Жанр: Любовные романы
Шпионка, которая любила принца
...орядочности по отношению к императору. 11 марта в одиннадцать вечера император
написал военному министру следующее: "Ваше нездоровье затягивается слишком
долго, а так как дела не могут быть направляемы в зависимости от того, помогают ли вам
мушки или нет, то вам придется передать портфель военного министра князю Гагарину".
Оскорбление заключалось не в самом по себе распоряжении, пусть вздорном и грубом,
но в том, что дела сдать предписывалось именно князю Гагарину - мужу императорской
фаворитки Анны Лопухиной, человеку слабохарактерному и к делу неспособному.
Правда, подсластить пилюлю император решил, назавтра же произведя фон Ливена в
генерал-лейтенанты...
В доме фон Ливенов царило уныние. Наконец Дашеньке, которая приложила
всевозможные усилия, удалось успокоить мужа, и супруги уснули.
Внезапно в спальню вошел камердинер и разбудил графа вестью, что от императора
прислан фельдъегерь со спешным поручением. Было половина третьего ночи.
Проснувшейся Дашеньке Христофор Андреевич угрюмо сказал:
- Дурные вести, вероятно. Пожалуй, угожу в крепость.
Фельдъегерь сообщил:
- Его величество приказывают вам немедленно явиться к нему в кабинет, в Зимний
дворец.
Муж и жена переглянулись. Так как император с семьей жил в Михайловском замке,
это приказание показалось им бессмыслицей.
- Вы, должно быть, пьяны! - сердито сказал фон Ливен.
Фельдъегерь обиделся:
- Я дословно повторяю приказание государя-императора, от которого только что
вышел!
- Да ведь император лег почивать в Михайловском замке! - воскликнул Ливен.
Точно так, - кивнул фельдъегерь. - Он и теперь там. Только вам он приказывает
явиться к нему в Зимний дворец, и притом немедленно!
Ливен принялся расспрашивать, что случилось, зачем императору понадобилось
выезжать из замка посреди ночи? Что его подняло на ноги?
Фельдъегерь на это отвечал:
- Государь очень болен, а великий князь Александр Павлович, то есть государь, послал
меня к вам.
Ливен окончательно запутался и окончательно перепугался.
Отпустив фельдъегеря, он принялся обсуждать с женой все эти непонятки. Уж не
спятил ли с ума фельдъегерь? Или, быть может, император... ну да, тронулся вовсе и
теперь ставит бывшему военному министру ловушку? А коли фельдъегерь сказал правду и
государь нынче Александр? Но каким образом?!
Ливен в конце концов выбрался из постели, послал слугу запрячь сани, а сам перешел в
туалетную, выходившую окнами во двор. Спальня же выходила окнами на Большую
Миллионную улицу, примыкавшую к Зимнему дворцу. Христофор Андреевич велел
Дашеньке встать у окна, наблюдать, что происходит на улице, и передавать ему о том, да
не высовываться, чтобы ее не было видно снаружи.
Ливен уже всего опасался!
Это было его первое "секретное поручение" Дарье Христофоровне.
"Ну вот я и наряжена в часовые!" - со смешком подумала она.
Ей тогда было всего пятнадцать лет, нрав у нее был веселый, она любила всякую
новизну и относилась легкомысленно к роковым событиям, интересуясь только одним:
лишь бы они внесли разнообразие в повседневную рутину городской жизни! Дашенька с
любопытством думала о завтрашнем дне. В какой же дворец ей предстоит ехать с визитом
к свекрови и великим княжнам, которых она навещала ежедневно? Именно это ее более
всего интересовало в данную минуту.
В спальне горел только ночник, но Дашенька погасила его, подняла штору, присела на
подоконник и уставилась на улицу. Лед и снег кругом. Ни одного прохожего. Часовой
первого батальона Преображенского полка - в окно видны были казармы - забрался в
будку и, должно быть, прикорнул. Ни в одном из окон казармы не было видно огней, не
слышно и шума.
Муж из туалетной комнаты время от времени спрашивал Дашеньку, не видно ли чего
Очень хотелось приврать, но она крепилась и отвечала как на духу:
- Ничего не вижу.
Фон Ливен не особенно торопился со своим туалетом, колеблясь, выезжать ли ему.
Дашенька начала раздражаться. Хотелось спать. По ее характеру, она на месте мужа
уже потихонечку выскользнула бы из дому, добралась и до одного, и до другого дворца,
все бы достоверно выведала. А Христофор ни ну, ни тпру!
