Жанр: Любовные романы
Леди на монете
Фрэнсис Тереза Стюарт... Прекрасная Стюарт. Она удостоена чести воплотить
образ Британии на золотых и серебряных монетах. Преодолев с достоинством
соблазны и милости Двора, она навсегда сохранила верность мужа и уважение
королевской четы.
— Я — родственница короля, — хвасталась миловидная девушка по
имени Фрэнсис, разучивая перед высоким тусклым зеркалом танцевальные
движения.
— Того самого, которому отрубили голову? — спросила ее младшая
сестра Софи, отрывая свой взгляд от кукол.
— Конечно, и Карла Первого тоже. Но я имела в виду его сына.
— И это принесет тебе большую выгоду! — усмехнулась племянница
лорда Калпепера, державшая в руках пяльцы, решительно втыкая иголку в
вышивку. — Когда я в последний раз видела Карла Стюарта, у него не было
ни гроша за душой. Он даже не мог купить себе обувь и подковать свою лошадь.
Поскольку Дороти Калпепер была самой старшей из них и жила в Париже уже в то
время, когда несчастный молодой принц приезжал к своей матери из Джерси, у
двенадцатилетней Фрэнсис не было оснований не верить ей.
— Моя мать считает, что королевская кровь важнее денег, — сказала
она, приподнимая подол поношенного платья и приветствуя собственное
отражение в зеркале истинно королевским поклоном. Будучи самой бедной из
всех юных изгнанниц в Шато де Коломб и достаточно привлекательной, чтобы
вызывать их недоброжелательность, Фрэнсис испытывала непреодолимую
потребность найти что-то такое, чем она могла бы хвастаться.
— Но не в наше время, — ответила ей Дороти, которая в изгнании
успела изрядно устать от верноподданнических чувств. — Всем известно,
что даже королева Генриетта-Мария с трудом находила возможность кормить свою
собственную дочь Генриетту-Анну так, как велели врачи, когда принцесса
последний раз болела.
Несмотря на присущее Фрэнсис Стюарт легкомыслие, ее сердце никогда не
оставалось равнодушным к несчастьям других и всегда откликалось на чужие
беды. Услышав сказанное старшей девочкой, она мгновенно прекратила свои
балетные упражнения и, промчавшись по комнате, уселась возле нее.
— Наверное, ей это очень тяжело. Ведь она была королевой Англии и ни в
чем не знала отказа. Все, кто были рядом с ней, спешили выполнить малейшее
ее желание. Королеве Генриетте-Марии гораздо тяжелее, чем любой из нас. Мне
всегда было интересно, — продолжала Фрэнсис, перебирая разноцветные
мотки шелка и поочередно прикладывая их к своему полинявшему платью, —
почему король Людовик не разрешает ей жить при Дворе. Что ни говори, ведь
она его тетя. Он что, не любит ее?
— Насколько я знаю, дело не в этом. Я слышала, как милорд Кларендон
говорил, что французской королевской семье не так-то просто согласиться на
это. Понимаете, кардинал Мазарини, который и является настоящим правителем
Франции, стремится поддерживать хорошие отношения с Англией даже теперь,
когда там у власти это чудовище, Кромвель.
Дороти решительно отобрала у Фрэнсис разбросанные ею мотки шелка, однако она
не могла долго сердиться на девочку.
— Но я уверяю вас, моя дорогая, что какие бы лишения ни переносила
сейчас вдовствующая королева Генриетта-Мария, они ни в какое сравнение не
идут с тем, что ей довелось пережить в прошлом. Моя мать и другие придворные
дамы вынуждены были бежать с ней через всю Англию, чтобы спастись, а ведь
она в это время ждала ребенка, который и родился в Экзетере. Только
представьте себе: все ее близкие или посажены круглоголовыми в тюрьму, или
находятся в изгнании, и она узнает, что ее супруг, которого она безумно
любила, обезглавлен.
— Ничего удивительного в том, что... с ней иногда трудно иметь дело, и
она ссорится с людьми, — вставила четырнадцатилетняя толстушка Джентон
Лавлейс, которая, нахмурясь, пыталась починить лютню с порванной струной.
