Жанр: Любовные романы
Первая и последняя ЦАРИЦА
АНАСТАСИЯ РОМАНОВНА ЗАХАРЬИНА
Елена АРСЕНЬЕВА
На портретах они величавы и неприступны. Их судьбы окружены домыслами,
сплетнями, наветами как современников, так и потомков. А какими были эти женщины
на самом деле? Доводилось ли им испытать то, что было доступно простым подданным:
любить и быть любимыми? Мужья цариц могли заводить фавориток и прилюдно
оказывать им знаки внимания... Поэтому только тайно, стыдясь и скрываясь, жены
самодержцев давали волю своим чувствам. О счастливой и несчастной любви русских
правительниц: княгини Ольги, неистовой сестры Петра Великого Софьи Алексеевны,
императрицы Анны Иоанновны и других - читайте в блистательных новеллах Елены
Арсеньевой...
- Кто там? - Задремавшая над пяльцами боярыня Захарьина испуганно вскинулась:
заскрипели половицы в сенях.
- Это я! - В двери показалось темнобровое, смуглое девичье лицо. - Я, Маша. Можно к
Насте?
- Да спит она небось, - процедила боярыня неприветливо.
- Нет, не спит! - радостно заблестела зубками незваная гостья. - В ее светелке горит
огонек, я видела.
- Матушка! Кто там? - раздался сверху голос дочери, и Ульяна Федоровна Захарьина
обреченно вздохнула, кивнув гостье:
- Иди уж, коли пришла.
Вот уж повадилась эта Маша-Магдалена, полячка крещеная. Вроде бы они с матерью
из Ливонии бежали - защиты от притеснений немецких искать, да мать и умерла.
Прижилась Магдалена по соседству с Захарьиными у добрых людей, и постепенно улица
привыкла к ней, девушки даже дружились с веселой полячкой, секретничали. Вот и
сейчас, конечно, в светелке с Настей трещат про любови разные, про женихов...
- Во дворец когда собираетесь? - спросила Магдалена, едва переступив порог.
- Куда-а? В какой еще дворец? - отмахнулась Анастасия.
- Ты что? Неужто не ведаешь, что всех девок во дворец собирают, на смотрины?
Государь надумал жениться! Я сама "слышала, как на площади кричали: у кого дома
дочери-девки, те бы их, часу не мешкая, везли на смотр. А кто дочь-девку у себя утаит и
на смотр не повезет, тому полагается великая опала и казнь!
Анастасия всплеснула руками. Станут выбирать невесту государю! Царицу выбирать!
Внезапно вспомнилось... Настя была еще девочка; отец, Роман Юрьевич, только что
умер, в доме после похорон толпился народ, то и дело мелькали фигуры монахов и
монахинь. Измучившись от горя, Ульяна Федоровна с дочерью затворились в спаленке,
пали под иконы, моля Господа не оставить своим призрением сирот. Внезапно дверь
распахнулась и на пороге возникла высокая мужская фигура в рубище.
- Поди, убогий, на кухню, там тебя накормят и напоят, - слабым от слез голосом
проговорила вдова, ничуть не удивившись, ибо нищих нынче был полон двор. - И вот еще
тебе на помин души новопреставленного раба Божия Романа. Сделай милость, возьми.
Она протянула медяк.
- Спасет Христос тебя, матушка, - густым, тяжелым басом провозгласил нищий. -
Спасет и вознаградит за доброту твою. Придет час - дочка-красавица царицею станет!.. -
Провозгласил и вышел вон.
Потом кто-то рассказал Ульяне Федоровне, что то был не простой нищий, а сам
преподобный Геннадий, пророк-отшельник из костромских лесов.
И вот... Неужто он пришел, предсказанный им час?
Анастасия затрясла головой: о чем она только думает! Грешно этак заноситься
мыслями.
Магдалена возилась около небольшого столика с точеными ножками, на котором стоял
уборный ларец, - пыталась поднять тугую скобку замка. Она была любопытная, словно
сорока!
