Жанр: Любовные романы
Толстая нан
...то самозабвенно, пылко, словно бы в первый раз и на всю жизнь. Именно такой любовью
она полюбила Морица Саксонского. Она была готова на все ради кумира своего сердца. И
когда Мориц сообщил, что у него есть шанс сделаться герцогом Курляндским, но для
этого необходима огромная сумма, до которой недостает сорока тысяч ливров, Адриенна
немедленно заложила свои драгоценности и серебряную посуду и раздобыла деньги.
Мориц был признателен до слез. Именно его признательность стала причиной
последующей трагедии... Он не жалел слов для прославления самоотверженности и
преданности Адриенны и рассказывал о ее поступке на каждом углу. На одном из таких
"углов", к несчастью, ему встретилась легкомысленная и бесстыдная красавица -
герцогиня де Буйон. Она была страстно влюблена в Морица (обычное дело!), но никак не
могла добиться взаимности и поочередно ревновала его ко всем знакомым дамам.
Услышав, в каких выражениях Мориц прославляет Адриенну Лекуврер, герцогиня де
Буйон схватилась за сердце. "Вот кто мешает мне! - подумала она в ярости. - Вот кто
отрывает его от меня! Наконец-то я знаю ее имя... Клянусь дьяволом, оно недолго будет
звучать на этом свете!"
Ничем не выдавая своих чувств, герцогиня дождалась, пока Мориц уехал в Курляндию,
и в тот же день Адриенна Лекуврер получила букет от неизвестного поклонника. Она
привыкла к таким знакам внимания, однако сей букет был настолько великолепен, что
она долго и с восторгом разглядывала его, наслаждаясь его ароматом, а потом поставила в
своей спальне. Этой же ночью она занемогла - началось медленное умирание великой
актрисы. Доктора подозревали, что причиной смертельной болезни стало отравление, в
свете ходили самые разнообразные слухи, ибо де Буйон не могла скрыть своего торжества,
но за руку ее никто не схватил, были только подозрения, а потом... потом стало уже
поздно. Де Буйон хорошо поработала: от ее яда не было противоядия.
Адриенна мучительно угасала, и падающую звезду очень скоро все покинули и
позабыли. Только Вольтер, услышав о случившемся, немедленно примчался из провинции
к своей подруге - чтобы отдать ей старый долг и закрыть глаза. И он был единственным,
кто присутствовал на похоронах Адриенны - страшных, унизительных, без отпевания, без
свечей, без гроба: ведь актеров в те времена отлучали от церкви.
Разумеется, Мориц Саксонский горевал, узнав о смерти Адриенны Лекуврер, однако,
если честно, ему было не до прежних привязанностей: он был всецело занят тем, как бы
привлечь к себе максимум внимания и симпатий в Курляндии. На деньги бедной
Адриенны он образовал в Митаве милицию, восхитил своей воинственностью и острым
умом местное дворянство.
Анна Иоанновна сходила с ума по черным глазам Морица и грезила о том времени,
когда станет его женой. Мориц обращался с нею любезно, однако не без небрежности:
зачем понапрасну тратить пыл на свою, можно сказать, уже законную жену? К тому же
Анна не вызывала у него нежных чувств. Втихомолку он называл ее то вестфальской
колбасой, то Толстой Нан, произведя таким образом очень своеобразное уменьшительное
от ее имени, хихикал над ней с любовницами и вообще был убежден, что Курляндия у
него уже в кармане.
Не тут-то было! Если женщины теряли головы от любви к Морицу, то мужчины
относились к нему совершенно иначе. В Польше и России при дворах назрело возмущение
откровенной наглостью графа. В Петербурге больше всех негодовал Алексашка
Меншиков: он сам мечтал о герцогстве Курляндском! Сам хотел сделаться герцогом!
Разумеется, не ценой брака с Анной (Меншиков уже был женат, да и Анна за него не
пошла бы), а с помощью давления на местное дворянство и купечество. Алексашка из
кожи вон лез, чтобы добиться своего! Двенадцать тысяч русского войска вошло в
Курляндию, дипломаты наперебой твердили, что какой-то незаконнорожденный граф (то
есть очаровашка Мориц) не может жениться на дочери русского царя... При этом тайны
рождения Анны не знали в России только глухие да слепые!
