Жанр: Любовные романы
Любовь и Рим
...аться покоем, где она внимала голосу души и сердца, не опасаясь
неожиданной внутренней бури или внезапной тоски, потому что в эти мгновения
вся жизнь казалась не более чем ниспосланным богами сном.
Между колонн появился мужчина; в тени его лицо казалось темным, точно
коринфская бронза. Это был Децим; он в самом деле сильно загорел за те
несколько недель, что провел в загородных владениях отца. Глядя на него,
Ливия тоже захотела вырваться за пределы Рима: ей вдруг стало тесно в том
мире, в каком она пребывала с детства.
Несколько мгновений Децим молча смотрел на сестру. Иногда она казалась ему
такой странной... Мечтательность, стремление созерцать окружающий мир —
такие вещи не понимались, не поощрялись и не принимались римским обществом.
Римлянин создан для того, чтобы действовать, он должен четко осознавать свои
цели и добиваться их, его разум столь же холоден, как и его молитвы, и душа
не создана для пустых волнений. Святое дело — уповать на милость богов, но
они редко даруют человеку больше, чем он сам заслужил своими поступками и
образом мыслей.
Что же касается брака... Долг, порядок, закон — любое из этих слов годилось
для того, чтобы заменить слово
любовь
.
— Я всегда знаю, где тебя искать, — сказал Децим, присаживаясь
рядом с сестрой, и, желая поддразнить ее, спросил: — Почему ты грустна?
Скучаешь по жениху?
Девушка покачала головой:
— Ты знаешь, что нет. Хотя, признаться, я ожидала, что отец пригласит
Луция на обед.
— Так отец ничего не сказал? Луций срочно уехал в одну из южных
провинций.
— В таком случае он мог бы проститься со мной.
— Не успел, — произнес Децим таким тоном, каким взрослые объясняют
детям очевидные вещи, о коих последние, в силу своего неразумного возраста,
не имеют понятия. — Ты просто не знаешь, как это бывает: спешка, суета,
и вот ты уже в пути, за много стадий от Рима...
— Тогда прислал бы письмо, — упрямо сказала Ливия. — Он ведет
себя так, будто я уже принадлежу ему, словно между нами все решено.
— А разве нет? Ведь ты сама дала согласие выйти за Луция Ребилла.
— Я могла поступить иначе? Ты знаешь отца: уж если он задумал устроить
этот брак...
Децим продолжал смотреть на сестру с чувством, близким к жалости. Слишком
хрупкая, казалось, напрочь лишенная столь свойственных юности живости и
задора, она была совсем незаметна в толпе статных, блистательно-ярких
римских красавиц, таких, как ее ближайшая подруга Юлия. И вечная
задумчивость Ливий скорее отталкивала и смущала, чем притягивала и вызывала
интерес. В детстве они были очень дружны, но в последнее время ему
становилось все труднее ее понять.
— Видишь ли, сестра, есть вещи, приходу которых не воспрепятствовать,
ухода которых не остановить. Будущее уже существует, его нельзя изменить,
нить твоей жизни уже спряли мойры. Тебе прекрасно известно: желать
невозможного свойственно лишь непокорным рабам да глупцам. Что касается
Луция, вряд ли отец сумел бы найти тебе лучшего мужа. Ребилл умен, серьезен,
он многого добьется в жизни. Признаюсь, некоторые из моих знакомых посещают
разные непотребные места или состоят в открытой связи с известными
продажными женщинами, но о Луций Ребилле не ходит никаких порочащих слухов.
— А о тебе? — неожиданно спросила девушка.
Брат весело рассмеялся. Он всегда пребывал в прекрасном расположении духа,
что иной раз слегка раздражало Ливию, так же, как у него вызывала
недовольство ее непонятная печаль.
— О моей страсти ты знаешь!
Да, она знала. Децим увлекался игрой в кости. Хотя эта азартная игра была
запрещена в течение всего года, за исключением праздника Сатурналий, многие
беспечно нарушали запрет. Разумеется, Марк Ливий Альбин не подозревал о
тайном увлечении сына, которому, к счастью, пока не доводилось проигрывать
слишком большие суммы.
— Ладно, — сказал Децим, — теперь я должен оставить тебя. Мне
нужно поговорить с отцом.
Когда он ушел, Ливия позвала Эвению, рабыню, руководившую женской частью
прислуги, и велела ей прислать в перистиль новую девушку.
