Жанр: Любовные романы
Морфо Евгения Ангелы и насекомые 1.
... Рок, который крепко
держит нас в кулаке.
Но, возможно, она сама подтасовала его карточки. Она любит загадывать загадки. Ее
руки с узкими запястьями двигались уверенно и точно - она передавала Элен слово
PHOENIX, ловко сбывая с рук опасную X. Кто он для нее: одураченный простак,
несчастная жертва? Неужели он всегда виделся ей в таком свете? Внешний вид обманчив,
это уж точно. Под конец игры он, улучив момент, шепнул ей:
- Нам надо поговорить.
- Не сейчас. Позже. Я найду время. Позже.
В ту ночь он не мог заснуть. По ту сторону запертой двери была Евгения. Он не
слышал ее храпа, вообще не слышал ни звука и несколько раз порывался войти и
посмотреть, не покончила ли она с собой. Он решил, что она этого не сделает: не такова ее
натура, хотя - после того, что случилось сегодня - что он может сказать о ее натуре?
Все, что было ему о ней известно, опрокинулось. А быть может, не все. Он и раньше
понимал, что совсем не знает Евгении. Либо у нее не было никакой внутренней жизни,
думал он, либо она так замкнулась в себе, что не подступиться. Как ужасно с ним
обошлись. И с ней тоже. Почему же он не жаждет убить Эдгара? Но даже и Эдгар в этой
чудовищной ситуации не вызывал у него ненависти. Он преступник поневоле; его
самодовольное скотство, его наглость продиктованы обстоятельствами.
Раздался стук, дверь тихо отворилась и впустила темную фигуру. Это была мисс
Кромптон, все еще в дневной одежде: длинной черной шелковой юбке и серой
поплиновой блузке. Войдя, она остановилась и молча ему кивнула. Вильям выбрался из
постели и завернулся в халат. Он бесшумно проследовал за ней по коридору, они
поднялись по ступенькам, пересекли длинную лестничную площадку, застланную
веревочным ковриком, и вошли в дверь, которая оказалась дверью ее спальни. Мисс
Кромптон поставила свечу на туалетный столик. Комната была узкой и напоминала
глубокий ящик; здесь стоял жесткий стул с прямой спинкой и узкая кровать с чугунным
изголовьем, аккуратно прикрытая белым кисейным покрывалом. В комнате был еще
крошечный книжный шкаф, а книги лежали повсюду: под стулом и под туалетным
столиком, все пространство под кроватью было заполнено коробками с книгами. На двери
были прибиты крючки, на которых висел хорошо знакомый ему скромный гардероб. Под
окном стоял небольшой комод, а на нем - стакан с ворсянкой и маковыми головками.
Вот и вся обстановка.
- Садитесь, пожалуйста. Вот стул, - сказала мисс Кромптон. - Надеюсь, мы с
вами не походим на двух заговорщиков.
- Нет, - ответил он, хотя у него появилось такое ощущение. Здесь, в ее комнате,
наедине с ней ему было не по себе.
- Вы хотели со мной поговорить, - заметила она, присаживаясь на краешек
кровати, будто не зная, с чего начать.
- Вечером вы передали мне одно слово, - сказал он. - А днем кто-то послал за
мной человека, чтобы я вернулся домой, где меня не ждали. Совсем не ждали.
- Вы ошибаетесь, если думаете, что за вами посылала я, - ответила она. - В
каждом доме есть люди, люди-невидимки, которые в курсе всего, что там происходит; и
однажды наступает время, когда дом решает, чему следует быть; череда спланированных
недоразумений привела к тому, что вы все узнали.
Снова наступило молчание. Они были на ее территории, в ее скромных владениях, и
оба чувствовали себя очень неловко.
- Но вам известно, что я узнал, - сказал он.
- Да. Рядом с видимыми обитателями дома и невидимками живут другие люди,
кого большей частью не замечают ни первые, ни вторые; они по своему усмотрению
могут либо знать очень много, либо ничего. Я сама выбираю, что мне интересно, а что
нет. Все, что касается вас, мне было интересно.
- Меня использовали. Меня все время дурачили.