Меншиков встретился с Морицем и принялся задираться:
- Кто вы вообще такой?! Кто ваш отец?!
- А ваш? - с невинным видом спросил красавчик-граф.
Меншиков счел себя оскорбленным. Назревал международный скандал... Однако
решающую роль в разрешении этого вопроса сыграли не военные действия и не усилия
дипломатов - решающую роль сыграла все-таки женщина.
Анна твердо решила держаться за Морица. Она поселила его в своем дворце,
проводила с ним дни напролет, а ночами жестоко ворочалась в постели, испуская
нетерпеливые вздохи любовного томления.
Любовным томлением был обуреваем и ее почти жених. Правда, предметом его
ветреных чувств стала вовсе не герцогиня, а одна из ее фрейлин. Это была пикантная и
субтильная брюнеточка - совершенно во французском духе. Мориц обожал носить своих
возлюбленных на руках и наблюдать -за ними во время горячей любовной скачки, когда
сидящая верхом красотка подобна амазонке и знай пришпоривает нетерпеливого жеребца.
Но при всей своей буйной фантазии Мориц не в силах был вообразить Анну в роли такой
амазонки. Ей нужен не проворный, легконогий жеребчик, а битюг-тяжеловоз! И хоть
Мориц был сыном Августа Сильного, сам он отчетливо осознавал: на руках носить Анну
он вряд ли способен! Надорвется! А куда деваться?.. Втихомолку печалясь о невеселом
своем будущем, он пока что тренировался в поднимании тяжестей с миленькой
фрейлиной. Каждую ночь дама прибегала в его покои, а потом Мориц относил ее до
комнаты фрейлин.
Какое-то время все оставалось шито-крыто, но... повадился кувшин по воду ходить, там
ему и голову сложить. Однажды грянул снегопад. Торя в снегу тропу, Мориц так
заворковался со своей крошкой, что не заметил: по двору, как нарочно, тащилась в это
время старуха служанка с фонарем. Ей почудилось в метельной сумятице, что она видит
привидение о двух головах. Служанка завопила так, что мертвого могла бы разбудить. Да
еще фонарем своим махала! Мориц сделал поистине акробатический выпад, чтобы ногой
вышибить у заполошной бабки дурацкий ее фонарь. Однако поскользнулся - и рухнул
наземь вместе со своей громко завизжавшей ношей...
А охрана герцогини в те дни и ночи держала ушки на макушке, ибо что в городе, что в
окрестностях пошаливали дерзкие разбойничьи шайки. Спали вполглаза, не гасили
факелов. Ох, неудачное время выбрал Мориц для амурных шалостей!
Итак, старуха кричала, фрейлина визжала, Мориц страшно бранился, набежавшая
охрана вопила: "Лови-держи!", и двор был залит светом факелов. Анна, которой не
давали уснуть мечты о Морице и о близком супружеском счастье с ним, подскочила к
окну - и теперь наблюдала за всем этим Содомом и Гоморрой.
Она поняла, что обманута... что утонченный граф совершенно, ни чуточки не любит
жирной вестфальской колбасы, а предпочитает ей другие лакомые кусочки.
Мориц высунул из сугроба свою занесенную снегом черноволосую голову и увидел в
окне второго этажа герцогиню Курляндскую. Лицо Толстой Нан никогда не отличалось
богатством мимики и выразительностью, однако сейчас каменная неподвижность ее черт
была гораздо выразительней любой, самой злобной гримасы. И граф Саксонский понял,
что герцогом Курляндским ему не стать никогда...
Да уж! Прежняя неуправляемая вспыльчивость ожила в душе Анны. Морицу был дан от
ворот поворот, в Петербургу Дрезден полетели гневные послания с сообщением, что
графу Саксонскому в Митаве делать более нечего.
