Жанр: Любовные романы
САЛАМАНДРА АЙСЕДОРА ДУНКАН
...лаза вином,
Чтоб не видеть в лицо роковое,
Чтоб подумать хоть миг об ином.
Что-то всеми навек утрачено.
Май мой синий! Июнь голубой!
Не с того ль так чадит мертвечиной
Над пропащею этой гульбой...
"Чтоб не видеть в лицо роковое", он уехал в Берлин. Вернее, его выгнали из Франции,
выдворили, не продлили визу. Айседора тяжело болела, свалилась в лихорадке, поехать с
ним не могла. И там, в Берлине, Есенина вдруг настигла вспышка любви к Айседоре -
последняя вспышка.
"Изадора браунинг дарлинг Сергей любишь моя дарлинг скурри скурри!"
Этот телеграфный бред влюбленная Айседора расшифровала запросто: "Изадора,
браунинг убьет твоего дарлинг Сергея. Если любишь, моя дарлинг, приезжай скорей,
скорей!"
"Чиорт" его разберет, Есенина, ну столько накуролесил он, таким был жестоким с этой
женщиной, что даже не верится в искренность его полусумасшедших записок. Чудится,
что он просто испугался остаться без присмотра, без средств к существованию: денег-то
не было... Нет, ну в самом деле: а вдруг помрет "выдра", "проклятая сука" - что тогда он
будет делать?! Как, вернее, на что станет жить?!
И Айседора, конечно, не выдержала. Она бросила лечение, заложила за бесценок
дорогие картины и пустилась на автомобиле из Парижа в Берлин. Два авто попали в
аварии (ее вообще всю жизнь преследовали автомобильные аварии... стоит вспомнить
хотя бы смерть детей, но она не умела учиться на ошибках) и сломались, третий через два
дня дотелепался до "Адлон-отеля" в Берлине и... Есенин прыгнул прямо в машину,
обнимая Айседору на потеху собравшейся толпе.
К вашей своре собачьей
Пора простыть.
Дорогая, я плачу,
Прости... прости...
Ну конечно, она простила! И начался новый медовый месяц. Продана была вся мебель
из ее дома на Рю де ла Помп. Часть денег прожили, вернее, пропили вместе ("Пей со
мною, проклятая сука! Пей со мной!" - ну вот она и пила), на последние кое-как
вернулись в Москву.
Подруга Айседоры, англичанка Мэри Дести, писала потом в книге воспоминаний:
"Когда поезд, увозивший Айседору и Сергея в Москву, тронулся от платформы, они
стояли с бледными лицами, как две маленьких потерянных души..."
Мэри Дести очень любила свою подругу и очень жалела ее. Она не могла без слез
читать интервью Айседоры для "Нувель ревю" и "Нью-Йорк геральд":
"Я увезла Есенина из России, где условия жизни пока еще трудные... - Ну наконец-то
она признала это, бедняжка Айседора. Признала, в ужасе зажмурилась и тут же начала
сочинять для себя новую сказку: - Я хотела сохранить его для мира. Теперь он
возвращается в Россию, чтобы спасти свой разум, так как без России жить не может... (А
также без срочного курса лечения в психиатрической клинике, где его пытались избавить
от алкогольной зависимости, добавим мы.) Я знаю, что очень много сердец будут
молиться, чтобы этот великий поэт был спасен для того, чтобы и дальше творить
Красоту". Да?
В огород бы тебя на чучело,
Пугать ворон...
Может быть, ей следовало написать - "чтобы и дальше разрушать Красоту?". А
впрочем, Айседора свято верила, что у большого дерева - большая тень, а значит, ее
возлюбленному простительно все.
Ну вот, наконец-то они вернулись в Россию! Есенин до дрожи, до слез умилялся видом
коров, бродящих тут и там по дорогам и полям (автомобиль мчался по колдобинам, и
свежие коровьи лепешки брызгали навозом на шарф Айседоры, которая только слабо
смеялась), и рассуждал со свойственным ему глубокомыслием:
- А вот если бы не было коров? Россия - и без коров! Ну нет! Без коровы нет деревни. А
без деревни нельзя себе представить Россию.
Видимо, скандаля в Америке, Есенин не успел заметить, что даже в этой, так сказать,
индустриальной державе пьют коровье молоко. Похоже, его разум и впрямь пора было
спасать...
А между тем надо было спасать и здоровье Айседоры.
Ирма Дункан при встрече ужаснулась ее виду: измучена до предела! И немедленно
стала убеждать Шнейдера увезти их обоих в Кисловодск.