- Пусть так, это уже не столь важно. Я хотела бы знать, что у вас на душе. И
необходимо знать, что вы намерены предпринять.
Его удивила необычайная прямолинейность ее вопросов, но он не выказал
удивления. И проговорил с трудом:
- Сейчас я полностью во власти одного чувства... я ощутил себя свободным. Я
должен бы быть потрясен, жаждать мести... чувствовать себя униженным... временами я
все это чувствую... но сильнее прочих чувство, что теперь я вправе уйти, оставить этот
дом, вернуться к настоящей работе. Но этого делать нельзя. У меня пятеро детей, жена и
никакого собственного дохода... хотя, конечно, я мог бы поискать место...
- Вам обещали помочь снарядиться в путешествие на Амазонку...
- Теперь я не могу взять у Алабастеров ни гроша. Уж вам это должно быть
понятно; я склоняюсь к мысли, что вы видите все. Мне необходимо уехать - как можно
скорее. И никогда больше не возвращаться. Возмездие не по мне. Я... попрошу у Эдгара
денег для Эми - мне безразлично, что об этом подумают, я добьюсь, чтобы Эми получала
пожизненно небольшую пенсию... и тогда уеду. И больше не вернусь. Никогда не вернусь.
Едва сказав это, он ощутил сильное волнение.
- Только вас мне будет не хватать. В глубине души я не испытываю никаких чувств
к этим... бледным детям.
- Это вам сейчас так кажется.
- Нет-нет. Я вправе уехать. И уеду. Моя... наша книга принесет немного денег...
остальные я заработаю.
- Я продала свои сказки, - сказала Мэтти Кромптон.
- Я не могу взять... ведь вы предлагаете... простите.
- Я кое-что предприняла, - сдавленным голосом произнесла Мэтти Кромптон. -
Ваше дело согласиться или отвергнуть. Я... я получила чек от Джорджа Смита... денег
более чем достаточно, и письмо от мистера Стивенса: он предлагает обсудить покупку
образцов, а также письмо от некоего капитана Папагай; через месяц его судно уходит из
Ливерпуля в Рио. У него есть две свободные койки.
- Вы поистине добрая фея, - сказал Вильям чуть ли не с обидой. - По мановению
вашей волшебной палочки я получаю желаемое, даже не успев высказать свое желание.
- Я всего лишь наблюдаю, придумываю, пишу письма и изучаю вас, - ответила
Мэтти Кромптон. - Вы этого сами хотите. Вы только что сказали.
- Две койки... - проговорил Вильям.
- Я еду с вами, - сказала мисс Кромптон. - Вы заразили меня горячим желанием
побывать в раю, и я не успокоюсь, пока не увижу Великую реку и не вдохну воздух
тропиков.
- Вам нельзя, - возразил Вильям. - Подумайте о лихорадке, об ужасных
насекомых-кровопийцах, подумайте об однообразной и скудной пище, о грубом народе,
который там живет, о пьяном разгуле...
- Но вы же стремитесь туда.
- Я не женщина.
- Вот как. Ну а я женщина.
- Женщине там не место...
- Но там живут женщины.
- Да, но не такие, как вы.
- Откуда вы знаете меня?
Она поднялась и принялась расхаживать по комнатушке, как узник по камере. Он
молча наблюдал за ней. Она сказала:
- Вы ведь не видели во мне женщину. Пусть и дальше будет так. Вы так и не
разглядели меня. - В голосе ее появилась непривычная суровость. - Вы ничего обо мне
не знаете. Не имеете представления о моем возрасте. Ведь так? Признайтесь: на ваш
взгляд, мне где-то между тридцатью и пятьюдесятью?
- Если вам так хорошо известно, что я о вас думаю, значит, вы сами постарались
внушить мне эти мысли.
Однако она сказала правду. Он не имел представления о ее возрасте, думая, что ей с
равным успехом могло быть и пятьдесят, и тридцать. Она все мерила комнату шагами.
Вильям спросил:
- Так все же сколько вам лет?
- Двадцать семь, - ответила Мэтти Кромптон. - У меня только одна жизнь, и
двадцать семь лет уже позади. Теперь я намерена жить по-настоящему.