Мориц не привык уступать и отступать и еще продолжал на что-то надеяться, однако в
Митаву вошли четыре русских полка, командование которых имело недвусмысленные
приказы насчет графа Саксонского, и означенный граф глубокой ночью бежал из
Курляндии (вовремя предупрежденный очередной влюбленной красоткой), на рыбачьей
лодке, рискуя жизнью, переправился через реку Лиелупе и кое-как добрался до Данцига,
где смог перевести дух.
С горьким вздохом он осознал, что желания русской женщины и впрямь достаточно,
чтобы разрушить... ну, если не город, то самые честолюбивые планы мужчины. Черт бы их
всех побрал, этих русских женщин!
Так размышлял страдалец Мориц, ну а в Митаву, на освободившееся местечко мигом
ринулись другие претенденты на руку Толстой Нан, в их числе - старый герцог
Фердинанд. Однако Анна Иоанновна была непреклонна. Прежде всего потому, что ее
израненное сердце уже начал врачевать другой мужчина...
Впрочем, о нем речь впереди. А вообще-то, если сказать правду, простить Морица
Анна не могла очень долго, и всякое напоминание о нем приводило ее в безудержную
ярость. Поэтому беспокойство ее фрейлин Анны, Аграфены да Маргариты о судьбе
неуклюжего гвардейца, который невольно вызвал у императрицы неприятные
воспоминания, было вполне обоснованным.
Да... Ноздри Толстой Нан раздулись, брови сошлись к переносице, рот стиснулся в
нитку. "Вот идет царь Иван Васильевич!"
Я7 Ох, не сносить головы бедолаге-гвардейцу, который даже сороку из сугроба достать
не смог толком!
И вдруг... вдруг Анна вспомнила, как совсем недавно дала от ворот поворот двум
настойчивым искателям ее руки. Одним был португальский инфант Эммануил, а другим -
смеху подобно, до чего судьба все умеет поставить на надлежащее место! - претендентом
оказался тот самый Мориц Саксонский. Неунывающий волокита по-прежнему верил в
свою неотразимость!
Что и говорить, теперь он славился не только как отъявленный бабник, но и как один
из лучших полководцев Франции. С тем большим удовольствием Анна ему отказала. И
теперь воспоминание об афронте, который потерпел удачливый вояка от Толстой Нан, от
"жирной вестфальской колбасы", пролило бальзам на ее сердце, в котором начали было
саднить старые раны. Брови разошлись, глаза перестали люто сверкать, по губам
скользнула улыбка.
- Скажите, чтоб расчистили дорожки в парке, - миролюбиво приказала она фрейлинам
и, круто повернувшись, широко зашагала через анфиладу комнат в свою спальню, где
имела обыкновение отдыхать после обеда... на одной постели с новым герцогом
Курляндским, российским канцлером и своим давним фаворитом.
Это и был тот мужчина, который весьма удачно исцелил раны ее сердца, а потом и
безраздельно завладел им.
А также - всей Россией.
И худо пришлось тем, кто пытался ему помешать!
- Ну, чего молчите, господа хорошие? Императора у нас более нету... и завещания нету
никакого. Завещание Екатерины не имеет значения: с ним нечего считаться. Она не имела
никакого права его делать. Девка, вытащенная из грязи! Другое же завещание...
Сенатор Дмитрий Голицын запнулся и посмотрел на князей Долгоруких. Ишь, мигом
навострили уши! Думают, коли умер мальчик-император Петр Алексеевич, обрученный
жених этой гордячки Катьки Долгорукой, то ей, невесте, теперь прямая дорога на царство.
Ходят какие-то смутные слухи, якобы они измудрили что-то с духовной юного государя,
надеются бог весть на что... Ну и зря надеются!
- Другое завещание, приписываемое Петру II, - возвысил голос Голицын, - подложное!
Кто-то из Долгоруких попытался протестовать, но Голицына было не остановить.
- Вполне подложное! - с силой повторил он, пристально озирая присутствующих и
радостно осознавая, что с ним все согласны: нового возвышения временщиков
Долгоруких, которые из юного императора веревки вили, никто не хотел.
