Жанр: Любовные романы
Роза на алтаре
...обстоятельства.
Она глубоко вздохнула, пытаясь подавить подступившие к горлу слезы.
— О Боже! Все это только для того, чтобы нас разлучить! Максимилиан
улыбнулся печальной болезненной улыбкой.
— Похоже, вы принадлежите к числу тех людей, которые считают, будто
снег на улице пошел только потому, что кто-то забыл дома теплую накидку.
Элиана не понимала, как он может шутить и почему... почему он до сих пор не
сказал, что любит ее!
А Максимилиан продолжал молча смотреть на девушку. Лицо бледное, но глаза
горят каким-то особым внутренним огнем. Он никогда еще не видел темных глаз,
в которых было бы столько света: эти карие глаза сияли и искрились так,
будто навек поймали в себя солнечный луч.
Потом его взгляд скользнул вниз по длинной шее к очертаниям девически
округлых грудей, полушария которых выступали из корсажа, и почувствовал, как
его тело захлестнула невидимая пламенная волна.
Он словно бы перенесся в другой мир и начал ощущать, как самообладание
постепенно тает, оставляя его в плену эмоций, настолько сильных, что их
нельзя было превозмочь.
Максимилиан знал, сколь опасно поддаваться этому сладостному безумию, но...
Прежде он наивно полагал: можно сломить разум, терпение, волю мужчины, но
его сердце способно устоять, по крайней мере, перед своим главным врагом —
женскими чарами. И теперь понял, что ошибался.
Внезапно он притянул Элиану к себе и поцеловал в губы, еще и еще, а после
запечатлел бесчисленные поцелуи на ее шее, плечах и груди, и девушка ощутила
жар в заледеневшей от отчаяния крови. Она не понимала, что с ней происходит,
но желание было сильнее ее. Она жаждала испытать какое-то необыкновенное
наслаждение, мечтала, чтобы это, еще неизведанное ею, сладостное чувство
пронзило ее, заполнило собой каждую клеточку ее тела, затронуло самые тонкие
струнки души.
Значит, Максимилиан все-таки любит ее! Он не признался в этом, но чего
стоило выражение страстной муки в глазах! В этот миг Элиане показалось, что
она почти приблизилась к разгадке таинства того, что зовется обладанием друг
другом, — соединения душ и тел в момент посвящения в нечто сокровенное.
Но вот невероятным усилием воли Максимилиан оторвался от нее, и Элиана
тотчас почувствовала одиночество и странную неприятную пустоту. На мгновение
ей почудилось, что она не сможет жить иначе, чем нежась в его объятиях и
наслаждаясь его поцелуями.
Почти не понимая, что делает, вне себя от разочарования и душевной боли
девушка вцепилась в полы одежды Максимилиана.
— Умоляю, возьмите меня с собой! Я люблю вас!
Он отступил на шаг и чуть заметно покачал головой.
— Нет, не просите о невозможном! И... простите меня. Я не сдержался.
Обещаю, больше такое не повторится. Пожалуйста, успокойтесь, Элиана.
Принести вам воды?
В его взгляде сквозь мечтательность сквозило упорство. Его решение было
выстраданным, оно утвердилось и созрело, и не имело смысла спорить.
Элиана медленно разжала руки и опустила угасший взор.
В этом необыкновенном мире, мире, где она сумела полюбить, то, что шло от
сердца, казалось правильным, более того — единственно возможным, а все
остальное оставалось где-то далеко-далеко, за границей сознания, за
пределами совести. Для него же все было иначе.
Девушка слегка покачнулась на каблуках от внезапной слабости, ибо в эти
минуты ей пришлось пережить и понять слишком многое; и тут у нее
мелькнула мысль о том, что если по воле рока ей и суждено лишиться любви, то
гордость у нее никто не отнимет.
Элиана повернулась и сначала пошла неровным шагом, а потом побежала прочь от
того места, где самый дорогой для нее человек только что отверг ее любовь.
И Максимилиан не пытался ее удержать.