- Но только не в сельве, не на Амазонке. Эсмеральда кажется земным раем, пока не
разглядишь, что все дома там плотно закрыты, вся жизнь - растительная, не животная,
что лицо бедняка в струпьях от укусов москитов, его пища ими кишит и руки искусаны в
кровь. Амазонка во многом напоминает ад Данте.
- И все же вы возвращаетесь.
- Меня ждет работа. И я привык к той жизни.
- Я привыкну. Я вынослива. Моя жизнь была далеко не безмятежна, как может
показаться. Я способная и находчивая. Вы сможете забыть обо мне, едва подойдет к концу
плавание.
- Пустые мечты.
- Нет. Я добьюсь своего.
Он едва узнавал прежнюю насмешливую и практичную мисс Кромптон. Она сделала
несколько шагов и повернулась на каблуках, уперев руку в бок.
- Мисс Кромптон, Мэтти...
- Меня зовут Матильда, - сказала она. - По вечерам в этой комнате нет никакой
Мэтти. Только Матильда. Посмотрите на меня. - Она подняла руки к голове, вытащила
шпильки, тряхнув головой, распустила волосы, а потом подошла и стала перед ним. На ее
обрамленных темными прядями лице читались порыв, желание, голод. Увидев ее
преображенной, Вильям скачал:
- Я видел ваши руки, Матильда, и часто думал о них. У вас замечательные руки.
- Мне просто хотелось, чтобы вы разглядели меня, - сказала Матильда немного
неуверенно: она поняла, что он уже это сделал. У нее были высокие, резко очерченные
скулы, а губы твердые, не мягкие, но полные жизни. И гибкая талия - Вильям невольно
сравнил ее с борзой. Он сказал:
- Неужели вам только этого хотелось?
- Я еще хочу, чтобы ты был счастлив, - пылко ответила Матильда.
Вильям встал, посмотрел ей в глаза и обнял за талию.
- Я буду счастлив, - сказал он. - Обязательно.
И притянул ее к себе - эту неподатливую Мэтти Кромптон, эту незнакомую
страстную Матильду.
- Мне остаться? - спросил он. - Или уйти?
- Хочу, чтобы ты остался, - ответила Матильда. - Правда, здесь неудобно.
- Если мы отправимся в путешествие вдвоем, такое неудобство покажется нам
райским уютом.
В этом смысле, да и во многом другом, он оказался прав.
И вот две последние картины.
Вильям направился к Евгении, чтобы сообщить о своем решении. Она сказалась
всем больной; еду приносили к ней в комнату, что было делом обычным и потому не
вызвало пересудов у домочадцев. Вильям послал к ней ее горничную, передав, что кое о
чем желает с ней переговорить. Войдя, он увидел, что она очень тщательно позаботилась о
своем toilette*. [Туалет (фр.).] На ней было серебристо-серое шелковое платье с яркосиними
лентами и букетиком розеток на груди.
Евгения выглядела старше. Исчезла холодная дымка во взоре, его сменила
податливость и неприкрытая чувственность.
- Стало быть, ты принял решение, - сказала она. - Какова же моя судьба?
- Меня, признаться, больше занимает моя собственная. Я решил оставить тебя. Я
уезжаю исследовать верховья Рио-Негро. И не намерен возвращаться в этот дом.
- Выписать тебе чек на проезд, издержки и тому подобное?
- Не надо. Я написал книгу. Денег у меня достаточно.
- Ты не собираешься ни с кем говорить... никому не расскажешь?
- Кто в силах пережить подобную весть, Евгения? Я могу пожелать только одного:
оставайтесь и живите как умеете.
- Я знаю, что это ужасно, - сказала Евгения. - Знаю, это ужасно, но пойми, я не
чувствовала, что поступаю дурно, - все получилось исподволь, вначале это была
совершенно невинная и естественная игра, не казавшаяся грехом; не было ни одной живой
души, с которой я могла бы поделиться... прости, что рассказываю тебе... вижу, тебя это
привело в бешенство, а ведь я старалась делать все, чтобы ты полюбил меня... если бы я
могла хоть с кем-нибудь поделиться, я, наверное, поняла бы, как это ужасно. Но... ему это
не казалось дурным... он говорил, что одним нравится выдумывать правила, а другие
любят их нарушать... он внушил мне, что это абсолютно естественно, да оно и было
естественно, ничто в нас не взбунтовалось, не подсказало, что это... неестественно.