Есенин в это время пил по-черному (в клинику он не поехал), пил, не зная что и с кем.
Он то и дело пропадал из дому. Незадолго до отъезда снова исчез, и Шнейдер шастал по
каким-то притонам, пытаясь найти его, привезти к Айседоре, которая почти помешалась
от горя, видя новое крушение своих надежд. Повезло дворнику Филиппу Сергеевичу:
невесть где отыскав, он приволок на Пречистенку грязного, помятого поэта.
- Я тебя очень люблю, Изадора... очень люблю! - с хрипотцой прошептал Есенин,
припадая к ней.
Наверное, это было милосердно - успокоить ее напоследок, перед тем как нанести
смертельный удар. Этакая словесная мизерикордия... Потому что у него, конечно, все уже
было давно решено.
Айседора, немного ожившая, уехала в Кисловодск, уверенная, что Есенин прибудет
туда спустя три дня со Шнейдером. Так они договорились.
Прошло три дня. Есенин в день отъезда прибежал к Шнейдеру вне себя от
возбуждения:
- Ехать не могу! Остаюсь в Москве! Такие большие дела! Меня вызывают в Кремль,
дают денег на издание журнала!
Он суматошно метался между чемоданами:
- Такие большие дела! Изадоре я напишу. Объясню. А как только налажу все, приеду
туда, к вам.
Проводить Шнейдера он заявился с огромной компанией, которая пропила чуть не все
его вещи, вплоть до ремней, которыми были обвязаны чемоданы. Айседоре было
отправлено письмо, что они встретятся в Крыму. После этого она перечеркнула все планы
своих поездок по Кавказу, махнула рукой на гастроли в Новороссийске и Краснодаре и
ринулась в этот Crimee, где шел дождь, стоял холод, но который теперь казался ей землей
обетованной. В Ялте ее встретили две телеграммы.
Первая: "Писем, телеграмм Есенину больше не шлите. Он со мной. К вам не вернется
никогда. Галина Бениславская".
Вторая: "Я люблю другую, женат и счастлив. Есенин".
Позднее Шнейдер узнал, что черновик этой второй телеграммы выглядел так:
"Я говорил еще в Париже, что в России уйду, ты меня озлобила, люблю тебя, но жить с
тобой не буду, сейчас я женат и счастлив, тебе желаю того же, Есенин".
Он показал черновик женщине, которая в ту минуту лежала с ним в постели и которая
послала первую телеграмму Айседоре. Она сказала, что если кончать сразу, то лучше не
упоминать о любви. Тогда Есенин переписал телеграмму. Он решил, что этой женщине
стало просто жаль поверженную соперницу. На самом-то деле даже теперь, обладая
Есениным, Галина Бениславская не могла перенести слов о любви, сказанных в адрес
другой - той, которую Бениславская ненавидела с каким-то разрушительным, неистовым
пылом. Они не были женаты, потому что Есенин оставался женат на Айседоре. Но Галине
было плевать и на это, и на все на свете. Она завладела предметом своей давней страсти с
той же алчностью, с какой сова когтит пойманного мышонка.
Правда, она им подавилась, этим мышонком... Но хоть на время она все же добилась
своего!
Прикончила Айседору.
Галина Бениславская давно, еще с девятнадцатого года, была знакома с Есениным. Она
служила какой-то функционеркой, да еще в совпартшколе училась, была занята сверх
меры, эта провинциалочка, желавшая непременно выбиться во власть. И все же она
находила время являться на сборища поэтов в каких-нибудь кафе, в том же пресловутом
"Стойле Пегаса".
Выглядело ее появление очень своеобразно.
Вот пример.
Есенин самозабвенно читал стихи - он очень любил это делать и читал, конечно,
превосходно. Вокруг и перед эстрадой толпился народ. Было много девушек, обожавших
его. Они сжимали в руках его книги, ненавидели публику, прерывавшую чтение, и
утешали Есенина, как могли. Иногда он исчезал то с одной, то с другой в темной
московской ночи. Их было целое общество, этих мимолетных утешительниц,
соперничавших за право переспать с обожаемым поэтом и ненавидевших друг друга.