Рабыня несмело вошла и преклонила колени. Ее щеки и нос покрывала похожая на
мельчайшие брызги золотистой краски россыпь веснушек, но черты лица были
тонки и красивы. Худые, но сильные руки загорели, как на просторах вольных
полей, а туго стянутые лентой волосы, днем, на Форуме, казавшиеся пламенно-
золотыми, точно шлем Минервы, сейчас, в тени, словно бы потускнели,
приобрели тот желтовато-коричневый оттенок, какой имеет спаленная солнцем
трава.
— Как тебя зовут? — спросила Ливия.
Рабыня подняла глубокие серые, печальные, как осеннее небо глаза.
— Тарсия, госпожа.
— Ты гречанка?
— Мой отец был греком, а о матери я почти ничего не знаю. Она умерла
совсем молодой.
— Вот как? — задумчиво произнесла Ливия. Потом спросила — Прежде
ты жила в Риме?
— Нет, госпожа. У моих бывших хозяев поместье близ Тибура. А в Рим меня
привели перекупщики, чтобы подороже продать. — И вдруг проговорила
срывающимся голосом: — Почему ты купила меня, госпожа, купила, не торгуясь,
не подумав о том, стою ли я таких денег, не прочитав, что написано на
табличке, которая висела на моей груди?!
Ливию поразил этот внезапный порыв откровенности и смелости, но она не
подала виду и спокойно промолвила:
— Я купила тебя потому, что не хотела, чтобы такая молоденькая девушка
попала в руки отвратительного торговца женским телом. — После чего
прибавила: — Так ты грамотная, Тарсия? Умеешь читать?
— И писать, госпожа. И мне известен язык моей потерянной родины. Меня
научил отец. Он был образованным человеком — всю жизнь обучал господских
детей.
Ливия внимательно смотрела на коленопреклоненную рабыню. Не похоже, что эта
девушка строптива, как предположила Юлия. Серые глаза Тарсии напоминали
серебряные зеркала: они отражали окружающий мир и тщательно скрывали свой,
и... было в них что-то еще, какой-то тайный, дарованный богами огонь,
который не смогли погасить пережитые невзгоды. Внезапно Ливия вспомнила
слова первого покупателя о следах от треххвостки на теле девушки и твердо
сказала:
— Ты должна рассказать о себе всю правду, Тарсия, иначе я не смогу тебе
доверять.
Рабыня робко прикоснулась лбом к коленям хозяйки.
— Я сделаю все, чтобы заслужить твое доверие, госпожа.
— Хорошо. Тогда садись вон на ту скамью и рассказывай.
Рабыня послушно поднялась на ноги, потом села и начала говорить — сквозь
глухую усталость в ее голосе явственно пробивалось волнение:
— Не знаю, с чего и начать, госпожа. Как я уже говорила, меня воспитал
отец: я очень уважала и любила его. Наш первый хозяин был хорошим человеком,
он даже обещал в награду за многолетнюю службу отпустить отца на свободу. Но
случилось иначе — хозяин разорился и, чтобы расплатиться с долгами, был
вынужден продать свой дом в Капуе и наиболее ценных рабов. Мой отец так
расстроился, что тяжело заболел и вскоре умер, а меня купил один богатый
землевладелец, якобы для своей жены, которой хотелось иметь в доме
образованную рабыню. Сначала мне жилось неплохо, если б только не горе,
причиненное кончиной отца. Меня приставили к госпоже, я одевала и
причесывала ее, и еще читала ей вслух, хотя она не слишком любила книги. А
потом... Хозяин — он был уже немолод, — стал как-то странно
посматривать на меня, иногда норовил ухватить за локоть или ущипнуть. И я
очень тревожилась, поскольку понимала, что у него на уме.
— Нужно было пожаловаться госпоже, — вставила Ливия.
— Она бы приказала высечь меня, только и всего! А хозяин делался все
настойчивее, однажды открыто заявил, что если я уступлю и в тайне от госпожи
стану позволять ему делать то, что он хочет, он будет давать мне деньги на
сладости и ленты, а если нет, то прикажет снять с меня одежду и выпороть,
после чего отправит в подвал, где живут рабы, занятые на полевых работах. И
я постоянно мучилась от страха и стыда, не зная, что делать. А чуть
раньше... — Тарсия запнулась, умоляюще глядя на Ливию, — та
решительно кивнула, приказывая рассказывать дальше, и тогда рабыня тихо
продолжила: — Я познакомилась с одним юношей — он ухаживал за хозяйскими
лошадьми. Вернее, я заметила его давно, когда меня еще только привезли в
этот дом, но не осмеливалась с ним заговорить. И он не решался, хотя я
видела, как он украдкой посматривает в мою сторону. Он был из галлов, —
говорили, его захватили в плен во время последнего галльского восстания и
продали в рабство. Сначала он работал на виноградниках закованный, но потом
с него сняли колодки и через некоторое время поручили уход за лошадьми — в
этом он, как многие галлы, был особо искусен. И очень скоро я поняла, что он
по-настоящему нравится мне, госпожа...