И вдруг ей послышался стук колес. Дашенька позвала мужа к окошку, и они увидели
скромную пароконную каретку, на запятках которой устояли два офицера, а в карете фон
Ливены раз глядели вроде бы генерал-адъютанта Уварова. Это был любовник мачехи
фаворитки Лопухиной, могучая фигура царствования Павла. И он ехал в Зимний!
Граф Христофор Андреевич перестал колебаться, вскочил в сани (пешком преодолеть
десяток шагов было не по чину!) и отправился в Зимний дворец.
Между прочим, что сам Ливен, что Дашенька ошиблись. В пароконном экипаже туда
только что прибыл вовсе не Уваров, а великие князья Александр и Константин. И, чуть
только фон Ливен появился, Александр бросился ему в объятия со словами:
- Мой отец! Мой бедный отец! Его "бедный отец" в это время уже лежал мертвый в
Михайловском замке, а сам Александр с превеликим трудом притащился в Зимний, и то
лишь после сурового пинка графа фон Палена:
- Ступайте царствовать, государь!
К чести Александра следует сказать, что он бросился к Христофору Андреевичу не
только потому, что фон Ливен был другом его детства и новому императору непременно
хотелось поплакать на сочувственной груди. Едва утерев слезы, Александр первым делом
спросил:
- Где казаки? Верните их немедленно!
Так было спасено войско Донское. Вместе со всей Россией.
Граф фон Ливен остался на посту военного министра, однако генерал-лейтенантского
звания не получил. Да и вообще обстоятельства складывались как-то так, что фон Ливену
не слишком по нраву пришлись преобразовательные стремления молодого государя.
Дашенька, одного за другим родившая сыновей Павла и Александра, торопливо сдала
их с рук на руки нянькам и всецело обратилась к придворной службе. Не сказать, что ей
было интересно исполнять обязанности фрейлины вдовствующей императрицы Марии
Федоровны (в первый же день после воцарения Александра она выговорила себе право
иметь собственный двор). Однако Дашенька более чем внимательно прислушивалась к
разговорам о политике. Старшее поколение выражало недовольство новыми порядками,
вмешательством России в дела европейских государств, особенно после поражения
русско-австрийской армии при Аустерлице. Порою высказывания этих ортодоксов
"времен Очакова и покоренья Крыма" казались Дашеньке смешными, порою бесили ее,
но она принуждена была выслушивать их, не выдавая себя. Именно тогда она приучилась
всегда сохранять на лице маску самого что ни на есть живейшего интереса, что потом
поневоле вынуждало людей откровенничать с нею (ведь каждый человек только и мечтает
выговориться, только и жаждет, чтобы нашелся кто-нибудь его выслушать. А тут - такая
красавица слушает его бред, да как жадно!).
При дворе вдовствующей императрицы Дашенька научилась также ценить сплетни.
Сначала они претили ей, как даме либеральной и прогрессивной, казались занятием
совершенно старушечьим и непочтенным, однако вскорости она и сама сделалась
завзятой сплетницей, а главное, обрела умение отсеивать зерна от плевел и выделять
самую суть сказанного. Среди мусора намеков, хулы, злословия ради злословия она умела
выловить драгоценную информацию, а также обучилась искусству повернуть разговор в
нужное ей русло. Постепенно даже немолодые дамы, свысока и неприязненно
относившиеся к молодым красоткам (если бы молодость знала, если бы старость могла!..),
начали обретать удовольствие в общении с нею, и молодая графиня фон Ливен сделалась
истинным кладезем сведений о русском дворе того времени. Эх, не знали о ее талантах
иностранные резиденты , не то непременно начали бы подбивать к ней клинья!
Но они не успели. Фон Ливен, который, по сути дела, был тем самым ортодоксом,
которых втихомолку презирала его жена, наконец довольно-таки надоел императору
Александру. С другой стороны, он прекрасно умел ладить с иностранными союзниками,
то есть имел немалый дипломатический талант. Александр смог убедиться в этом во
время неудачного похода русских против Наполеона в союзе с Пруссией, результатом
которого было поражение при Фридланде и заключение Тильзитского мира. Вот
император и решил одним ударом убить двух зайцев: избавиться от занудливого
царедворца и отправить в Пруссию умелого дипломата. Поэтому он назначил графа
Ливена послом в Берлин... и даже не предполагал, что выпустит в озеро международного
шпионажа маленькую, но весьма острозубую щучку по имени графиня Дарья
Христофоровна фон Ливен.