- От кого заперлась накрепко? Что там у тебя? Грамотки любовные? Васькины небось?
Анастасия вскинула на нее глаза.
Однажды ее двоюродный брат Василий Захарьин оказался настолько дерзок, что
передал с Магдаленой малую писулечку. ты, дескать, Настенька, краше заморской
королевны, я за тебя хоть в огонь готов, а потому не выйдешь ли в сад - единого слова
ради! - после того, как все огни в доме погаснут?
Анастасия была наслышана, что случается с девушками, которые вот так выходят на
свидания к велеречивым мужчинам. Грех один!
- Грех, грех... - словно отзываясь на ее мысли, пробормотала Магдалена, открыв
наконец ларец и заглянув в него. - Грех вам, москвитянки, такое непотребство с лицами
своими творить! Страшно вообразить, какие личины ряженые соберутся на те царские
смотрины!
Она с презрением оглядывала сурьмильницу, да румяльницу, да белильницу, да
коробочки с волосиками для подклейки бровей и балсамами, то есть помадами,
стекляницы с ароматными водками. И вдруг ахнула:
- О... о, какие серьги! Двойчатки, да с бубенчиками!
- Тетенька подарила, перед тем как к старшему сыну из Москвы отъехала. Сын ее -
пронский воевода.
- Курбский? - мигом насторожилась Магдалена. - Так он твоя родня?!
- Ну да, мы с ним троюродные. И его матушка, и моя - Тучковы урожденные. А ты
знаешь, что ли, князя Андрея Михайловича?
- Как же, видела. Красавец писаный! Галантен, как настоящий шляхтич, знает
обхождение с дамами, по-польски говорит. Даже и по-латыни изъясняется!
- Да скажи на милость, откуда ж тебе все это ведомо?! - засмеялась Анастасия - и
осеклась: кобели у ворот залились лаем. Дом наполнился вскрикиваньем, гомоном,
торопливыми окликами.
Магдалена прилипла к слюдяному окошечку:
- Возок у ворот. Еще один. Боярыня какая-то выходит... Монах за ней следом... Ого,
какой долговязый. Еще бородатый старик, ничего интересного. Ой! А вот и молодой
какой-то. Гости к вам?
- Настька! - раздался с лестницы голос брата Данилы - такого голоса Анастасия у брата
отродясь не слышала. - Царевы бояре приехали на смотрины звать! Спускайся быстро!
Велено, чтоб шла в чем есть.
Анастасия, переглянувшись с Магдаленой (та лишь руками всплескивала), на
непослушных ногах двинулась к двери, "на ходу подбирая волосы, выпавшие из-под
простенькой головной ленты. Знала бы заранее - надела бы шитую жемчугом. И рубашка с
сарафаном на ней обыкновенные, домашние, и душегрея отнюдь не соболья, не парчовая.
Одета не как боярышня, а как сенная девка, иного слова не подберешь.
"Вот и хорошо, - подумала испуганно. - Авось не поглянусь смотрельщикам!"
Сзади громко, взволнованно дышала Магдалена.
В нижней комнате зажгли все огни, какие только можно, - светло там было, светлее,
чем днем. И душно! Анастасия почувствовала, что на носу со страху и от жары выступили
бисеринки пота. Вспомнив, что девице должно дичиться, закрылась рукавом и украдкой
отерла носик.
Наконец-то разошлась мгла волнения в глазах, и Анастасия смогла хоть что-то
рассмотреть. Вон старший брат Данила Романович. Рядом боярин Дмитрий Иванович
Курлятев-Оболенский, старинный приятель покойного отца; в красном углу властно
уселась престарелая боярыня. Анастасия видела ее однажды, во время крестного хода в
Кремле, - это Анна Глинская, родная бабка нынешнего великого князя, Ивана
Васильевича, матушка бывшей правительницы Елены Васильевны Глинской.
Обочь стояли еще двое: красавец молодой, чернокудрый и черноглазый, про которого
сказали, что это Алексей Адашев, ближний человек государя (Адашев лишь мельком
взглянул на Анастасию, но с тех пор смотрел только ей за спину, где таилась Магдалена),
- и еще высокий монах, закрывший лицо низко надвинутым куколем . Он все время
молчал.