— Наверное, и на собственной кровати нелегко родить ребенка, —
сочувственно произнесла Фрэнсис, которая еще имела весьма смутное
представление о том, как это происходит. — Может быть, именно поэтому
бедняжка принцесса Генриетта так часто болеет... Трястись на подводе много
миль еще до того, как появился на свет...
Подумав об этом еще немного, Фрэнсис неожиданно спросила:
— Так вы действительно видели его?
— Кого? — спросила Дороти Калпепер с раздражением, которое можно
было вполне понять и извинить.
— Старшего брата Генриетты, Карла. Того самого, о котором она постоянно
говорит. Который должен был быть королем. И с которым я в родстве.
Дороти отложила рукоделие и убрала нитки.
— Как вы умеете перескакивать с одного на другое, Фрэнсис! Не
представляю себе, на что вы можете рассчитывать в будущем, если не научитесь
сосредоточиться. Да, я видела его, когда он впервые приехал из Джерси.
— Ну и какой он из себя?
Фрэнсис поудобнее устроилась на стуле, уперев локти в колени и положив
подбородок на раскрытые ладони. У нее была необыкновенная способность
отвлекать более рассудительных и серьезных людей от того дела, которым они
занимались.
Дороти сама была еще недостаточно взрослой, и воспоминания о прошедших
событиях давались ей с трудом.
— Высокий и худой. Недокормленный верзила. Похож на майское дерево, но
я не уверена, что вы помните настоящее веселое майское дерево, которое
обычно бывает в Англии.
— Моя семья жила в Шотландии.
— Мне кажется, что шотландцы — слишком строгие и серьезные, чтобы
устраивать танцы вокруг украшенных столбов. Хотя ему было всего шестнадцать
лет, он старался быть с матерью sympathique, но мне казалось, что он гораздо
свободнее чувствовал себя с собаками и лошадями своего кузена Людовика. Его
французский был ужасен.
— Как он выглядит? Кроме того, что похож на каланчу.
— Темноволосый и похож на француза, как и его мать. Все остальные в
семье — настоящие шотландцы, такие же симпатичные и привлекательные, как вы
Мне так кажется.
Дороти рассмеялась.
— Oh, mon dieu, non!! — решительно ответила она.
Джентон наконец вытащила струну, которую держала в зубах, пытаясь приладить
на место, и вступила в беседу девочек.
— Между тем многие девушки успели влюбиться в него, — сказала
она. — В то время я была не намного старше Софи, но прекрасно помню,
как он раздражался, когда мать заставляла его ухаживать за этой толстухой,
мадемуазель Монпансье, его кузиной-наследницей. Значит, в нем что-то такое
есть...
— Что именно?
— Может быть, шарм...
— Как у его сестры Генриетты?
— Думаю, да.
Дороти Калпепер, вздохнув, встала со своего места и подошла к окну. Она
постояла там несколько минут, глядя на типично французский серо-зеленый
пейзаж, виноградники и высокие тополя по берегам Сены, и, отвернувшись от
окна, с грустью и сочувствием посмотрела на шестерых девочек, с равнодушным
видом сидящих в комнате.
— Не правда ли, все Стюарты очаровательны и у них есть шарм? —
спросила она. — А если бы это было не так, зачем наши отцы стали бы
жертвовать ради них своими жизнями? А наши братья? Разве стали бы они
сражаться в качестве наемников в разных странах Европы, вместо того чтобы
спокойно жить на милостыню, которую дает Франция? Почему мы все должны
прозябать здесь, в изгнании, вместо того чтобы наслаждаться жизнью в
родительских домах? В шотландских замках или в английских поместьях? У нас
сейчас самый прекрасный возраст, мы становимся взрослыми девушками, нам надо
хорошо одеваться и выходить замуж за ровесников-соотечественников.
Все девочки смотрели на Дороти с нескрываемым удивлением, и старшие сразу же
почувствовали острую тоску по прежней жизни и по своей стране. Но они уже
так долго жили в изгнании, а некоторые из них, как Фрэнсис, были совсем
крошками, когда няни спасали их, переправляя через пролив...