А кто, кто возвысится? Ну, понятное дело, тот, кто сделается ближе других новому
государю либо государыне. А кто станет российским государем либо государыней?
Об том и шел 19 января 1729 года, немедля после смерти юного Петра Алексеевича и
учинившегося в стране безвластия, тяжкий спор и Лефортовском дворце. Вели этот спор
члены Верховного совета: канцлер Головкин, вице канцлер Остерман, двое князей
Долгоруких, Алексей Григорьевич и Василий Лукич, сена торы Дмитрий Голицын, Павел
Ягужинский и еще двое или трое почтенных господ.
- Ублюдки Петра I не могут приниматься в расчет, - торопился Голицын, разумея под
этим оскорбительным словом не только легкомысленную Елисаветку, которая умудрилась
своим поведением отвадить от себя всех серьезных женихов, но и сына ее недавно
умершей сестры Анны Петровны, голштинского принца Петра-Ульриха.
- Да уж, незаконнорожденных нам не надобно! - поддержали собравшиеся.
- Евдокия Федоровна имеет свои права, но права трех дочерей царя Ивана стоят выше, -
продолжал Голицын.
Про первую жену Петра, Евдокию Федоровну Лопухину, отвергнутую, ошельмованную
царицу, страдалицу-инокиню, в святом постриге Елену, понятно всем, помянуто было из
чистой вежливости. Ну какая из нее государыня?! Пускай спокойно доживает свой век, на
котором пришлось ей хлебнуть горя с избытком! А вот к словам о трех дочерях Ивана
следовало прислушаться. Опять прав Голицын!
- Старшая должна быть исключена из-за своего мужа, - веско изрек Дмитрий
Михайлович, и собравшиеся вновь согласно кивнули. Да уж, выдвинуть на русский
престол герцогиню Мекленбургскую - это значит короновать ее придурковатого
скандалиста-мужа. О младшей, царевне Прасковье Ивановне, тоже речи быть не может:
она в морганатическом браке с Василием Дмитриевым-Мамоновым.
Ну, коли так, выбор невелик: все сходится на Анне, герцогине Курляндской.
- Женщина вроде бы умная, - не- вполне уверенно изрек Голицын, разумея под сим
словом: покладистая, сговорчивая. - Поговаривают о ее дурном характере, но курляндцы
на него не жалуются...
И ни слова не было молвлено о происхождении Анны и о тех слухах, которые ходили
насчет ее фактического отца! Елисаветка, родители которой обвенчались уже после ее
рождения, значит, ублюдок и незаконнорожденная. А герцогиня Курляндская, прижитая
царицей Прасковьей от спальника Юшкова, достойна сидеть на русском троне?..
Да на самом-то деле происхождение в расчет не шло. Дураку понятно: забитой Анной
легче управлять, чем своенравной Елисаветкой, которая слишком часто вспоминает, кто
ее отец!
При имени Анны Иоанновны князь Василий Лукич Долгорукий встрепенулся. Он
частенько бывал в Митаве и поддерживал неплохие отношения с герцогиней
Курляндской. Истинная правда, с ней вполне можно сговориться и поладить. Она уж
плесенью покрылась в своей зачуханной Курляндии, и, чтобы вырваться оттуда, да еще к
такому славному жребию, Анна на все пойдет. На все условия и ограничения своей
императорской власти!
Спустя некоторое время, после изрядных споров, эти самые условия были
"верховниками" разработаны. Кто-то называл их пунктами, кто-то - "кондициями", но
суть от того не менялась: конституционная монархия а 1а russe, доступ к
государственному пирогу открыт лишь для нескольких родовитых семей, в то время как
худородные и, конечно, народ остаются за пределами пиршественного стола.
Ну а сама императрица?
"Верховники" твердо придерживались распространенного в ту пору (и не только в ту!)
убеждения: курица не птица, а баба не человек. Они были убеждены, что допускают до
власти расфуфыренную куклу, этакую "петрушку" женского пола. Не государыню на
престол возводят, а бабу на чайник сажают. Ну а коли так...
