Жанр: Любовные романы
Восхищенное дитя
...о приговора...
Решите, что мне ждать потом -
Иль жизнь от Вашего мне взора,
Иль смерть - Кравецкого пером?
Его не очень я боюсь,
Но если не угоден Вам,
Пойду и в Лете утоплюсь...
Adieu и прозе, и стихам!
Под стихами Полевой нарисовал смешную коленопреклоненную фигуру в очках и с
рукописью в руках.
Ну вот, а теперь название. Он вывел крупными буквами: "ПАРАША-СИБИРЯЧКА",
перевязал пачку листов лентой (нарочно загодя купленной в модной лавке, синей-синей
лентой - в точности под цвет любимых глаз) и, прижимая рукопись к груди, выскочил вон
из дому - не обращая внимания на жалобные причитания жены.
История Параши-сибирячки была списана с действительности. Это была история
дочери, которая вымолила у царя спасение своего несправедливо обвиненного и
сосланного в Сибирь отца. Правда, Полевой несколько изменил ее: Неизвестный (такова
по пьесе фамилия Парашиного отца) действительно убил карточного шулера и был сослан
в Сибирь. Параша родилась уже там, тайны отцовской она не знала, а выведала ее
случайно, подслушав разговор отца с прохожим, бывшим его сослуживцем, и отправилась
в Москву, умолять царя простить Неизвестного. И прощение было даровано.
Полевой назвал в пьесе имя царя - Александр 1 - и нарочно обозначил в ремарке, что
действие происходит в 1801 году. Однако уточнения не спасли драму от цензурных
рогаток. Слишком однозначно воспринималось в обществе это словосочетание "сослан в
Сибирь" - восстание декабристов было еще у всех на памяти. Пьеса была запрещена к
представлению.
Полевой был совершенно уничтожен. Он воспринимал запрет не только как удар,
нанесенный его пьесе, но и ему лично. Неудачник, жалкий неудачник! Хотел спасти от
уныния свою любимую, а вместо этого еще больше огорчил ее!
Прошло несколько дней, и вот за кулисами Александринки появился Николай
Павлович. Он пришел поздравить своего любимого актера - Василия Каратыгина,
удивительно хорошо сыгравшего роль Велизария в пьесе немецкого драматурга Шенка.
Поблагодарив Каратыгина, император повернулся к Асенковой:
- Да и вы, Елена (так звали актрису по роли), были чрезвычайно хороши, особенно
когда переоделись мальчиком-слепцом. Многих зрителей заставили прослезиться, я и сам
чуть было не оказался в их числе!
Он усмехнулся, словно извиняясь за сентиментальность, и в глазах его почудилось
Варе что-то... Снова ей почудилось что-то, о чем она уже почти перестала думать и
мечтать и что лишь изредка являлось ей в бредовых, мучительных, не приносящих
облегчения, снах! Во всяком случае, она набралась храбрости и сказала, едва успев
сделать непременный реверанс:
- Смею ли я обратиться к вам с просьбой, ваше величество?
Николай удивился безмерно. Впервые эта барышня не млеет в его присутствии, как
цветок от чрезмерно жарких солнечных лучей. Хм, что-то новенькое!
- Конечно, Варвара Николаевна, чем могу служить?
- Господин Полевой подарил мне для будущего бенефиса новую свою пьесу, - сказала
Асенкова. - Я уже было начала роль переписывать, как вдруг узнала, что цензура не
разрешает ее ставить. Ваше величество, только вы можете защитить драму, в которой нет
ничего, кроме величайшей любви и уважения к России, веры в справедливость и в доброту
императора.
Николай улыбнулся, глядя ей в глаза.
Сердце Вареньки пропустило один удар...
Казалось, бесконечно долго они смотрели друг на друга, прежде чем император
проговорил:
- Дайте мне пьесу, я прочту.
- Благодарю вас, ваше величество! - воскликнула Варя, не веря собственным ушам.
Николай, все с той же обворожительной улыбкой, покачал головой:
- Погодите благодарить. Может быть, цензура права...