"Кто такой?" - испуганно подумала Анастасия и тотчас забыла о нем.
- Ну, здравствуй, красавица, здравствуй, милая доченька, - ласково начал боярин
Дмитрий Иванович, но его перебила сухощавая, желтолицая Анна Глинская:
- Ну, никакой красоты мы пока еще не видели, так что не спеши товар хвалить,
Дмитрий Иванович! И одета, как нищая...
Матушка и брат Анастасии враз громко, обиженно ахнули:
- Вы же сами сказали, сударыня Анна Михайловна, чтоб девка шла немедля, в чем есть,
красоты не наводя. Время уж позднее, ко сну готовились...
- Ну, виноваты, не предуведомили хозяев! - резко повернулась к ним Анна Глинская. -
Обеспокоили вас чрезмерно? Не ко двору слуги царские? Так мы ведь можем и восвояси
убраться! Как скажете!
- Да погоди, милая княгиня, - примирительно прогудел Курлятев-Оболенский. - Чего
разошлась, словно буря-непогода? А ты, доченька, перестань дичиться, ручку-то опусти,
позволь нам поглядеть на красоту несказанную.
Анастасия осмелилась выглянуть из-за пышных кисейных сборок рукава. Взгляды
собравшихся так и прилипли к ее лицу.
Анастасии часто говорили, что она - красавица. Однако сейчас ей чудилось, будто и
тонкие, легкие русые волосы и ровные полукружья бровей, и малиновые свежие губы, и
ярко-синие большие глаза, заблестевшие от внезапно подступивших слез, и длинные
золотистые ресницы ее - товар второсортный, бросовый, который и хаять вроде бы
неловко, но и слова доброго жаль.
Ну чего они все молчат?! Отчего-то помнилось Насте, что внимательнее всего
рассматривает ее неприметный черный монашек.
- Хороша девка! - наконец воскликнул Курлятев-Оболенский. - За себя бы взял с
удовольствием, да куда при живой-то жене! Так я и скажу царю, ну а что добавят прочие -
им самим решать.
Анна Глинская и бровью не повела, и словца не обронила. Чернокудрый улыбнулся, но
взгляд его вновь воровато шмыгнул к Магдалене. Монашек еще раз ожег Анастасию
глазами и, не прощаясь, двинулся к выходу. За ним потянулись остальные.
Анастасия со всех ног бросилась вверх по лестнице, в светелку. Затворилась, пала под
образа:
- Матушка Пресвятая Богородица! Что это было? Что теперь будет?!
И немалое прошло время, прежде чем она сообразила, что в светелке одна: Магдалена
не поднялась за ней.
В это самое время гости Захарьиных рассаживались по возкам.
Алексею Адашеву и монаху подвели коней. Черноризец, подобрав полы, взлетел в
седло с лихостью, отнюдь не свойственной его чину, однако Адашев медлил, косился на
приоткрытые захарьинские ворота, на высокое крыльцо, где еще топтались почтительные
хозяева. В стороне зябла, обхватив себя за плечи, тоненькая девичья фигурка...
- Дальше к кому? - спросила Анна" Глинская, забираясь в возок.
Ответил ей почему-то монах:
- Возвращаемся. Хватит с меня! Курлятев-Оболенский воззрился изумленно. Анна
Михайловна высунулась из возка:
- Как так? Иванушка, дитя мое, что ты говоришь?
- Что слышали, - невозмутимо отозвался "монах", стряхивая с головы капюшон и
нахлобучивая шапку, поданную стремянным. - Видали мы многих, но увидели ль лучшую,
чем Захарьина дочь?
Дмитрий Иванович хлопнул в ладоши:
- Правда твоя, государь! Правда истинная!
- Помилосердствуй, - воскликнула Глинская. - А смотрины? Что же, отменять их? Как
можно нарушать старые "обычаи? Негоже, негоже! Девицы приехали со всей родней...