Коли так, императрица должна была: стремиться к распространению православной
веры; не вступать в супружество и не назначать наследника; содержать Верховный совет,
состоящий из восьми лиц, постановления коего необходимы: для объявления войны, для
заключения мира, для введения новых налогов, для назначения военных чинов выше
полковника, для лишения жизни, имения или чести у представителей знати, для
пожалования вотчин или деревень, для назначения на придворные должности русских или
иностранцев, для расходования государственных средств на личные нужды. Вот в чем
состояла суть тщательно разработанных "кондиций".
- Да, вот еще что, - ворчливо изрек Василий Лукич Долгорукий. - Там у нее в Митаве
талант имеется. Силу взял большую при ее особе. Надобно Анне сказать, что нам тут
никаких талантов не надобно! Небось нагляделись мы тут на Екатерину-покойницу!
Налюбовались! Чтобы не вздумал этот Бюрен с ней в Москву притащиться!
- Бюрен? - удивился Голицын. - А я слышал, он Бироном прозывается.
- Да какой он, к лешему, Бирон? - отмахнулся Василий Лукич досадливо. -
Примазывается к французскому герцогскому дому, вот и велит называть себя Бироном. А
на самом-то деле - Бюрен, сын немчика-офицера, то ли конюх, то ли мелкий дворцовый
чиновник, даже никакой не дворянин. Аннушка для него дворянское звание пыталась
выхлопотать, но курляндский сейм ей отказал.
- Неужто?! - раздалось всеобщее изумленное восклицание. - И она сие безропотно
снесла?!
- А куда ж ей деваться? - хмыкнул Долгорукий. - Так что - никаких тут Биронов!
За каждым словом этого диалога звучало куда больше, чем высказывалось вслух. Ежели
Анну какой-то сейм курляндский к ногтю жмет, то уж Верховный тайный совет при ее
особе власть заберет невиданную!
Было составлено послание Анне в Митаву:
"Премилостивейшая государыня! С горьким соболезнованием Верховный Тайный
Совет доносит, что Вашего любезнейшего племянника, а нашего всемогущественного
государя Петра II не стало, и мы заблагорассудили российский престол вручить Вашему
императорскому Величеству и всепокорно просим немедля сюды, в Москву, ехать. 19
января 1730 года".
Окрыленные надеждами "верховники" объявили свое решение дворянству,
самонадеянно убежденные в его поддержке. Сказано было также, что наутро три депутата
выедут в Митаву, продиктовать будущей царице "общую волю".
Но "верховники" ошибались, когда чаяли всеобщей поддержки. Во-первых, вицеканцлер
Остерман - скользкий, словно уж, хитрый, будто змий премудрый, по своему
обыкновению незамедлительно заболел и подписи на соглашении не поставил. Вовторых,
среди дворян отыскались люди, которые желали не просто самодержавной
монархии в России, но именно самодержавной власти Анны Иоанновны. Разумеется, и
они преследовали свои интересы, но выглядело все так, словно они стоят на страже
интересов прежде всего будущей императрицы. Среди этих людей были братья
Левенвольде, жена сенатора Ягужинского Анна Гавриловна, а также бывший камердинер
покойного императора Степан Лопухин и его жена Наталья Федоровна, урожденная Балк,
немка и близкая приятельница Анны Иоанновны еще по старым временам.
Лишь услышав от своего мужа о заседание и выработанных "кондициях", Анна
Гавриловна Ягужинская спешно написала записку, которую отправила с доверенным
слугой к своей лучшей подруге - Наталье Федоровне Лопухиной. Вскоре после того некая
дама, чье лицо и фигура были скрыты черным плащом, постучала в дом, где жил КарлГустав
Левенвольде. Это была сама Наталья Федоровна. Ей не привыкать было
скрываться под плащом и маской, когда она бегала по двоим многочисленным
любовникам, но сейчас ее визит к старшему Левенвольде (который тоже числился в ее
галантном списке) не имел никакого отношения к амурным делишкам.