И вот во время чтения в дверь до отказа заполненного кафе въезжал велосипед, нагло
раздвигая чьи-то спины. "Ночные мотыльки" Есенина сдавленно шипели проклятия, но
не осмеливались браниться громко. Никто не решался толкнуть сидевшую на велосипеде
девушку в простенькой юбчонке, поношенных туфлях и выцветшей матроске с
комсомольским значком на воротнике. Тюбетейка подчеркивала иссиня-черный цвет ее
тугих, длинных кос. В чертах ее, в сросшихся бровях, в великолепных карих глазах с
длинными ресницами было что-то не то армянское, не то еврейское. Сильные руки,
поросшие густыми волосками, крепко сжимали руль. Она производила одновременно
притягательное и отталкивающее впечатление, словно не до конца прирученный зверь.
Девушка доезжала до эстрады и принималась в упор смотреть на Есенина своими
карими, с золотыми искорками глазами, словно гипнотизируя его. Изредка она окидывала
презрительным взглядом пеструю толпу зрителей. Крепко держала руль велосипеда и
ждала. Когда Есенин заканчивал читать, девушка уводила его, словно песика, поджавшего
хвост.
- Кто это? - спрашивали видевшие явление впервые.
Бениславская, партийка, - отвечали сдержанно друзья Есенина. И добавляли
осторожно... очень осторожно, потому что этой особы многие боялись: - Для Сережи она
много значит.
- Это хорошо! Она красивая и энергичная! - сказала однажды наивная Елизавета
Стырская, еще не знавшая, что "партийка" Галя сначала была приставлена к Сергею по
особому поручению, чтобы следить за ним, а потом влюбилась в него самозабвенно,
властно, ревниво. Про такую любовь одесситы говорят: "Влюблена, как кошка". Эта
страсть стала трагедией ее жизни.
В ее жалкой комнатенке они с Есениным прожили недолго. Галя еще не остыла от
ненависти к блистательной, хотя и брошенной любовником Айседоре Дункан. Ее
звериная страсть, ее ненасытность, ее ревность к Айседоре и ко всему миру, который
пытался посягать на ее собственность - Есенина, пугали его. Он очень скоро перестал
быть "женат и счастлив", а что касается любви, то ее там никогда и не присутствовало.
Чувствуя, что от Галины ему не избавиться так просто, как от Айседоры, жалея о том, что
сделал, он начал так пить, что испугал даже свою "партийку".
В Шереметевской больнице долгим и заботливым уходом удалось поставить Есенина
ноги. Он даже набрался сил сказать Галине:
- Ты мне не нужна ни как друг, ни как женщина.
Он приходил на концерты Айседоры и кричал ей:
- И задора! И задора!
Они бросались друг другу в объятия и плакали, как дети. Потом Есенин ушел, чтобы не
вернуться уже никогда. Даже морально закаленного Шнейдера (который, конечно, был
коллегой "партийки" Галины) прошибло то, что он увидел тогда в глазах Айседоры.
Есенин же пытался влюбиться хоть в кого-нибудь, даже в артистку Камерного театра
Августу Миклашевскую. Но любовь не приходила. Слишком уж простенькой была
Августа: "Ты такая ж простая, как все, как сто тысяч других в России..."
Эта история тоже кончилась ничем. Ведь Есенин, как и многие истинно талантливые
люди, вместе с божественным творческим даром получил и проклятие - он был
предназначен для того, чтобы разрушать созидаемое. "Ангель" и "чиорт"...
Ну да, у большого дерева большая тень. В самом деле - тень была такая большая, что
саламандра едва-едва добралась до ее края и с трудом спаслась, снова бросившись в огонь.
Для этого Айседоре пришлось покинуть Россию.
После ее отъезда Есенин заболел. У него подозревали чахотку. Он бродил по комнате,
худой, желтый, в пижаме, которая казалась снятой с другого человека. Комнатушка
Галины была жалкой, как и она сама: колченогий стол, узкая кровать и низкая кушетка.
На столе бутылка с нарзаном.
Галина, тощая, черная, прямая, похожая на монашенку - вот только на пальце у нее
было кольцо с монограммой С.Е., - ухаживала за ним.
К нему никто не приходил.
Наконец СЕ. набрался сил порвать с Галиной (которая, впрочем, продолжала
заниматься его семейными и литературными делами) и даже попытался найти
мимолетное забвение, женившись на Софье Толстой (внучке графа-писателя). Но это
была совершенная нелепость. В ночь на 28 декабря 1925 года Есенин покончил жизнь
самоубийством, повесившись в ленинградской гостинице "Англетер".
30 декабря гроб с его телом был перевезен в Москву. Похоронили поэта на
Ваганьковском кладбище. Через несколько дней на имя Александра Яковлевича Таирова,
знаменитого режиссера, из Ниццы пришла телеграмма: "Прошу выразить родным и
друзьям Есенина мою огромную боль и мое соболезнование. Дункан".