Варя глубоко вздохнула:
- Ваш суд, каким бы он ни был, я приму с благодарностью.
И снова они какое-то время молча смотрели друг на друга.
Бог весть отчего у Каратыгина, бывшего при этом разговоре третьим, вдруг защипало
глаза. "Проклятая актерская сентиментальность", - сердито подумал он и отвернулся.
- Хорошо, посмотрим, - наконец промолвил Николай и ушел из театра.
Разговор происходил в последних числах декабря, а третьего января (Варя в тот вечер
не играла и в театре не была) император снова зашел за кулисы Александринки и
подозвал Каратыгина:
- Когда назначен бенефис Асенковой?
- Через две недели, ваше величество.
- Она просила меня прочесть "Парашу-сибирячку". Я почти кончил ее читать и не
нахожу в ней ничего такого, чтоб следовало ее запретить. Завтра возвращу пьесу. Повидай
Асенкову и скажи ей об этом. Пусть она на меня не пеняет, что я задержал пьесу. Что ж
делать: у меня были дела поважнее.
- Слушаю, ваше величество. Сейчас же поеду к Варваре Николаевне. Она будет
счастлива!
Каратыгин немедленно поехал к Варе. И был изумлен: на ее глаза навернулись слезы.
Похоже, она была чем-то раздосадована... Но в ту же минуту бросилась Каратыгину на
шею. "А, так то были слезы счастья", - успокоенно подумал он.
Но то были слезы печали... что Варя не оказалась в театре нынче вечером, что упустила
возможность опять увидеть его, посмотреть в его глаза, может быть, вновь увидеть в них...
Ну да ничего, зато бенефис состоится. И он непременно будет на премьере пьесы,
которую сам же и разрешил к постановке!
Семнадцатого января театр кипел от волнения. Правда, первое отделение прошло при
полупустом зале: для "съезда", как это называлось, давали водевиль Ленского "Графлитограф,
или Честолюбивая штопальщица". Главную роль играла отнюдь не
бенефициантка, а Надежда Самойлова. Она не сомневалась, что после ее игры на
Асенкову и смотреть не захотят, однако в зале стоял шум, зрители, рассаживаясь,
переговаривались, даже перекрикивались, дамы обмахивались веерами, лишь изредка
бросая взгляды на сцену, где Надежда изо всех сил изображала добродетельную швею
Гиацинту. Только когда перед самым антрактом в императорской ложе появились
Николай Павлович и его брат, оба с женами, а с ними великая княжна Мария Николаевна,
дочь императора, в зале стало чуть потише. Впрочем, император на сцену тоже не
смотрел: сидел полуоборотясь к брату и о чем-то весело переговаривался с ним. Наденька
ни с того ни с сего вспомнила, что хоть император и заходил в свое время за кулисы
поздравить ее с дебютом, однако ничего ей не подарил, даже копеечной безделушки, не
говоря уж о бриллиантовых серьгах!
Воспоминание пришлось более чем некстати: Наденька чуть не разрыдалась и
закончила пьесу кое-как.
"Ну ладно! - еле сдерживая слезы, думала она, жадно вслушиваясь в жиденькие хлопки
и не улавливая ни одного крика "браво". - Ладно, просто публика нынче не в настроении.
Если уж меня так дурно принимают, то ее вовсе ошикают вместе с ее дурацкой Парашей!"
Но вот закончился антракт, занавес раскрылся, и на сцену, представляющую сибирский
заснеженный пейзаж, вышла Асенкова в полушубке, валенках, в платочке, с коромыслом
на плечах.
Зоря, зоренька,
Сестра солнышка!
Ты, румяная раскрасавица,
По поднебесью зарумянилась...
Аплодисменты грянули немедленно. Бог весть что было в лице "боттичеллиевской
мадонны или печального ангела", в лице "прелестного цветка русской сцены", как
написали потом об Асенковой в газетах. Бог весть, что было в ее голосе, от чего вдруг
зрители забыли об условности происходящего и страшно заволновались. Одни - от того,
что у этой девушки могла зародиться в голове бредовая мысль: просить царя даровать
прощение ссыльным преступникам. Другие - от того, что царь мог не внять ее мольбам,
не даровать своего прощения. Внял, слава богу! Даровал...