Визит Натальи Федоровны был краток. Стоило ей удалиться, как Левенвольде
торопливо написал какое-то письмо, потом вызвал к себе доверенного камердинера - и
спустя несколько минут тот канул в ночь на самом быстроногом коне. Он вез за пазухой
письмо Карла-Густава и держал путь в лифляндское имение Левенвольде, где скучал
красавец Рейнгольд, сосланный после смерти Екатерины.
Прочитав, что написал брат, Левенвольде-младшии в свою очередь оседлал коня и
унесся в Митаву, словно был не знатным вельможей, а самым обычным курьером.
Впрочем, нынче было не до чинов и званий! Предстояло спешно уведомить герцогиню
Курляндскую о том решении, которое было принято в Санкт-Петербурге, предупредить,
чтобы она не боялась "кондиций" и не относилась слишком серьезно к тому слову,
которое ей придется дать "верховникам"... Таким образом, уже за сутки до того, как к
Анне Иоанновне с тем же предложением прибыли гонцы от дружественно настроенного к
ней сенатора Павла Ягужинского и священника Феофана Прокоповича, сторонника
неограниченной монархии, и на двое суток раньше, чем в Митаве появились официальные
представители "верховников", герцогиня Курляндская знала и о "кондициях", и о том,
что подпишет их, а впоследствии уничтожит, дабы сделаться всероссийской
императрицей. И тогда она воздаст каждому по делам его!
Странно - узнав, что призвана на русский престол, Анна первым делом ощутила не
радость, а некую растерянность. Никогда не верила она в поговорку: дескать, все, что ни
делается, делается к лучшему, а сейчас вынуждена была склонить голову перед
правдивостью сего старинного присловья. Как она страдала из-за измены Морица! А ведь
сложись между ними все по-доброму, не видать бы ей русского престола никогда в жизни,
как не видать его старшей сестре Катерине из-за ее мужа. Мориц - он ведь покруче
герцога Мекленбургского будет! А еще вспомнилось Анне, как однажды явился к ней
астролог Фридрих Буффер и посулил, что она станет императрицей. Герцогиня
Курляндская тогда лишь хмыкнула и посоветовала ему пойти проспаться.
Ишь ты, не соврал звездочтец!
И она позволила себе робко порадоваться известию. Но недолго: душу захлестнула
ярость.
Анна подошла к зеркалу и уставилась на свое отражение. Она знала, что ее прозвище
Толстая Нан, а лицо называют невыразительной, грубой маской. Она всегда страдала изза
этого и уповала лишь на то, что глаза - ее острые, карие, небольшие, но яркие глаза -
придают ее тяжелым чертам живость и выразительность. Однако сейчас она смотрела в
зеркало и молила Бога, чтобы тот дал ей силы пока что притушить жаркий пламень этих
глаз. Она боялась, что глаза выдадут ее преждевременно. Выдадут ее ненависть...
О, с каким удовольствием она дала бы себе волю! С каким бы удовольствием добралась
до Долгорукого! Ведь он посмел запретить приезд в Россию Эрнеста! Эрнеста, который
вот уже сколько лет был ее жизнью и счастьем!
Он принадлежал как раз к тому типу мужчин, который заставлял сердце Анны
трепетать. Смуглый, не слишком высокий - среднего роста, с резкими, недобрыми
чертами лица и хищным носом, он скорее напоминал пылкого испанца, чем
хладнокровного немца. Чем-то, может быть, разрезом черных глаз, которые у него и
впрямь были редкостно красивы, а также сильным подбородком с трогательной ямочкой,
он напоминал Анне умопомрачительного Морица.
А впрочем, что такое Мориц? Бабник, папильон, ветреник! А вот Эрнест... Он уже
десять лет верен той любви, что с первого взгляда вспыхнула между герцогиней
Курляндской и незначительным канцелярским чиновником, который как-то раз, во время
болезни Петра Бестужева-Рюмина, принес Анне Иоанновне бумаги на подпись.
Хотя нет. Он и прежде служил при курляндском дворе. Он даже в Петербург ездил
вместе со своей госпожой! Однако раньше Анна его словно бы не видела. Вот чудеса, а?