Год спустя, морозным зимним днем, на Ваганьковском кладбище застрелилась Галина
Бениславская.
Она оставила две записки: "3 декабря 1926 года. Самоубилась здесь, хотя я знаю, что
после этого еще больше собак будут вешать на Есенина. Но и ему, и мне это все равно. В
этой могиле для меня все самое дорогое". Рядом лежала крышка от коробки папирос
"Мозаика", которые Галина выкурила здесь. На крышке была надпись карандашом: "1
осечка". Ее револьвер дал еще несколько осечек. И лишь в шестой раз пуля попала в
сердце. По завещанию Галины ее похоронили рядом с Есениным.
О господи, что ж в нем было такого, в этом хулигане, что его так смертельно любили?!
Ведь Айседора тоже пыталась покончить с собой. Она писала Шнейдеру: "Смерть
Есенина потрясла меня, но я столько плакала, что часто думаю о том, чтобы последовать
его примеру, но только иначе - я пойду в море".
Айседора решилась сделать это в Ницце, но ее спасли.
Ирме она писала: "Я рыдала и страдала из-за него так много, что он, кажется, исчерпал
все мои человеческие возможности страдать".
И все же саламандра попыталась вернуться к жизни. Ей понадобился для этого даже не
танец - хотя она танцевала по-прежнему, и отзывы о ее искусстве, музыкальных
композициях на музыку Листа, стихи Марселя Эрана и Жана Кокто были разными, от
восторженных до уничижительных, - а новая любовь. На сей раз избранником ее сердца
стал пианист Виктор Седов - тоже русский (может быть, в память о Есенине?!), тоже
молодой и красивый. Его она привезла в Ниццу, в свою студию в доме № 343 на Променад
д'Англэ, в сентябре 1926 года. Виктор Седов был не ангел и не черт: очень красивый,
очень влюбленный, очень преданный этим последним отсветам красоты, которыми
ослепляла сейчас Айседора. И вдруг... и вдруг она засияла еще ярче!
Ну да, новая любовь.
Она отправила Виктора в Париж - якобы хлопотать о ее делах, спасать от продажи ее
дом в Нейи. А сама отправилась на ужин с друзьями в Гольф-Жуан. Еще несколько дней
назад она заприметила там поразительно красивый автомобиль "Бугатти"... и его
владельца, ослепительного молодого итальянца по имени Фалчетто. Глаза ее после
встречи с ним сияли так, что верная Мэри Дести заподозрила недоброе. То же самое
мрачно сообразил прибывший к Айседоре и решительно настроенный оплачивать все ее
расходы Лоэнгрин - Парис Санжер. Айседора все еще была любима этим человеком... но
она собиралась на автомобильную прогулку с Фалчетто!
Санжер вспылил и ушел. Мэри Дести пыталась остановить саламандру, которая так и
пылала в огне новой страсти. Айседора только засмеялась:
- Дорогая моя, я не отказалась бы от этой поездки, даже если бы знала, что она
последняя в моей жизни!
При этом она накинула на шею новый шарф - Айседора обожала длинные,
развевающиеся шарфы, они шли ей безумно, никто не умел носить шарфы так, как она! -
огненно-красный, длинный, с желтым силуэтом фантастической не то птицы, не то змеи.
Последний раз блеснула глазами на благоразумную Мэри и сбежала вниз, к "Бугатти" и
черноокому, невообразимо красивому и молодому - ох, боже мой, все повторялось снова и
снова! - возлюбленному.
Он устроился на месте пассажира. Айседора - за рулем. Она теперь научилась водить
автомобиль и желала показать свое мастерство.
Глядя в его чудесные, сияющие восхищением глаза, которые казались ей темнее ночи и
ярче солнца, она крикнула:
- Прощайте, друзья, я иду к славе!
Автомобиль рванулся вперед... и остановился. Голова Айседоры лежала на руле.
Пылающий яркими красками шарф намотался на ось колеса, захлестнул шею поистине
"мертвой петлей". Позвонки нежной шеи Айседоры были сломаны, сонная артерия
порвана в одно сверкающее мгновение.
Невероятная, великолепная смерть! Не мучение, а изумление... может быть, даже
радостное изумление.
Она умерла любя, глядя в глаза, исполненные любви.
Что может быть лучше?
Огонь страстей пылал вокруг этой блистательной саламандры до последнего
мгновения ее жизни.
Какая женщина не позавидует?..
Закладка в соц.сетях