- Как приехали, так и уедут, - перебил "монах". - Пустое все это, нечего время зря
терять. Невесту я себе выбрал, все вы ее только что видели. И это мое вам последнее
царское слово!
Анна Михайловна фыркнула, но, хоть и не сказала ничего, ее внук отлично умел
понимать невысказанное. Свесился с седла, сверкнул глазами:
- Шестнадцатого января венчаюсь на царство, третьего февраля - венчаюсь с
Анастасией! Все меня слышали? А коли так - к чему воздухи сотрясать словесами?
Огрел коня витою плетью по крупу:
- Пошел, ретивый!
Следом за его конем потащился возок. Адашев отстал, но великий князь Иван
Васильевич сего не заметил: перед ним сияли очи Анастасии.
Покойный Роман Юрьевич Захарьин-Кошкин, отец Анастасии, был гордец, каких мало.
Он исчислял свой род от некоего Андрея Кобылы и называл его выходцем из Пруссии.
Шуток на эту тему не принимал никаких. Однажды кто-то из знатоков старинного
родословия обмолвился: не видано и не слыхано о пруссаках по имени Кобыла, скорее
всего тот самый предок был из Новгорода выходец, с прусского конца! За это ЗахарьинКошкин
насмешника чуть с потрохами не съел и- навеки с ним рассорился. И уж он-то,
Роман Юрьевич, считал бы вполне заслуженным и само собой разумеющимся, что именно
его дочь была избрана в жены русскому государю, который отныне звался не великим
князем, а царем Всея Руси.
- Днесь таинством церкви соединены вы навеки, да вместе поклоняетесь Всевышнему
и живете в добродетели; а добродетель ваша есть правда и милость. Государь! Люби и чти
супругу, а ты, христолюбивая царица, повинуйся ему. Как святой крест - глава церкви, так
муж - глава жены. Исполняя усердно все заповеди божественные, узрите благо и мир!..
После венчания Анастасию вывели в трапезную и сняли девичий убор: покрывало и
венок. Она испуганно моргала: родственницы царя, убиравшие невесту, Анна Глинская- и
Ефросинья Старицкая, обе с поджатыми губами, смотрели недобро. Анастасия никак не
могла понять: она им столь сильно не по нраву либо княгини никак не могут справиться с
ненавистью друг к дружке. Во всяком случае, омоченными в меду гребнями они
немилосердно рвали распущенные волосы невесты, подобно тому, как нерадивые пряхи
рвут драгоценную золотую нить. Анастасия едва сдерживала слезы, понимая, что стоит
уронить лишь одну - и уже не остановишься, так и будешь голосить, словно крестьянская
девка, которую силком отдают в другое село, за немилого, за постылого. И хотя от
невесты люди вроде бы ничего другого не ждут, кроме как слез, непонятная гордыня не
позволяла разрюмиться на глазах двух недобрых свах. Поэтому Анастасия молча, с
высокомерным даже выражением на лице, терпела, пока ей заплели две бабьи косы,
уложили вокруг головы, потом надели новый убор и подвели к новобрачному.
Проходя мимо дружки, князя Андрея Михайловича Курбского, Настя вдруг ощутила
такой жар ненависти, исходящий от него, что даже покачнулась. Да что она дурного
сделала Андрею Михайловичу? Конечно, он хотел заслать к ней сватов, но ведь не
Анастасия выбрала в мужья другого - слыханное ли дело, чтоб девица сама мужа
выбирала?! - а судьба.
Но, впрочем, не о Курбском надо было ей думать, а о том, что в летнем дворцовом
покое, устланном коврами, затянутом камкою, на тридевяти снопах, ждет Анастасию
брачное ложе. И вот она уже сидит на этом ложе, раздетая до рубашки... все дружки и
гости вышли... Государь, супруг молодой, стоял напротив, тоже в одной рубахе, - пугающе
высокий и худой, задумчиво пощипывая едва-едва закурчавившийся ус. Анастасия
невольно потянула к подбородку одеяло, но он нахмурился-и руки ее упали.