Фрэнсис, чей отец умер сравнительно недавно во Франции и которая от природы
не была склонна к покорности даже из вежливости, собралась было ответить
Дороти, но в этот момент дверь открылась, и вошла девочка, которую Кромвель
и Республика обездолили больше всех других.
Четырнадцатилетняя Генриетта-Анна Стюарт, отец которой видел свою младшую
дочь всего один раз, уже после бегства ее матери, когда девочка была совсем
крошкой, и вскоре после этого с достоинством взошел на эшафот, вряд ли могла
бы появиться более незаметно. Девочка была болезненно худа, темноволоса, с
нездоровым цветом лица. Поскольку утром она занималась рисованием, поверх
простого шерстяного платья на ней был черный tablier французского покроя.
Принцесса-изгнанница вынуждена была обходиться без coiffeur, который мог бы
сделать ей модную прическу, и ее каштановые локоны свободно лежали на
плечах.
Порывистая Фрэнсис бросилась ей навстречу.
— Генриетта! Ma ch?re!
— Maman va descendre, — предупредила девочек самая младшая принцесса
Великобритании, которая часто спасала всех от претензий и выговоров своей
мамаши, и более спокойно, обращаясь ко всем, добавила:
— Ее Величество хочет, чтобы вы сопровождали ее к мессе, поэтому будет
лучше, если вы приготовитесь: покройте головы и возьмите в руки требники.
Как и все остальные, принцесса разговаривала на смеси двух языков, но
французский давался ей гораздо легче.
— Опять молиться! — Фрэнсис непочтительно надула губки.
— Моя мать скоро переведет нас всех в новое — как это вы
говорите? — пристанище — в женский монастырь в Шайо. А это значит, что
придется посещать часовню трижды в день, и там уже не будет хорошеньких
псаломщиков, на которых вы всегда заглядываетесь.
И когда Генриетта улыбнулась, поддразнивая своих юных подруг, стало заметно,
что она не только хрупка и изящна, но и очень привлекательна.
Поскольку Фрэнсис всегда было трудно сидеть спокойно, она сняла с полки
стопку требников и раздала их подругам, которые спешили закончить свои дела.
— Пока у нас еще есть время, давайте поговорим о чем-нибудь более
веселом, — предложила она, небрежно прикалывая к своим белокурым
волосам черную кружевную накидку. — Генриетта, скажите, это правда, что
я — ваша родственница?
— Конечно, — ответила дочь покойного короля Англии, чья мать была
дочерью прославленного Генриха Наваррского.
— Существует много Стюартов, вы ведь знаете. Фрэнсис из самой
обыкновенной семьи, как и многие из нас. Отец Фрэнсис был врачом, —
возразила Джентон.
Она взяла требник Фрэнсис, потертый, но явно дорогой, и громко прочитала
дарственную надпись:
Досточтимому Вальтеру Стюарту, доктору медицины, от
его благодарных пациентов
.
— Да, он был врачом. И очень талантливым, — подтвердила Генриетта,
чтобы закончить этот разговор. — Он участвовал в работе Уильяма Гарвея,
который открыл кровообращение и был врачом моего отца. Семья доктора Стюарта
рисковала ради нас всем при Нэзби. Мы с Фрэнсис кузины.
— Нет, мы более дальние родственницы, — была вынуждена признать
Фрэнсис. — У нас есть общий родственник, лорд Блантир.
— О да, конечно, вы шотландцы, — пробормотала уроженка Кента
Дороти.
— Кровь значит больше, чем деньги.
Разумеется, попытки доказать свое родство с царствующими особами, кто бы их
ни делал, всегда выглядели не очень корректно, однако Фрэнсис не удержалась
и показала дочери милорда хорошенький розовый кончик своего прелестного
языка, так что маленькая Софи даже хихикнула от восторга.
— Мы все принадлежим к одному клану, — объясняла Генриетта так,
словно перед нею были иностранцы.
Она говорила очень мягко, деликатно, как она это часто делала, стараясь
смягчить досаду и неудовлетворенность юных изгнанниц.