Неимоверная овация, которая началась после того, как Параша обняла своего
прощенного отца, превосходила все, что когда-либо слышали стены Александринки.
Многие дамы рыдали в голос. В императорской ложе поднялась суматоха: великой
княжне Марии Николаевне от переживаний сделалось дурно...
Антракт затянулся: зрители никак не могли успокоиться. Ну что ж, зато Варя смогла
спокойно переодеться и набраться сил перед следующим действием - ведь водевиль
"Ножка" совершенно отличался от драмы Полевого!
Ей стало немного полегче, когда она узнала, что императорская семья осталась в
театре. Марья Николаевна почувствовала себя получше и тоже решила не уезжать.
Заключительный акт бенефиса прошел на таком же накале чувств, только чувства были
совершенно другие. Асенкова играла как никогда...
Критика писала потом:
"Водевиль был с "переобуванием", причем Асенкова, прячась за перегородкой,
протягивала оттуда свою ножку, что было бы рискованно для другой актрисы и при
современниках Пушкина, воспевшего ножки в известных октавах. Но Асенкова имела
водевильную ножку, которая отличалась от обыкновенной тем, что, помимо совершенства
линий, заставляла улыбаться. У нее был сатирический подъем и юмористический носок, а
быть может, просто в ногах сидел веселый бес, который смешил публику...
В водевиле Асенкова одной улыбкой сушила слезы зрителей. Здесь каждая ее новая
выходка почиталась за открытие. Ангел шалил...
От старого обыкновенья
Мы не хотели отступить.
И этой "Ножке" снисхожденья
Должны у зрителей просить.
Быть может, что суха немножко,
Войдет ли в театральный круг...
Чтоб удержалась наша "Ножка",
Не пожалейте ваших рук!
Стон стоял в зрительном зале..." Разъезд задержался из-за аплодисментов. Асенкова то
и дело выходила кланяться. За кулисами ее все целовали и поздравляли, так что она знай
вырывалась из объятий на бесконечные вызовы. Самойловы семейством уехали
немедленно после спектакля, но Варя едва ли заметила это. Он... он не уезжал. Он стоял в
своей ложе и смеялся от души. Аплодировал, не жалея ладоней, и кричал вместе с братом
и со всеми зрителями:
- Асенкова! Асенкова!
Варя смотрела на него и думала, что, конечно, это самая счастливая минута ее жизни.
А она-то была уверена, что ничего не могло быть лучше той минуты, когда они смотрели
друг другу в глаза там, за кулисами... Но нынешний вечер - чудо, просто что-то
невероятное! И она вдруг остро пожалела, что нельзя умереть сейчас, сию минуту -
умереть счастливой.
Может быть, она чувствовала, что то был последний миг счастья, отпущенный ей в
жизни...
Прошло несколько дней, и Фортуна, ревнивая, завистливая, как все женщины,
повернулась к Варе спиной. "Литературные приложения" ежедневно уверяли зрителей,
что молоденькая выпускница Театрального училища Гринева будет гораздо лучше
смотреться в "Параше-сибирячке", чем двадцатитрехлетняя Асенкова, которая для роли
шестнадцатилетней девушки, pardon, старовата.
В театре начали появляться зрители, занимавшие сразу несколько рядов и буйно
аплодировавшие Наденьке Самойловой. Но они ошикивали и освистывали каждую
реплику Вари, порой не давали ей и слово молвить. Писем на квартиру Асенковых стало
приходить гораздо больше, однако признания в любви и восхищенные послания терялись
среди анонимок столь грязного содержания, что после них руки мыть приходилось. И все
чаще появлялись письма с угрозами: Асенкова будет искалечена, изуродована. Пусть
лучше сидит дома и не высовывается! Тем более что в театре ей вообще нечего делать -
там и получше ее есть!