Бывает же такое! Прежде не видела, а теперь... точно молнией ее ударило!
Герцогиня посмотрела в бумаги, потом в глаза молодого человека, потом, вдруг
страшно засмущавшись, скользнула взглядом по ямочке на подбородке...
- Отныне будете мне бумаги каждый день приносить, - произнесла, не узнавая своего
внезапно охрипшего голоса.
Он должен был что-то сказать. "Слушаюсь", или "Воля ваша", или "Как прикажете",
или еще нечто в том же роде. Он ничего не сказал. только стоял и смотрел на нее. Потом
сделал резкое движение вперед... то ли к руке ее припасть хотел, то ли к губам.
Анна отпрянула. А впрочем, между ними стоял большой, широкий стол.
Никакой опасности. Не о чем беспокоиться.
Какая жалость!..
- Как вас зовут? - спросила Анна тем же чужим, неузнаваемым голосом.
- Эрнест-Иоганн, - ответил он, совершенно правильно поняв вопрос: герцогине
хотелось знать его имя, а не фамилию!
- Эрнест-Иоганн, - повторила Анна. - Эрнест-Иоганн... Сядьте, возьмите перо, пишите.
Он метнул на герцогиню удивленный взгляд: писать секретарю назначено, а он лишь
мелкий канцелярист. Не по чину честь! Однако через минуту понял, что никакой
субординации не нарушено: написать под диктовку Анны Иоанновны ему пришлось
приказ о назначении его, Эрнеста-Иоганна Бирона (именно тогда он первый раз назвался
этой звучной аристократической фамилией, с облегчением избавившись от бюргерского,
обывательского Бюрен), секретарем герцогини Курляндской.
На другой день, вернее, за полночь, когда в замке стихла суета, дверь в приемную, где
засиделся усердный новоиспеченный секретарь Бирон, медленно отворилась. Вошла
герцогиня, и он впервые увидел ее глаза нежными, потом страстными, потом
счастливыми.
Да, из всех мужчин, которые у Анны были, только Эрнест смог сделать ее счастливой.
Более того - она впервые почувствовала себя любимой и желанной! Ну разве могла она
после этого выпустить его из рук? Разве можно расстаться с ним? Их связывают объятия и
поцелуи, их связывают надежды... В конце концов - дети!
Вот именно.
Курлядский двор полнился слухами и сплетнями. Герцогиня не замужем, откуда же
вдруг эти странные недомогания, бледность, обмороки, тошнота, напоминающая тошноту
беременной? Конечно, она вообще толста, но отчего живот у нее вдруг начинает
чрезмерно выдаваться, а потом девается невесть куда?
Ах, у нее привлекательный доверенный секретарь? Или он все же конюх? Нет, не
конюх, но именно он держит стремя герцогине, которая обожает верховую езду, и
сопровождает ее во всех, самых дальних поездках, причем оба они такие лихие всадники,
что свита не может за ними угнаться и они подолгу остаются наедине... Хи-хи-хи... И он
холост, этот доверенный наездник? Так вот оно что! Тогда все понятно...
Даже в глухой, провинциальной Митаве требовалось соблюдать какие-то приличия. И
Анне очень не хотелось, чтобы все эти разговоры достигли Петербурга! Поэтому она
скрепя сердце приняла решение женить возлюбленного. Но, мучаясь жестокой ревностью,
выбрала на роль "дамы-щирмы" - госпожи Бирон самую невзрачную из всех известных ей
женщин. Впрочем, Бенигна-Готлиба фон Тротта-Трейден происходила из очень знатного
и старинного рода, что должно было компенсировать в глазах мужа некоторые ее
недостатки. О, совсем мелкие! Ведь Бенигна-Готлиба была всего-навсего старая дева,
уродина, глухая, подслеповатая, кривобокая и болезненная. Вдобавок лицо ее до такой
степени было попорчено оспой, что казалось узорчатым. Как раз то, что требовалось
Анн
...Закладка в соц.сетях