Внезапно дверь широко распахнулась — была заметна жалкая попытка следовать
ранее принятой церемонии, — и в комнату вошла грустная Генриетта-Мария,
вдовствующая королева Англии, в сопровождении своих друзей — мадам де
Мотвилл, леди Далкейт, которая так мужественно спасала новорожденную
принцессу в Экзетере и увезла ее во Францию, и миссис Стюарт, матери Фрэнсис
и Софи.
Королева Генриетта пережила ужасы гражданской войны и смерть обожаемого
супруга. Она была ошеломлена известием о его казни и вскоре после этого
узнала о том, что ее дочь Елизавета умерла в одиночестве в Карисбрукском
замке. Трагические утраты и последовавшая за ними болезнь прежде времени
состарили Генриетту, и она выглядела гораздо старше своих лет. Королева была
добра к юным изгнанницам, разделившим ее судьбу, но не понимала того, что ее
глубокий траур и чрезмерное увлечение религией были очень тяжелы для них,
поскольку юности всегда свойственно стремление к радости и удовольствиям.
Однако сегодня у нее была особая причина пойти с ними к мессе, и ее темные
глаза смотрели на девочек с нескрываемым торжеством. В левой руке она
держала нарядный молитвенник, а в правой — невольно признавая тем самым, что
оно — более важная вещь, — письмо, которым победно размахивала.
— У меня есть новости из Англии, — торжественно сказала она
девочкам. — Оливер Кромвель умер!
— Наконец-то!
Раздался общий вздох облегчения, и девочки окружили королеву, оставаясь,
однако, на почтительном расстоянии от нее.
Генриетта-Анна бросилась к матери.
— Значит ли это, что Карл...
Королева, не выпуская из рук ни молитвенника, ни письма, нежно обняла дочь.
— Боюсь, ma mie, что Карлу придется еще немного подождать. Прошло еще
слишком мало времени, и рискованно предпринимать очередную высадку. Ведь
только le bon dieu и безграничная храбрость Карла позволили ему вернуться к
нам после Вустерской битвы.
— Он узнал эту прекрасную новость, играя в теннис, в Голландии, в
Хуугстрэттоне. От человека из Дюнкерка, — сказала леди Далкейт. —
Такое впечатление, что город вздохнул с облегчением.
— Да, но принесет ли его смерть перемены к лучшему? — спросила
мадам де Мотвилл. — Разве не было сына, у этого ужасного Кромвеля? Не
станет ли он теперь Протектором вместо отца?
— Известно, что Ричард Кромвель — никудышный человек во всех
смыслах, — ответила ей леди Далкейт. — У него не будет никакой
власти над армией.
Королева зажала бесценное письмо в руке.
— Нет. Хоть он и убийца короля, этот Кромвель, но сильный человек, и
его никто не сможет заменить, — согласилась она с леди Далкейт. —
Если только Карл проявит выдержку и даст возможность этим круглоголовым
разобраться между собой!
Колокол на часовне перестал звонить. Впервые за все время они опаздывали к
мессе, хотя, конечно, отец Киприан не начнет службу до прихода вдовствующей
королевы.
Генриетта-Мария позвала девочек почти что со счастливой улыбкой.
— Давайте пойдем и помолимся за Карла Второго, — сказала миссис
Стюарт, уверенная в том, что хоть Карл и великий человек, но их искренняя
молитва все же нужна ему.
— И за его возвращение на трон, — твердо добавила его мать,
вдовствующая королева.
Прежде, чем последовать за матерью, принцесса Генриетта-Анна вытянула руку
назад и, поймав ладонь Фрэнсис, радостно пожала ее. И Фрэнсис пошла в
часовню по крытому переходу вслед за вдовствующей королевой в значительно
более приподнятом настроении, чем обычно.
Вполне возможно, что такому земному существу, как она, было значительно
легче и естественнее молиться за что-нибудь более конкретное, чем
добродетель. А, может быть, она просто не могла забыть о высоком, худом
принце, который так же, как и она сама, остался без отца и который, подобно
ей, томился в изгнании в ожидании новых башмаков, вкусной еды и возможности
наслаждаться жизнью.
Закладка в соц.сетях
