины ребенка,
чтобы мать смогла сесть в лодку. Малыш, укутанный в пеленки так, что
виднелся только кончик носа, даже не проснулся. Возвращая его матери, Питу
улыбнулся:
— Все будет хорошо, не сомневайтесь. Это прекрасный корабль.
— Я боюсь моря. Слишком сильно штормит...
— С волнами справятся моряки, а они на этом судне превосходные. Желаю
вам удачи!
Питу остался стоять на берегу, глядя вслед удаляющемуся ялику,
подпрыгивавшему на волнах. Сильный порыв ветра надул его плащ, как парус, и
чуть было не сорвал с головы шляпу. Журналисту показалось, что волны стали
выше, и он машинально перекрестился, обратившись с молитвой к Деве Марии,
образ которой ему напомнила молодая женщина. Прошло совсем немного времени —
и Питу уже не видел больше ничего, кроме силуэта шхуны с приспущенными
парусами. Наконец — ему показалось, что прошла целая вечность, — на
судне подняли паруса, и корабль-спаситель скрылся во мраке ночи.
Тут Питу понял, что совершенно замерз, и быстро пошел прочь от моря по
тропинке, ведущей к дому Жуана. Ему не терпелось встретиться с Лаурой,
увидеть улыбку в ее глубоких черных глазах, когда он расскажет ей, что все
прошло хорошо и драгоценный голубой бриллиант Людовика XIV находится в
безопасности в руках у барона. Питу хотелось как можно скорее увезти молодую
женщину из Бретани, где ее постигло еще одно разочарование, еще одно
несчастье.
Но напрасно Питу барабанил в дверь, кричал, звал. Ему никто не ответил. Лишь
спустя некоторое время от дома напротив отделилась темная фигура и
неторопливо приблизилась к нему.
Нанон Генек всегда спала мало, а в штормовые ночи и вовсе не смыкала глаз.
Она молилась за тех несчастных, кто находился в эту минуту во власти моря.
Когда ветер донес до слуха старухи чей-то голос, она надела тяжелый плащ из
грубой шерстяной ткани и сабо, но фонарь не взяла: до дома Жуана было совсем
близко.
— Что это вы так расстучались? — крикнула она молодому человеку,
которого сразу увидела, несмотря на темень. — И кто вы такой?
— ЭТО же я, Анж Питу! Вы помните меня? Почему мне никто не открывает? Неужели никого нет дома?
— Никого дома и нет, верно.
— Но где же они тогда?
— Идемте со мной. У меня для вас письмо. И вы должны забрать вашу
форму.
Нанон развернулась и направилась к своему дому, Питу последовал за ней. В
его голове роились тучи вопросов, но он вдруг осознал, насколько устал и
продрог и как отчаянно ему хочется оказаться у очага.
Сняв промокший плащ, Питу уселся на гранитной скамье у камина и с
благодарностью принял из рук Нанон кружку с горячим сидром. Напиток обжигал
горло, но Анж жадно выпил его, с наслаждением ощущая, как это жидкое пламя
растекается по всему телу.
— Она уехала одна или Жуан куда-то сопровождает Лауру?
Куда-то
означало для Питу Сен-Мало. Лауре вполне могло прийти в голову вернуться в
город.
— Мне кажется, они вместе уехали. Жоэль наконец вымылся, побрился и
оделся по-человечески. Они взяли вещи, и он отдал мне ключи, как делал
всегда. Да прочтите же письмо! Возможно, вы узнаете больше...
Нанон передала ему просто сложенный, незапечатанный листок бумаги. Ей всегда
безгранично доверяли, и она никогда не читала чужие записки. Да и читать там
наверняка было особенно нечего.
Простите меня за то, что мы вас не дождались, — писала Лаура. — У
нас с Жуаном есть одно дело. Прошу вас, будьте нам другом и не ищите нас.
Возвращайтесь в Париж. Когда-нибудь мы тоже туда вернемся, не сомневайтесь в
этом...
С усталым вздохом Питу сложил письмо.