Впрочем, в Берлине она никак не проявляла своих способностей. У нее родился сын
Константин, и после тяжелых родов Дарья Христофоровна долго болела, поэтому лишь
издалека наблюдала за приготовлениями к грандиозной борьбе всех европейских народов
против завоевательных стремлений одного человека. А впрочем, здесь она впервые
получила понятие о большой европейской политике, ее значении и сложности, увидела и
узнала многое, что послужило развитию ее дипломатических способностей.
Но в Берлине ей не нравилось, не нравилось, не нравилось... На счастье, в 1812 году,
при возобновлении дружеских отношений России с Англией, граф Ливен был послан в
Лондон: сначала в звании резидента, затем посланника.
Как-то почему-то так случилось, что графиня Ливен вдруг начала катастрофически
хорошеть. Ей было 27 лет, и в этом возрасте, когда очень многие женщины впадают в
уныние, уверяя себя, что все лучшее позади, Дарья Христофоровна ощутила пылкий
интерес к жизни. Рождение трех сыновей ничуть не испортило ее стройную фигуру,
которая в России, стране телесного изобилия, вызывала сочувственные и даже
жалостливые гримасы ("Не больны ли вы, милочка?!"), а в Англии пользовалась большим
успехом.
Вообще Дарья Христофоровна походила на англичанку: высокая, светловолосая,
изящно сложенная, с лебединой шеей. Однако у нее была не выцветшая, лишенная ярких
красок альбионская внешность, а по-русски яркий цвет лица, изумительные глаза,
которые она теперь очень редко держала потупленными, а которыми по преимуществу
играла, да так, что охотников позаниматься с нею переглядками находилось все больше и
больше... В ее почти безупречном английском присутствовал некий обворожительный
акцент, придававший речи сладостную интимность. Знаменитый художник Томас
Лоуренс почти тотчас после прибытия супруги нового русского резидента в Лондон
написал ее портрет, на котором Дарья Христофоровна (теперь, конечно, ее называли в
основном Дороти) запечатлена в полном цветении своей загадочной, интригующей
красоты. Ее успеху у мужчин не мешал даже высокий рост!
Англичане - вообще нация долговязых мужчин, однако после прибытия Дороти фон
Ливен в Лондон выяснилось, что даже низкорослые милорды предпочитают высоких
женщин... особенно если они так же веселы и очаровательны, как графиня Дороти, так же
играют лукавыми глазами, так же превосходно танцуют (это было ее страстное увлечение,
почти столь же сильное, как политика, и учителя танцев занимали в ее доме - и в ее
жизни, к слову сказать! - особенное место), а главное, если у них такая же об-воро-житель-ная
грудь, которая волнуется как раз перед носом кавалера... Право слово, в
небольшом мужском росте есть, есть свои преимущества!
Но очень скоро оные кавалеры, как высокие, так и низенькие, обнаружили, что новая
посланница не только хороша, обольстительна и забавна, но и чрезвычайно умна.
Женский ум в Англии всегда был на вес золота! А леди Дороти оказалась в этом
смысле настоящей богачкой. Кроме того, у нее с избытком имелось и такта, и тонкого
чувства приличия, и умения вести себя с достоинством, чтобы удерживаться на высоте
своего положения...
Принц Уэльский, будущий Георг IV, в ту пору регент (его папенька король Георг III
доживал свой век в Бедламе), считался великим ценителем женской красоты. Когда-то он
носил прозвище Принни, славился своими галантными победами, и в числе его любовниц
ходила скандально известная Ольга Жеребцова , не без участия которой был, между
прочим, осуществлен знаменитый переворот в ночь на 11 марта 1801 года. С
великолепной Ольгой Принни давно расстался, однако с тех пор был неравнодушен к
русским красавицам, поэтому графиня Ливен моментально снискала его расположение.
Он обожал не только постельные игры, но и волнующий флирт, а этим искусством леди
Дороти владела блистательно! Она каким-то образом умудрялась и регенту строить
глазки, и при этом сочувственно посматривать в сторону несчастной Каролины
Брауншвейгской, его нелюбимой супруги. Эту даму настолько мало кто жалел, что и она
незамедлительно прониклась расположением к графине Ливен и охотно жаловалась ей на
беспутного супруга, который был грубияном, картежником, охотно приближал к себе
всяческих, не побоимся этого слова, хулиганов вроде лорда Бруммеля, а также
непрерывно повесничал как с женщинами, так и с мужчинами. В благодарность за
откровенность графиня Ливен давала королеве тактичные советы касательно одежды (у
Дороти был великолепный вкус), и вскоре она прослыла при английском дворе
законодательницей мод вместе с леди Джерси и леди Купер.