Вернувшись в зал, Элиана понемногу начала приходить в себя. Она незаметно
поправила лиф платья и растрепавшиеся волосы, потом, охваченная чувством
запоздалого смущения и стыда, приложила ладони к горящим щекам.
Очнувшись, девушка заметила, что возле нее стоит Этьен де Талуэ, довольно
приятный на вид молодой человек с рыжеватыми волосами и светло-голубыми
глазами. Он выглядел настоящим франтом в жилете и фраке из полосатой ткани и
черных штанах, с пояса которых свисали плетеные шнурки с брелоками.
В последнее время Этьен часто приезжал к ней с визитами, и его намерения не
оставляли сомнений. Следуя этикету, Элиана принимала его достаточно любезно
и тем не менее старалась удержать на расстоянии. Этьен де Талуэ был
несколькими годами моложе Максимилиана де Месмея, закончил Колледж Людовика
Великого, происходил из знатной и состоятельной семьи и считался весьма
завидным женихом, но девушка оставалась равнодушной к нему, более того,
иногда Элиану начинало раздражать то, с какой наивностью этот юноша
проглатывал каждую ее выдумку, верил любой лжи. Он совершенно не умел читать
в сердцах, и временами казался ей неприятно навязчивым.
Да, но ведь и сама она, ослепленная мечтами, до недавнего времени не видела
истины и не слышала голоса разума, заглушенного зовом любви!
Вы чем-то расстроены, мадемуазель Элиана? — почтительно произнес Этьен,
любуясь ее обведенным золотистым светом, казавшимся восковым профилем с
высоким лбом и детским рисунком губ.
— Да, — отвечала она, едва осознавая, что говорит, и желая только
одного: чтобы никто не догадался о том, какие чувства она испытывает в этот
момент. — Все вокруг только и говорят о революции, о восстании
народа...
— Не стоит огорчаться, — сказал Этьен, обрадованный возможностью
выступить в роли утешителя, — у нас есть целая армия, присягнувшая на
верность королю, неужели она не сумеет справиться с толпой разбушевавшейся
черни! Не хотите ли выпить прохладительного? Позвольте предложить вам руку!
Элиана кивнула, и польщенный молодой человек повел ее в центр зала, залитого
потоком света, струящегося из дюжины сверкающих серебряными подвесками
венецианских люстр.
Никто не видел ни этой, ни предыдущей сцены, кроме единственного существа,
которое стояло, прислонившись к мраморной колонне, провожая удалявшуюся
Элиану горестным и вместе с тем враждебным взглядом.
Это была темноволосая худенькая девушка с неоформившейся фигурой и бледным
лицом, на фоне множества юных красавиц выглядевшая невзрачной и незаметной.
Она всегда стояла в стороне и держалась настороженно и напряженно, так,
словно постоянно ждала внезапного удара, оскорбления или насмешки.
Звали ее Софи де Рюмильи; она рано лишилась родителей и воспитывалась в
семье дяди, состоятельного человека, служившего в Королевском министерстве
иностранных дел.
С недавнего времени ее стали вывозить в свет, но она не имела поклонников,
поскольку была слишком застенчива и неприметна, да к тому же слыла
бесприданницей.
Никто не замечал Софи и сегодня; лишь одна женщина, пристально следившая за
всем, что происходит вокруг, подошла поздороваться и поговорить. Женщиной
этой была Шарлотта де Ла Реньер.
Софи отвечала на приветствие все так же настороженно, без улыбки. Она не
понимала, чем заслужила расположение этой женщины, такой высокомерной,
замкнутой и холодной. Между ними не могло быть духовного родства — мешала
разница в возрасте, к тому же Шарлотта оставалась для Софи сестрой Элианы,
Элианы, всегда вызывавшей в ней далекие от симпатии чувства.
Поздоровавшись, Шарлотта оглядела Софи. Ничем не примечательная внешность,
но задатки неплохие: эта девушка еще может расцвести и заявить о себе. От
внимательного взора Шарлотты не укрылось, что облик Софи не несет в себе и
следа пленительной беспомощности; ей показалось, эта худенькая девочка, сама
того не подозревая, обладает скрытой внутренней силой.