Варя от всего этого чувствовала себя хуже некуда. Утихший было кашель возобновился,
а боли в груди порою становились непереносимы. Тем не менее она не отменяла
спектаклей. И вот однажды вечером, когда актеры усаживались в театральную карету,
подбежал какой-то офицер и бросил внутрь ее зажженную шутиху. При этом он злорадно
хохотал, глядя в лицо Вари.
Шутиха пыхнула, упала в тяжелую шубу актера Петра Ивановича Григорьева... и тут же
погасла. А ведь она могла не только изуродовать всех, кто был в карете, но и убить их!
Случившееся дошло до сведения шефа армии, великого князя Михаила Павловича. Он
считал себя другом актрисы Асенковой и возмутился невероятно. Офицера разыскали -
им оказался некто Волков, прежде безуспешно искавший Вариной благосклонности, а
потом переметнувшийся в число поклонников Наденьки Самойловой.
Разумеется, у всех на языке вертелось имя если не виновницы, то прямой
подстрекательницы случившегося. Однако Волков держался благородно, Наденьки и
словом не упомянул, но, не умолкая, твердил о своей злобе к отвергнувшей его Варе. Даже
гауптвахта не охладила его: он грозился, выйдя на свободу, похитить Асенкову и увезти
бог весть куда, а потом бросить, опозоренную. Словом, он совершенно спятил. Его судили
военным судом и приговорили к ссылке на Кавказ.
Правда, его судьба волновала Варю мало. Подъем, вызванный бенефисом, давно сошел
на нет. Чудилось: распроклятая шутиха, хоть и не обожгла ей лица, но опал ила душу
дыханием злобной зависти. Варенька слегла и все реже приезжала в театр, а потом...
настал день, когда она вовсе не смогла туда приехать.
Новый, 1841 год она встречала, прекрасно понимая, что он будет последним в ее
жизни. Дважды она еще смогла справиться с болезнью и появилась в театре - к восторгу
публики. На 14 апреля был назначен ее бенефис. И вот тут-то у нее кончились силы. Варя
не смогла даже воспользоваться пособием, назначенным ей императором для поездки за
границу, на лечение. Куда там ехать! Она и встать-то не могла!
В тот вечер роли Асенковой играла Надежда Самойлова.
По Петербургу пронеслась весть: Асенкова - божественная, фантастическая женщина,
метеор русской сцены! - умирает. Множество людей хотели увидеть ее, однако она не
принимала никого.
- Нет, они уже не узнают меня, не надо... - говорила она домашним.
И вдруг послала за той, которая ни разу не изъявила желания не то что увидеть
умирающую, но хоть привет ей передать: за Наденькой Самойловой.
Надежда явилась с опаской, прижимая к лицу надушенный платочек! Все-таки чахотка
заразна...
Варя приняла ее в затененной спальне: даже теперь она не могла допустить, чтобы
соперница увидела ее поверженной. Мать и сестра сидели в прихожей под дверью,
чувствуя себя оскорбленными: они не могли понять, зачем Варе понадобилось видеть эту
особу, ставшую причиной стольких бед и, безусловно, ускорившую ее кончину. Им не
было слышно ни единого слова: Варя уже не могла говорить громко.
Не миновало и десяти минут визита, как дверь распахнулась. Наденька вылетела вон,
по-прежнему прижимая к лицу платочек, и ринулась из квартиры. На площадке она
обернулась к испуганной Александре Егоровне. Отняла платок от лица, и стало видно, что
оно залито слезами. Рыдая, судорожно всхлипывая, Наденька сдавленно выкрикнула:
- Скажите ей... никогда, ни слова... клянусь! - и кинулась вниз по ступенькам.
Ничего не понимая, Александра Егоровна вернулась к дочери.
Варя ничего не отвечала на расспросы, а потом стало уже не до них...
10 апреля актрисе Александрийского театра Варваре Асенковой исполнилось двадцать
четыре года. 19 апреля она умерла. В гроб ее положили в белом платье, в венке из белых
роз.