Благодаря дружбе, которой ее удостаивала герцогиня Йоркская, графиня Дороти
должна была присутствовать на всех парадных королевских обедах, празднествах и
прогулках в Виндзоре и Брайтоне. Разумеется, она ничего не имела против, даже
наоборот! Придворные постепенно убедились, что при ней можно говорить, не стесняясь
и без боязни навлечь на себя неприятности. Репутация графини Ливен была очень быстро
после ее появления в Лондоне установлена, английская знать обоего пола искала
знакомства с нею, а когда она открыла салон, от посетителей самого высокого ранга не
было отбоя.
Само собой, из-за службы мужа салон этот был дипломатического характера. Здесь
бывали высшие государственные сановники Англии, министры, члены кабинета, лорды
Ливерпуль, Роберт Пиль, Кэстльри, Георг Каннинг, Веллингтон, Абердин, Грей, Джон
Россель, Пальмерстон, Голланд, иностранные дипломаты и посланники Эстергази, Поццо
де Борго, Вильгельм Гумбольдт, голландский посланник Фальк и другие. Разнообразили
картину светские львы вроде пресловутого Бруммеля и поэты вроде одиозного Байрона, а
также их поклонники и поклонницы.
И тут в Дороти Ливен страстно влюбился граф Чарльз Грей.
Член палаты общин, именно он внес в свое время в парламент требование сократитьЭлеонору, а затем свою вторую жену, Антуанетту Лейкам, умершую от родов, Меттерних
уже в 1831 году женился на 26-летней графине Мелании Зичи-Феррарис, младшей сестре
Юлии и Софии, которая боготворила супруга, разделила с ним падение, изгнание,
старость.)
Однако во время Аахенского конгресса в 1818 году до старости, падения и брака с
третьей женой Меттерниху было еще далеко.
В это время его до крайности волновали, заботили и злили прожекты русского царя по
окончательному закабалению Польши, ибо распространение влияния России в Европе на
запад могло угрожать Австрии. Меттерних знал, что поддержки своим антипольским
планам Александр искал где угодно, особенно в Англии, с которой у него сейчас были
почти идиллические отношения. Меттерниху необходим был человек, который держал бы
его в курсе всех дипломатических шагов на острие этой оси: Петербург-Варшава-Лондон.
Он начал присматриваться к русским дипломатам, оказавшимся в Аахене, - и вдруг увидел
Дарью фон Ливен.
Увидел - и покачал головой: "Ого!.." А потом, чуточку поразмыслив, кивнул: "Ага!.."
Больше всего на свете Меттерних обожал схватку умов. Наполеон - вот кто был для
него достойный соперник среди мужчин. Александр - так, запасной игрок. Среди женщин
он не находил себе подходящей противницы или равной союзницы. Но эта Доротея - так
Дарью Христофоровну звали на немецкий лад - с темно-серыми искрящимися глазами и с
ее бесподобно гладкой, волнующе-белой шеей, на которой Клеменсу Лотеру безумно
хотелось оставить непристойный след губами, зубами, руками... эта женщина его на
какое-то время просто-таки подкосила.
В ту пору мало кто понимал хоть что-нибудь в электричестве, однако единственное
сравнение, которое подходит к внезапности вспыхнувшей любви, - электрический разряд.
Ну, или удар молнии... Что тоже, строго говоря, электричество!
Милейший лорд Грей, потаскун Байрон, все другие ее знакомые англичане - лорды,
графы, герцоги и прочие - сразу показались Доротее уныло-благопристойными,
утомительными и неинтересными по сравнению с этим невероятным дамским угодником,
лощеным краснобаем и изысканным красавцем. А как он танцевал!.. Именно из-за любви
Меттерниха к танцам на Венском конгрессе 1814-1815 годов знаменитой стала реплика
старого князя Карла де Линя: "Конгресс вперед не идет, а танцует". Балов там было
больше, чем заседаний!
То же повторилось и в Аахене. Путь к сердцу Доротеи Ливен определенно лежал на
вальсовый счет "И-раз-два-три! ", и в том же ритме проходило их первое с Метгернихом
свидание. Доротея и ахнуть не успела, как снова изменила мужу, а также оказалась
завербованной Клеменсом Лотером, само звучание имени которого безотчетно заставляло
ее сердце биться чаще... Ни с кем на свете, даже с многомудрым лордом Греем, ей не
было так интересно разговаривать! Ей казалось, что она поняла суть натуры Меттерниха.