— Глаза у Софи были светлые, но взгляд — словно подернут поволокой, в
нем не было той глубины, какая обычно просвечивает во взгляде взрослой
женщины, и в то же время ее обида на судьбу казалась столь ясно осознаваемой
и неподдельной, что порою девушка выглядела гораздо старше своих сверстниц.
Но заметить это мог далеко не каждый.
Шарлотта, часто снисходительно наблюдавшая за еще не разучившимися плакать
юными созданиями, в груди которых трепыхались неискушенные сердца, понимала,
что Софи была другой, уже другой. Шарлотта хорошо знала, что может сделать с
человеком сознание несправедливости окружающих и обида на судьбу. Эти
чувства могут стать камнем, способным утянуть на дно беспросветной печали, а
могут превратиться в силу, с помощью которой иногда удается вскарабкаться на
невиданные высоты. Да, именно вскарабкаться, а не взлететь.
— Вы чем-то расстроены? — спросила она девушку. — Может,
выпьете лимонаду?
Софи покачала головой. Ее губы были плотно сжаты, а глаза полны слез.
— Единственная причина для серьезного огорчения в вашем возрасте —
влюбленность, — сказала Шарлотта. — И я подозреваю, в кого вы
влюблены.
Во взгляде Софи читалась тайная мука.
— Вам нравится Максимилиан де Месмей, как и моей сестре. Я давно наблюдаю за вами и все поняла.
Как ни странно, услышав правду, Софи немного успокоилась. Она глубоко
вздохнула, и ее лицо слегка порозовело.
Шарлотта знала: в эту пору жизни бывает трудно справиться с желанием
поделиться хоть с кем-то тем, что лежит на душе.
— Вы ведь уезжаете? — спросила она девушку. — Я слышала, ваш
дядя подал в отставку.
— Да, — Софи вытерла слезы. — Но перед отъездом он хочет
выдать меня замуж за Робера Клермона. Вам известно о нем?
— Известно, — отвечала Шарлотта. — Я понимаю, что вы хотите
сказать. Он много старше вас и склонен к разгульной жизни. И вы чувствуете
себя униженной и покинутой всеми, вы уверены, что ваш дядя хочет поскорее
сбыть вас с рук и оттого выдает замуж за нелюбимого человека, нисколько не
заботясь о ваших чувствах. И вы завидуете моей сестре, которая, как вам
кажется, является баловнем судьбы и счастливой избранницей Максимилиана де
Месмея.
Софи молчала с выражением беспомощности и одновременно решительности во
взоре, и Шарлотта продолжила:
— Позвольте дать вам несколько советов. — С этими словами она
обняла девушку за талию (жест, который Шарлотта никогда не позволяла себе по
отношению к Элиане) и повела к высокому замерзшему окну — Я чувствую, что
сумею оказать на вас, если можно так выразиться, некое духовное влияние,
какому, к сожалению, никогда не была подвластна моя сестра. Послушайтесь
своего дядю и меня — выходите за Клермона. Да, он ничтожество, но он не
опасен. Подумайте о будущем. У его родни есть хорошие связи в австрийских
придворных кругах — это вам пригодится. Учитесь приспосабливаться к
обстоятельствам; поймите, в нынешней ситуации вам не приходится рассчитывать
на большее. Ни сейчас, ни в ближайшем будущем вам не удастся добиться
своего: Максимилиан де Месмей действительно любит Элиану и вряд ли столь
быстро откажется от нее. Пытаясь сорвать незрелый плод, вы лишь оцарапаетесь
об острые ветки; дождитесь того момента, когда он сам упадет в ваши руки. Вы
с детства были предоставлены самой себе, а у вашего дяди превосходная
библиотека — значит, вы много читали, а следовательно, неглупы. За границей
для вас откроются большие возможности: продолжайте заниматься собой,
присматривайтесь к людям, думайте... Не завидуйте Элиане; поверьте, она
наделает в жизни немало глупостей, потому как всегда будет подчиняться своим
чувствам. Она понятия не имеет о том, что такое стратегия, и станет жертвой
своих порывов. А жизнь, если хотите, война и игра, в ней важно уметь
просчитывать несколько ходов вперед. Пожертвуйте малым и получите многое.