— Галл? — удивилась Ливия. — Что могло быть общего между
тобой, образованной девушкой, и варваром?
Тарсия приложила ладони к горящим щекам.
— Не знаю, госпожа. Я не думала о том, кто он, а кто я, я не думала ни
о чем... И потом я всегда была рабыней, тогда как он родился свободным...
Хотя нет, дело вовсе не в этом...
Страсть, — сказала себе Ливия, — наверное, это была страсть
. Она
вдруг вспомнила, как однажды ездила в загородное поместье ранней весной,
вспомнила запах полей и свежего ветра, дыхание пробуждавшейся природы,
могучей волной поднимающееся от земли, такое неукротимое, всеохватывающее,
великое...
Страсть, которую вероятно, осудила бы Юлия, которую осуждает и она, Ливия
Альбина, и все же... она способна это понять; да, та самая страсть, что,
скорее всего, никогда не затронет ни ее души, ни ее тела.
Ливия сидела, сложив на коленах руки с безукоризненно отполированными
ногтями, и никто не посмел бы предположить, что в ее аккуратно причесанной
головке могут зародиться такие мысли.
Через секунду она произнесла ровным голосом:
— Продолжай.
— Да, госпожа. Так вот, я осмелилась подойти к нему и заговорить. С тех
пор мы иногда перебрасывались несколькими словами. Когда я спросила, как его
имя, он ответил:
Разве я должен его помнить? Здесь меня зовут просто
галл
, да еще иноземец
. И я, правда, ненавижу эту землю, потому что она
не моя, как ненавижу римлян за то, что они унижали наших воинов, превращая
их в рабов, грабили храмы и насиловали женщин
. Да, было в нем что-то,
внушающее страх, — глубокий внутренний гнев, тщательно продуманная
осторожность. Думаю, я поняла, почему он с самого начала был столь послушен,
что с него сняли оковы, — он хотел убежать. И все же я любила его,
любила с каждым днем все сильней и однажды сказала:
Если я тебе нравлюсь,
то буду твоей
. Никогда не забуду его глаз и улыбки в этот миг!
Будто лучи солнца чудесным образом оживили навеки застывшее суровое лицо
мраморной статуи! Мой избранник делил жилье с другими рабами, привести его в
хозяйский дом я не смела, но жена вилика относилась ко мне почти как к
дочери, она дала нам ключ, и мы ухитрились пробраться за ограду сада, а
потом... Я помню небо над головой, огромное, усыпанное звездами небо,
притягивающее к себе столь неумолимо, что не можешь понять, обрушивается ли
оно на тебя или ты сама устремляешься к нему, могучий ночной ветер и пряный
запах нагретой за день земли... — И она замолчала, уставившись в
пустоту.
— Как же звали твоего галла? — спросила Ливия. Сейчас в ней
боролись два чувства: с одной стороны, она понимала — не слишком пристойно
выслушивать откровения почти незнакомой девушки, тем более, рабыни, но с
другой, — ее мучительно волновали тайны пола, ее невинность была
встревожена, как бывает потревожена та самая, разбуженная весною,
невспаханная земля.
— Элиар. Мы провели вместе много ночей. В его объятиях я обрела
уверенность, чувство защищенности и еще... впрочем, об этом не говорят.
Скажу одно: ради таких мгновений стоит жить на свете. Теперь он предлагал
бежать вдвоем, но я боялась, боялась наказания плетьми и клейма на лице. Как
можно бежать, не зная дорог, не имея денег? Я думала о другом, о том, как мы
объявим всем, что стали мужем и женой, и хозяева позволят нам жить в одной
каморке, а мой господин наконец оставит меня в покое... Я так надеялась на
это, тем более что однажды Элиар сказал:
Наверное, ты права. Куда бежать?
Теперь везде и всюду один только Рим
.
Между тем хозяин окончательно потерял терпение и однажды попытался взять
меня силой, а я укусила его и вырвалась. Он рассвирепел и принялся меня
бить, но все же мне удалось убежать, и вот тогда-то я не выдержала и все
рассказала Элиару, хотя и знала, что этого не следует делать. Надо было
видеть, как он набросился на хозяина, сбил его с ног ударом в лицо и
принялся душить. На крики сбежались другие рабы, Элиара схватили, и хозяин
приказал надеть на него колодки. Меня заперли, и больше я ничего не видела.