Для этого человека, похвалявшегося в одном из писем, что он ведет за собой двадцать
миллионов людей, политика была игрой, которой он предавался лишь ради того, чтобы
изумлять своих любовниц. Жесткий реалист, почти циник в делах политических, на
паркете бальных залов он становился романтиком, а в постели - неутомимым жеребцом...
Увы, Аахенский конгресс завершился слишком быстро. И Доротея с разбитым сердцем
и неутоленными желаниями уехала в Лондон, сделавшись двойным агентом: России и
Австрии. Отныне вся ее почта, все донесения, все результаты ее l'espionnage, как говорят
французы, an espionage, как говорят англичане, die Spionage, как говорят немцы,
отправлялись по двум адресам: графу Нессельроде в Петербург - с дипломатической
почтой, и Меттерниху. Причем отправка последних посланий происходила весьма хитрым
способом. Донесение скрывалось в четырех конвертах: верхний был адресован секретарю
австрийского посольства в Лондоне Нойманну; второй, лежащий внутри, был с тем же
адресом и запиской: "Нет нужды объяснять вложенное, мой дорогой друг!" Это был
пароль: дескать, отнеситесь к вложенному с особенным вниманием! Третий конверт
адресовался какому-то человеку по имени Флорет (под псевдонимом Флорет -
"Цветочник" скрывался сам Меттерних), а внутри находился четвертый, без адреса,
содержащий само послание. Причем донесение, также как и адреса на конвертах, было
написано левой рукой, измененным почерком и с грамматическими ошибками (этой
хитрости научил свою новую любовницу Клемейс Лотер): как будто кто-то снял копию с
шифровки русской посланницы, адресованной своему правительству, но сама она,
конечно, к утечке секретной информации не имеет никакого отношения!
Вообще как агент Дороти много чего почерпнула от своего блистательного любовника.
Например, он преподал ей урок, который был им усвоен еще на заре его дипломатической
деятельности: "Если мне становится известно что-либо такое, что может заинтересовать
мое правительство, то я информирую его об этом; если не узнаю ничего нового, то
новость выдумаю сам, а в следующей почте опровергну. Таким образом, у меня никогда
не бывает недостатка в темах для корреспонденции".
Бог весть сколько времени Австрия находилась бы в курсе всех дел русской
дипломатии и двора (ведь Дороти передавала Меттерниху не только свои личные
наблюдения, но и всю информацию, которая поступала к ней от Нессельроде!), однако
Меттерних допустил стратегическую и тактическую ошибку в отношениях со своей новой
возлюбленной. Он, задолго до Евгения Онегина, начал придерживаться его
основополагающего принципа:
Чем меньше женщину мы любим,
Тем легче нравимся мы ей
И тем ее вернее губим
Средь обольстительных сетей.
Меттерних слишком уверился в своей победе над Доротеей, а ведь Россия вообще и
русские женщины в частности (пусть даже наполовину немецкого происхождения) - это
очень скользкий и тоненький ледок! Как скажет спустя некоторые годы великий поэт
Федор Тютчев (между прочим, тоже дипломат и тоже шпион!):
Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать -
В Россию можно только верить.
У Дарьи Христофоровны тоже была особенная стать, от роста и длины шеи до склада
характера. Она была слишком избалована мужским вниманием, чтобы столь долго
сносить разлуку с Клеменсом Лотером, - это раз, а главное, резко сократившееся
количество его нежных эпистол - это два. Электрический заряд и молния - явления
сверхсильного, но, увы, мгновенного действия, а огонь, зажженный в камине, костре,
печурке, в женском сердце или естестве, необходимо постоянно поддерживать...
Особенно если речь идет о такой женщине, как Дарья Христофоровна: чрезмерно пылкой,
живущей полетом фантазии, натуре истинно творческой, для которой любовь была
источником вдохновения и самой жизни.
"А для меня любовь источник счастья", - сказал Шекспир...
Любовь вообще. Любовь как"таковая! Источник счастья... Именно поэтому Дороти
легко влюблялась и легко охладевала. Вот и к Меттерниху она охладела - тем паче что в
сердце Дарьи Христофоровны наконец-то ожили патриотические чувства, которые
заставили ее полностью измениться по отношению к Клеменсу Лотеру, пусть даже он был
божественным танцором и неутомимым наездником.
Поводом, который уничтожил светлый образ австрийского канцлера в сердце его
любовницы и агентши, стал так называемый "греческий вопрос".