Одна-две победы в начале жизни ничего не будут значить, если в ее конце вас
ждет крах. Такие люди, как Максимилиан де Месмей, никогда подолгу не служат
одним и тем же идеалам: возможно, когда-нибудь придет ваш час, и именно вы
станете для него незаменимым человеком.
— Вы дали бы своей сестре такой же совет? — прошептала Софи.
— Да, но она не послушалась бы его. Она хочет получить все сразу и
прямо сейчас, она не знает, что такое трудности, в ее жизни еще не было
никаких огорчений. — Шарлотта усмехнулась. — А я больше верю в
обиженных судьбой — им приходится рассчитывать на собственные силы, и они
учатся выживать. Вы выживете, Софи.
— А Элиана?
— А Элиана... не знаю. Наверняка могу сказать одно: в ближайшее время
она выйдет замуж за Этьена де Талуэ.
— За де Талуэ? — удивилась Софи. — Почему?
Молодая женщина рассмеялась. Ее глаза странно серебрились в падавшем в окно
свете полной луны.
— Потому, — сказала она, — что сейчас у нее тоже нет другого
выхода.
Днем позже Шарлотта де Ла Реньер стояла возле окна гостиной в двухэтажном
особняке своего мужа в квартале Сите и размышляла. Пора было укладывать
вещи, но она никак не могла заставить себя начать сборы.
Занимался закат, такой же ледяной, каким был прошедший день и какой будет
грядущая ночь. На небе медленно загорались звезды, а в окна падал мертвенно-
тусклый отблеск покрывавшего мостовую снега.
В черных стеклах отражалась обстановка гостиной: ковровые обои, тяжелые
штофные кресла, облицованный розоватым с золотыми прожилками мрамором камин,
а над ним — великолепные бронзовые часы старинной работы в виде собора с
множеством башен, невозмутимо отстукивающие секунды уходящего в
бесконечность времени, подобно тому, как удары сердца отмеряют мгновения
человеческой жизни.
Из кабинета доносились голоса Поля и Максимилиана де Месмея. Они
разговаривали более часа, но Шарлотта не вникала в смысл их беседы — она
думала о своем.
Она вспоминала детство, то полузабытое время, когда была еще мала и наивна и
мечтала поделиться с каждым всем, что лежало у нее на душе, готова была
кинуться к первому встречному с мольбой о понимании и любви.
С родителями отношения не сложились, возможно оттого, что она не была такой
веселой и хорошенькой, как бы им хотелось. Шарлотта часами тихо играла в
детской, и ей никто не мешал. На прогулки ее водила няня. А через несколько
лет в доме появилась пухленькая розовощекая малышка, которой все
восхищались, и в тот же год Шарлотту отправили в пансион. Вполне вероятно,
что между этими двумя событиями не было особой связи, но Шарлотте так не
показалось, и она долго не могла прийти в себя от обиды. Она выросла, так и
не встретив ни одного близкого по духу человека, и сначала сильно страдала,
после стала злиться и завидовать чужому счастью, затем сделалась равнодушной
и в конце концов начала учиться наслаждаться одиночеством.
Это продолжалось до тех пор, пока Шарлотта не поняла, что на свете
существует любовь, и тогда ей довелось испытать еще более сильные душевные
муки.
Она ждала день за днем, сама не зная чего, какого-то чуда, словно нанизывая
эти полные разочарований дни на невидимую нитку, а потом, когда их стало
слишком много, они начали тянуть ее на дно беспросветной печали и тоски,
точно камень утопленника.