Позднее мне рассказали, что сперва хозяин велел забить Элиара до смерти, но
потом пожалел денег и приказал продать на рудники. А мне назначили двадцать
плетей. В тот же вечер у меня началась лихорадка и еще... оказывается, я
была беременна и... все закончилось очень печально. Я бы, наверное, умерла,
но нашлась одна старая рабыня, она понимала в этих делах и выходила меня.
После я была продана перекупщикам. Так я попала в Рим и долгие дни стояла на
помосте под палящим солнцем, и думала о том, кого больше никогда не увижу,
тогда как люди разглядывали меня, ощупывали, заставляли снимать одежду и
показывать зубы. И мне было почти все равно — такая пустота кругом и
внутри...
— Успокойся, — мягко произнесла Ливия, тронутая страданиями
девушки, — ты вручила свою судьбу Венере вот и моли ее о
заступничестве. Все может измениться. Случается, боги намеренно удаляют нас
от цели, чтобы испытать нашу волю и верность самим себе. К тому же когда-
нибудь исчерпывается и печаль, и тоска, и многое забывается, даже то, что не
должно забываться. Здесь тебя никто не тронет, Тарсия. В доме моего отца
иные порядки. Рабам, которые послушны и не ленивы, позволяют жить вместе и
производить на свет потомство. Возможно, ты найдешь себе новую пару...
Рабыня молчала, и тогда Ливия, забывшись, промолвила:
— Неужели власть любви столь велика?
— Безмерна. Это — единственное, что по-настоящему привязывает человека
к жизни. И если резать по живому...
Она снова умолкла. Ее лицо казалось каменным, взор застыл.
Неужели это бывает: волнение, пронизывающее все тело, — такое
глубокое, что трудно дышать, смятение, настолько сильное, что не понимаешь
себя? — подумала Ливия. — И жар чьих-то поцелуев и рук?
Она представила себя и Луция. Нет.
И сказала вслух:
— Иди, отдыхай, а завтра посмотрим, что ты умеешь делать.
— Ты не накажешь меня, госпожа? — тихо спросила девушка.
— Накажу? За что? Я никогда понапрасну не наказываю рабынь: зачем мне
ненависть тех, среди кого проходит моя жизнь, чьи руки ежедневно прикасаются
ко мне, чьи глаза глядят на меня? Тех, кто мне не слишком нравится, я не
подпускаю к себе — только и всего.
Когда рабыня ушла, Ливия тоже поднялась со скамьи. Вокруг стемнело и стало
свежо. Хотя сердце девушки билось размеренно, ровно, словно удары капель
водяных часов, она испытывала непонятное волнение. Ливия взглянула на небо.
Солнце уже село, и только где-то далеко пылала тонкая полоска багрового
сияния — точно кровоточащая рана. Из-за холмов вынырнула луна и поплыла над
засыпающим миром, заливая округу призрачным светом, серебря статуи и
колонны. Некоторое время Ливия стояла неподвижно, подняв глаза вверх и
словно бы прислушиваясь к чему-то. Мерцание звезд не приближалось и не
отдалялось, это была вечность, лишенная жизни, холодная и пустая. Почему-то
девушка всегда страшилась вечерних часов — слишком велика была власть
наступающей тьмы, власть непознанного и непонятного. Порою Ливий казалось,
что она теряет веру в богов, веру, которая была столь сильна при свете дня,
ей чудилось, будто с приходом ночи бессмертные слагают с себя величие перед
чем-то еще более могущественным и древним.
Пожалуй, мы в самом деле должны мыслить и действовать в тех пределах, в
каких должны думать и действовать, ибо все в жизни определяется в
соответствии с замыслами высших сил
, — решила она.
Обхватив руками озябшие плечи, девушка поспешила в дом, где уже зажгли
масляные лампы, отчего на стенах атрия дрожали зыбкие тени. Ливия не любила
этот тусклый неверный свет (к тому же лампы сильно коптили) и потому, если
не было никаких спешных дел, старалась лечь пораньше.
Едва забравшись в постель, она успокоилась и быстро заснула. Ливия спала
безмятежно и крепко, для нее, такой неискушенной и юной, ночь еще не
превратилась в томительное продолжение пустого, безрадостного дня.
Закладка в соц.сетях