- Коннозаводчики знают, - сказал Вильям, - что даже двоюродных лошадей
лучше не спаривать - это чревато наследственными дефектами...
Евгения опустила ресницы:
- Какие жестокие слова.
Она нервно сжимала лежавшие на коленях руки. Занавеси были наполовину
задернуты, чтобы не попадал солнечный свет и чтобы скрыть следы слез. Евгения была
прекрасна, самодовольна и безнравственна, и Вильям почувствовал, что она ждет его
ухода, чтобы снова оказаться в своем замкнутом мирке, продолжить любить себя и
лелеять. Случившееся причинило Евгении дискомфорт, и он намерен устранить его
причину, то есть самого себя. Он сказал:
- Морфо Евгения. Ты великолепна.
- Но много ли мне радости, - возразила Евгения, - от того, что я хороша и мною
восхищаются? Я хочу быть другой.
Она поджала губы, широко открыла глаза и с надеждой устремила на него взор, но
Вильям не мог ей поверить.
- Прощай, Евгения. Я не вернусь.
- Как знать, - ответила она неопределенно, уже забывая о нем, и с облегчением
вздохнула.
Вторая картина совсем не похожа на первую. Представьте, как маленький крепкий
корабль "Калипсо" несется ночью по волнам Атлантики; до земли далеко, и не скоро
конец путешествию. По глубокому сине-черному небу течет, мерцая, звездная Млечная
река; солнца, луны, миры, большие и маленькие, рассыпаны по небу, как семена. Глубокое
сине-черное море испещрено зелеными гребешками волн; море волнуется, морщится, и
соленые серебряные брызги и пена поднимаются на гребешках. Море, как и небо,
пронизано свечением: мерцают анимакули; шевеля тоненькими усиками, проплывают
медузы, и кажется, что в море отражается густое звездное месиво. Вильям и Матильда
стоят на палубе и, свесившись через поручни, смотрят, как нос корабля рассекает пучину.
На Матильде малиновая шаль, волосы стянуты полосатым шарфиком; ветер развевает ее
юбки. Ее смуглая рука - на поручне, и Вильям сжимает ее своей, тоже смуглой. Они
вдыхают соленый воздух и надеются, и в предвкушении будущего кровь их убыстряет
свой бег по жилам; здесь - на вершине океанской волны, на пути от опрятных зеленых
полей и живых изгородей к извилистому, буйно заросшему лесом южноамериканскому
побережью - здесь мы их и оставим.
Мимо идет капитан Артуро Папагай - это его первое плавание в должности
капитана, - идет и улыбается им во весь рот; у него удивительная улыбка: белые зубы на
фоне золотисто-коричневой кожи, веселые черные глаза. Он принес мистеру Адамсону
диковинку. Это бабочка, мичман нашел ее на такелаже. Бабочка янтарно-золотая, с
темной каймой на крыльях, крылья потрепаны, даже надорваны.
- Это монарх, - оживленно восклицает Вильям, - Danaus Plexippus. Мигрируя по
американскому побережью, он пролетает огромные расстояния. Монархи - прекрасные
летуны, - рассказывает он Матильде. - но сильный ветер может унести их далеко в
открытое море.
Матильда, обращаясь к Вильяму и капитану Папагаю, замечает, что на крыльях
бабочки еще сохранилась пыльца.
- Смотрю на нее, и чувства захлестывают меня, - говорит она. - И не могу
разобраться, что это - страх или надежда? Она такая хрупкая, ничего не стоит ее
раздавить, она давно сбилась с пути и все же до сих пор жива, по-прежнему яркая и
удивительная, надо лишь уметь это видеть.
- Это самое главное, - говорит капитан Папагай. - Главное - жизнь. Пока жив,
все вокруг удивительно, надо лишь уметь видеть.
И вот уже они с удвоенным интересом отыскивают в темноте огоньки.
Закладка в соц.сетях