Очнувшись от воспоминаний, Шарлотта прислушалась к голосу мужа. Поль был
умен и добр, но она его не любила и часто думала о том, что была бы куда
более счастлива с человеком, пусть менее образованным и порядочным, но с
таким, который сумел бы зажечь в ее сердце яркое пламенное чувство. Поль
мало интересовался ею как женщиной, он был увлечен чтением книг и изучением
разного рода наук и относился к жене, скорее, как к другу. Шарлотта знала,
что никогда не услышит от него ни комплиментов, ни нежных слов.
Шарлотта усмехнулась, подумав о том, что многие дамы ее круга, чьи мужья не
отличались особой почтительностью и немилосердно тиранили своих жен,
удивились бы, узнав, что она чувствует себя бесконечно несчастной только
потому, что живет хотя и с благополучным во всех отношениях, но нелюбимым
человеком.
— Быть может, стоит повременить с отъездом? — говорил в кабинете
Поль. — Двадцать четвертого января опубликован указ о созыве
Генеральных штатов. Тебе не кажется, что выборы способны изменить ситуацию?
— Ничуть. Разве что наступит непродолжительная отсрочка, —
уверенно отвечал Максимилиан. — Предотвратить ничего нельзя, никто не
понимает, что нам необходимо на самом деле. Все опять закончится спорами и
битвой за власть.
— Ты считаешь, нам нужна конституционная монархия по проекту твоего
любимого Монтескье?
— Нет, лучше парламентская республика.
— А что прикажешь делать с королевским правлением?
— Не знаю, но от монархии в ее теперешнем виде я бы отказался без
особого сожаления, — ответил Максимилиан, и Поль тут же предостерегающе
зашикал на него, в чем, впрочем, не было необходимости, потому что в те
времена уже мало кто боялся открыто высказывать свои взгляды — так велика
была царившая кругом смута.
— Нашему дворянству, — с горечью добавил Максимилиан, —
мешает проклятая самоуверенность, спесь, отсутствие умения идти на уступки
тем, кого они считают чернью. Мы упорно не желаем верить в то, что народ
может в конце концов одержать победу. И когда мы это поймем, будет поздно. А
между тем аристократия как раз и станет первейшей мишенью и для третьего
сословия, и для простонародья. Буржуазия не преминет воспользоваться
настроениями толпы. Ты же знаешь, как легко сделать фанатиков из голодных и
несчастных! Да, что ни говори, Франции срочно нужна конституция и новый
парламент! Монтескье был прав в одном: парламент защищает нас от
вседозволенности с одной стороны и от диктатуры — с другой. Без него
государство становится либо деспотическим, либо народным. Нельзя допустить
ни того, ни другого!
— Да, — задумчиво промолвил Поль. — Но к власти в республике
тоже могут прийти не те люди.
— Что же, — сказал Максимилиан, — к сожалению, ты прав. Потом
он замолчал и приоткрыл тяжелую резную дверь, отделявшую приемную от
гостиной.
По полу скользнула полоса света, и Шарлотта повернула голову.
— Твоя супруга у себя? — спросил приятеля Максимилиан. — Я
хотел бы с нею поговорить. А потом вернусь к тебе.
— Конечно, пожалуйста, — ответил Поль и негромко окликнул: —
Шарлотта!
Через мгновение Максимилиан появился в гостиной и шагнул вперед к стоявшей
посреди комнаты молодой женщине.
— Мадам де Ла Реньер? Здравствуйте.
— Здравствуйте, — тихо отвечала она.
— Простите, Шарлотта, могу я с вами поговорить?
Она кивнула, пристально посмотрев ему в глаза, сейчас казавшиеся серо-
синими, словно небо в сумеречный час.
— Это касается Элианы, вашей сестры, — добавил Максимилиан, и
Шарлотта вздрогнула от неожиданности.
Она представила, как выглядит в его глазах: невзрачная женщина в
накрахмаленном домашнем чепце, какие носят почтенные матери семейств, и
плетеной шали на узких, угловатых, как у подростка, плечах. Да, она каждый
сезон обновляла свой гардероб и читала журнал
Галерея мод
, и регулярно
приглашала к себе парикмахера, и умела пользоваться притираниями, но природа
дала ей так мало обаяния и красоты, что от всех этих стараний почти не было
пользы.