- Офелия, - бессвязно бормотал Полевой, стоя над нею. - Офелия... Тебя любил я, как
сорок тысяч братьев любить не могут... Плакать, драться, умирать, быть с ней в одной
могиле? Да я на все готов, на все... получше брата я ее любил!
Окружающие посматривали с испугом, перешептывались: не сошел ли с ума
знаменитый литератор? Но знавшие тайну его несбывшейся любви угрюмо молчали.
Хоронили актрису Асенкову на Смоленском кладбище в такой мрачный, такой
дождливый день, что невольно напрашивалось тривиальное сравнение природы с
печальной похоронной процессией. Варю положили рядом с могилой Николая Дюра, под
кипарисом.
Полевой не отходил от гроба, пока не опустили крышку. Он плакал, не стыдясь.
Впрочем, все тут плакали. И никто не обращал внимания на худенького юношу в
студенческой тужурке, который тоже утирал слезы, пряча лицо. Еще один поклонник
божественной Асенковой - да ведь имя им легион.
Этим юношей был Николай Некрасов - тот самый, которому еще предстояло сделаться
знаменитым... Когда это произойдет, он напишет стихи "Памяти Асенковой":
В тоске по юности моей
И в муках разрушенья
Прошедших невозвратных дней
Припомнив впечатленья,
Одно из них я полюбил
Будить в душе суровой.
Одну из множества могил
Оплакал скорбью новой...
Я помню: занавесь взвилась,
Толпа угомонилась -
И ты на сцену первый раз,
Как светлый день, явилась.
Сама ты знала свой удел,
Но до конца, как прежде,
Твой голос, погасая, пел
О счастье и надежде.
Не так ли звездочка в ночи,
Срываясь, упадает
И на лету свои лучи
Последние роняет?..
Кумир моих счастливых дней,
Любимый и желанный,
Мне не забыть судьбы твоей,
Таинственной и странной...
После похорон Вари актеры Александринки устроили подписку - сбор денег на ее
памятник. Участвовали все: актеры, костюмеры, ламповщики, суфлеры... Все до единого!
Эскиз нарисовал актер Иван Иванович Сосницкий, скульптором был Иван Витали. В
сборе средств участвовали даже зрители, которым стало известно о подписке. Больше всех
пожертвовал молодой граф Яков Иванович Эссен-Стейнбок-Фермор, зять санктпетербургского
военного генерал-губернатора. А спустя некоторое время стало известно,
что граф выстроил на Невском крытую галерею с расположенными в ней магазинами,
кафе, ресторанами и театральным залом. Место для строительства было выбрано не
случайно: именно здесь в последний раз повстречал граф Эссен-Стейнбок-Фермор
женщину, в которую тайно был без памяти влюблен, - актрису Варвару Асенкову.
Не остались в стороне от подписки и Самойловы. У Любови было недовольное лицо,
когда она сдавала деньги, а у Надежды - красные глаза. Замечено было, что она пресекает
всякую попытку старшей сестры выразить недовольство, а тем паче - позлословить о
бывшей сопернице. Вообще - ничего, что могло бы опорочить память Вари Асенковой,
Надежда Самойлова не произносила никогда... Никогда, ни слова... Она исполнила
последнюю просьбу умирающей.
Говорят, что в тот вечер, когда безмерно опечаленный Михаил Павлович сообщил
императору о смерти Асенковой, Николай лишь нахмурился и холодно сказал:
- Грустное известие. Театр без нее будет...
И осекся, перевел разговор на другое.
Однако вечером он попросил принести ему роман Гюго "Собор Парижской
Богоматери" и долго листал его перед сном.
Что искал на его страницах император? Может быть, снова и снова перечитывал
бесхитростные слова Эсмеральды:
"Я буду твоей любовницей, твоей игрушкой, твоей забавой, всем, чем ты пожелаешь.
Ведь я для того и создана. Пусть я буду опозорена, запятнана, унижена - что мне до этого?
Зато любима! Я буду самой гордой, самой счастливой из женщин!"
Перечитывал - и вспоминал, как она смотрела на него... восхищенное, влюбленное
дитя...
Закладка в соц.сетях