Суть его заключалась в следующем: в 1821 году вспыхнуло греческое восстание против
Османской империи. Европа была в основном на стороне греков, ибо турки обращались с
христианским населением варварски. Православные греки обратились за помощью к
православной России, однако Александр не сделал даже попытки заступиться за
единоверцев.
Не сразу стало известно, что равнодушие Александра объяснялось прямым влиянием ,
Меттерниха.
Канцлер Австрии всю жизнь называл себя Клекарем революций". Память о
Французской революции, во время которой была обезглавлена его соотечественница,
королева Мария-Антуанетта ("Казнить австриячку!" - это было одно из первейших
требований озверевших санкюлотов ), была навязчивым кошмаром Меттерниха. И в его
глазах греческие повстанцы являлись теми же санкюлотами или, выражаясь более
современным языком, карбонариями , которые восстали против своего законного
государя, подобно карбонариям Неаполя и Пьемонта, которые бунтовали против
австрийского владычества на Апеннинском полуострове. На Веронском конгрессе 1822
года Меттерниху удалось склонить на свою сторону императора Александра и удержать
его от заступничества за Грецию.
А между тем портфель министра иностранных дел Англии получил приверженец
либеральных реформ Джордж Каннинг.
В это время ему было пятьдесят два года, однако он относился к тем людям (их гораздо
чаще встретишь среди женщин, однако и среди мужчин попадаются отдельные особи),
которые с годами почему-то лишь молодеют и никогда не помнят толком, сколько им лет.
Что характерно, этот прогрессирующий склероз весьма благоприятно отражaeтcg на их
внешности... Кстати, сама Дороти была именно такой нестареющей женщиной!
Каннинг был из тех английских консерваторов, которым их консерватизм не мешал
ценить блага свободы как в своей стране, так и за границей. Например, министр требовал
признания независимости южноамериканских государств, сочувствовал революционным
движениям Испании, Италии и, конечно, Греции.
Небезызвестный лорд Грей, отношения коего с "милой Дороти" перешли уже в область
чистейшего платонизма, вдобавок - платонизма эпистолярного (сэр Чарльз удалился от
дел в свое родовое поместье Гоуик), бешено ревновал, улавливая в письмах своей бывшей
любовницы признаки горячего интереса к "этому господину", которого он называл
политическим авантюристом. Разумеется! Она ведь и сама была совершеннейшей
авантюристкой! "Рыбак рыбака далеко в Плёсе видит" - об этой старинной
нижегородской поговорке ни Каннинг, ни Дарья Христофоровна, понятное дело, слыхом
не слыхали, однако они мигом разглядели друг друга, эти два человека, для которых
жизнь была игра. И любовь - игра. Не карточная, правда (карты они оба ненавидели как
сущую бессмыслицу), а что-то вроде кадрили, танцевать которую Дороти любила ничуть
не меньше, чем вальс...
Ну разве трудно угадать, что лорд Каннинг тоже оказался превосходным танцором? И
разве трудно предсказать развитие этих сначала сугубо паркетных, потом сугубо
кабинетных, а потом еще и тайно-постельных отношений?..
Их союз основывался не только на физической гармонии, но и на безусловном
духовном родстве. Каннинг, ставший уже премьер-министром, горячо стоял за
независимость греков, заявлял о готовности Англии примкнуть к союзу с Россией против
Турции. Однако все старания его и все попытки Дарьи Христофоровны переупрямить
императора Александра были напрасны: слишком весом был для него авторитет
Меттерниха. Неудивительно, что Дороти в конце концов возненавидела бывшего
любовника!
Очень может статься, что следующим номером она возненавидела бы русского
императора, однако не успела: настал 1825 год.
Новый император, Николай Павлович, мгновенно выкорчевав сорняк революции,
который совсем уж собрался было расцвести в России махровым цветом, несмотря на
зимнюю декабрьскую стужу, явился великодушным покровителем греков и, чтобы оказать
им немедленную помощь, вступил в союз с Англией и Францией. Теперь Дороти вовсю
подзуживала своего любовника Каннинга к открытию военных действий. Без
преувеличения можно сказать, что в победе соединенной англо-франко-русской эскадры
при Наварине, где 8 октября 1827 года был истреблен турецко-египетский флот, немалая
заслуга этой хитроумной красавицы с темно-серыми глазами и лебединой шеей. Эмили
Лайонс, леди Гамильтон, померла бы от зависти, ког
...Закладка в соц.сетях