Между тем Максимилиан вынул из кармана белый конверт.
— Я прошу вас оказать мне услугу: передайте Элиане это письмо. По
известным причинам я не хочу отправлять его по почте. Могу я довериться вам,
Шарлотта?
— Конечно.
— Пусть Элиана прочтет его и тут же сожжет.
— Хорошо, — сказала Шарлотта и протянула руку.
В полумраке гостиной ее лицо казалось вылепленным из воска и раскрашенным
бледной акварелью, но в серых, как ртуть, глазах застыло что-то темное и
недоброе. Максимилиан этого не заметил.
Когда он ушел, молодая женщина положила конверт на стол и снова задумалась.
Элиана вступила в пору расцвета своей юности, тогда как возраст Шарлотты
неумолимо приближался к тридцати годам, что для женщины в те далекие времена
было равносильно зрелости, граничившей с порою увядания.
Шарлотта взяла конверт в руки и надорвала его.
Кто такая Элиана? Несформировавшаяся личность, девчонка, которая еще ничего
не выстрадала, не пережила. Ей никогда не понять, какие чувства может
испытывать двадцатичетырехлетняя, непривлекательная, ни сразу не слышавшая
слов любви, не имеющая никакой надежды на счастье женщина при виде красивой
юной девушки, вокруг которой толпятся молодые люди, даже если эта девушка —
ее родная сестра!
Шарлотта вынула из конверта листок розоватой бумаги, развернула его и
принялась читать:
Здравствуйте, Элиана, я пишу вам, чтобы сказать то, о чем так и не решился
заговорить во время нашей последней встречи. Я еще раз прошу прощения за
свое поведение и хочу, чтобы вы знали: я люблю вас, люблю уже давно, люблю
безумно и страстно! Именно это чувство, как вы, наверное, догадались, и
стало причиной моего безудержного порыва. Я не смею ни о чем вас просить и
все же должен признаться: мысль о том, что вы можете стать женой Этьена де
Талуэ, причиняет мне страдания. Элиана, обстановка в стране очень опасна,
было бы лучше, если б вы тоже уехали из Парижа, хотя бы вместе с вашей
сестрой. Я почувствую себя спокойно, только если буду знать, что вам ничто
не угрожает. К сожалению, по некоторым причинам я не смогу вам писать и
потому желаю, чтобы вы всегда помнили: никто и ничто на свете не будет мне
дороже вас и вашей любви
.
Внизу стояла подпись:
Макс де Месмей
.
Бумага дрожала в пальцах Шарлотты. Чувство, испытываемое ею в этот момент,
было сильнее корысти, ненависти, сопереживания, дружеской привязанности, то
особое, ни на что не похожее чувство, которое зовется женской завистью. Она
не понимала, почему такие серьезные, умные мужчины, как Максимилиан, столь
часто влюбляются в наивных, молоденьких, глупеньких девушек, как Элиана.
Максимилиан де Месмей часто бывал в их доме, беседовал с Полем, а нередко и
с самой Шарлоттой, и молодая женщина видела, что он по-своему уважает ее за
проницательность и ум, но... Ему никогда не приходило в голову, что ее тоже
можно полюбить.
Элиана, почему именно Элиана, красивая, но пустая, как коробка от съеденного
рождественского торта, девушка, интересующаяся только танцами, платьями и
безделушками? Может, все дело в ее веселости, женственности, кокетстве? И
еще — в проклятой юности?
Что ж, тогда ничего сделать нельзя. Кроме, пожалуй, одного.
Шарлотта подошла к камину, отодвинула экран и шевельнула щипцами поленья,
отчего в воздух взвился сноп белых искр. Потом молодая женщина нагнулась и
быстро сунула в пламя конверт с письмом.
А после долго глядела в огонь, не замечая струящихся по щекам горячих и
горьких слез.
Закладка в соц.сетях