— Нетрудно догадаться, куда они отправились. Они брали повозку?
— Нет, они пошли пешком. Вон туда. — Нанон махнула рукой в сторону
Сен-Мало.
— Ну конечно! Четыре лье, это пустяки... — пробормотал Питу, вспоминая,
в какой рекордный срок они с Лаурой в свое время проделали путь от замка Анс
до Пон-де-Сомвель. Лжеамериканка оказалась достаточно выносливой, несмотря
на хрупкую внешность.
Вертя в пальцах письмо, словно пытаясь добыть из него еще хоть каплю
информации, Питу почувствовал отчаяние. Возможно, только в эту минуту он
понял, что любит Лауру. До сих пор ему казалось, что он относится к ней
всего лишь по-дружески заботливо и что именно такими видятся их отношения
окружающим. Анж заново пережил ту тревогу, которая терзала его сердце, пока
Лаура была в руках у пруссаков, только на этот раз к ней примешивалась
ревность. Лаура уехала с Жуаном! А Питу отлично знал о тех чувствах, которые
Жуану внушала супруга маркиза де Понталека. Понятно, почему они не стали
дожидаться его. Жуан и Лаура понимали, что Питу будет против любых их
планов, которые они захотят осуществить в Сен-Мало или где-то еще. Итак,
Лаура отвергла его защиту, его поддержку, и все ради того, чтобы пуститься в
бессмысленную авантюру, да еще в сопровождении однорукого инвалида!
Нанон Генек поглядывала на своего ночного гостя поверх очков, но молчала,
догадываясь, о чем он думает. Наконец Анж повернулся к ней:
— Не могли бы вы вернуть мне мою форму? Если позволите, я хотел бы
переодеться...
Женщина принесла молодому человеку форму и указала на закуток, где Питу мог
переодеться. Сама же она помешала угли под котелком с супом, который она
приготовила еще накануне, достала ржаные лепешки, сало, поставила на стол
тарелку и положила ложку.
— Четыре лье есть четыре лье! — заметила Нанон, когда Питу
вернулся. — Вам лучше подкрепиться перед дорогой. Вы ведь собираетесь
присоединиться к ним, правда?
— Нет. Она мне запретила. И все-таки мне придется отправиться в Сен-
Мало — там я сяду в почтовую карету до Ренна, а оттуда поеду в Париж.
— Вы хотите ехать дилижансом? Но они ходят не каждый день...
— Что ж, подожду, — нахмурившись, ответил Питу. Внутренне он
страшился этого ожидания и надеялся на него, поскольку на самом деле не
знал, что ему следует предпринять.
Однако ждать журналисту не пришлось. Оказавшись в Сен-Мало, он выяснил, что
дилижанс отправляется из Ренна на другой день. Так что до почтовой кареты,
чтобы добраться до Ренна, ему оставалось всего два часа. Питу посидел в
таверне на почтовой станции, прислушиваясь к обрывкам разговоров: ему
пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не пуститься бродить вокруг
особняка Лодренов. Он даже не позволил себе задать ни единого вопроса
приветливой служанке, которую явно покорили его голубые глаза и печальный
вид. Питу казалось, что Лаура Адамс, забыв о тех, кто ее любит, предпочла
вновь стать Анной-Лаурой де Понталек... Ну что ж, ведь у него нет никакого
права вмешиваться в ее жизнь.
На грани отчаяния Анж Питу сел в почтовую карету, а несколько часов спустя
уже устраивался рядом с кучером дилижанса, который должен был через неделю
привезти его в Париж. Питу предпочел бы более быстрый способ передвижения,
лишь бы все эти бесчисленные остановки в пути не напоминали ему о Лауре. Но
даже если не считать того, что путешествующий в одиночестве солдат
Национальной гвардии наверняка вызвал бы подозрение, у него просто не было
денег на такое дорогое удовольствие. В момент расставания они с Лаурой
разделили пополам сумму, выделенную им де Бацем, и от этих денег у Питу
осталось немного...
Закладка в соц.сетях