Сел рядом на постель, провел рукой по лицу девушки, по дрожащим губам. Анастасия
поспешно чмокнула его худые, унизанные перстнями пальцы - и тотчас застыдилась. Он
слабо улыбнулся:
- Совсем позабыл спросить - люб ли я тебе?
Анастасия так и вытаращилась, не находя слов от изумления, и вдруг ощутила, как
слезы подкатывают к глазам. Она боялась - до судорог боялась! - именно первых его слов.
Боялась, что накричит или вдруг начнет хаять ее красоту. Мол, девка в уборе и без оного -
это две разные девки! А то молча навалится, начнет шарить руками по телу. А он...
С трудом разомкнула пересохшие губы:
- Люб, государь... господин мой. Люб!
И сразу подумала: надо было назвать его по имени, хотя бы по имени-отчеству, но...
язык не поворачивался.
Он вздохнул - с явным облегчением. Опять погладил по щеке, скользнул щекочуще по
шее - и потянул с плеч скользкую шелковую сорочку. Руки Анастасии снова против воли
вцепились в одеяло.
- Боишься меня?
- Боюсь.
- А сладко ли тебе меня бояться?
Она заморгала, думая, что ослышалась, но на всякий случай выдохнула: -Да... Его глаза
блеснули:
- Сейчас еще слаще будет!
Он рывком перевернул Анастасию на живот и задрал рубаху до самой головы. От
неожиданности девушка даже не противилась, но вдруг спину ее ожгло болью. Взвизгнула
- и умолкла, словно подавившись. Да он бьет ее! Бьет плетью, которую только что,
глумливо ухмыляясь, вручил ему второй дружка, Адашев! За что же так-то?!
- Кричи еще! - хрипло приказал муж. - А ну, громче кричи!
Анастасия уткнулась в подушку, глуша стоны, которые так и рвались из груди. Там, за
дверью, ходит ясельничий с обнаженным мечом, для предохранения от всякого
лиходейства. Там же дружки, и среди них князь Курбский. Да ей лучше умереть от боли,
чем позволить, чтобы чужой человек услышал ее крики!
- Кричи! Кому говорю?!
Анастасия повозила головой по подушке: нет, мол, не стану, хоть ты меня до смерти
забей!
Муж опять перевернул ее, теперь уж на спину, грубо растолкал ноги. Анастасия
зажмурилась, закусила ладонь - и как раз вовремя, не то уж точно завопила бы от боли,
которая пронзила нутро. Царица Небесная, да есть ли на свете что-то хуже?!
- Кричи! - хрипло потребовал муж, с силой защемляя пальцами нежную, тонкую кожу
на груди.
Анастасия выгнулась дугой, но смолчала, только широко открыла слепые от боли и
страха глаза.
Тяжелое мужское тело металось на ней и дергалось, словно царя била падучая. Его
горячая щека была притиснута к похолодевшей от слез щеке Анастасии.
"Да у него жар! - подумала вдруг. - Говорили же: порченый царь у нас! А ну как помрет
сейчас - что тогда со мной станется?!"
Судороги вдруг прекратились, муж глубоко, со всхлипом вздохнул - и затих.
"Помер! В монастырь меня сошлют? Или сразу на плаху? Да нет, лучше я сама
удавлюсь от позора!"
Анастасия перестала дышать, пытаясь уловить дыхание лежащего на ней человека, но
кровь так стучала в висках, что она ничего не слышала.
- А ведь тебе не сладко... - пробормотал государь, приподнимаясь и задумчиво
разглядывая ее нагие окровавленные чресла. - Почему?
- Бо-ольно, - всхлипнула Анастасия, пытаясь унять рыдания, сотрясавшие тело.
- Это и сладко, что больно! - упрямо сказал муж. - Разве нет?
Анастасия опять повозила головой по подушке: нет, мол, нет!
- Как это? - Иван недоумевающе свел брови. - Почему это? Тут ко мне бабу одну
приводили на днях... ну, я тебе скажу, такая блудливая стервь, что на стенку с мужиком
готова лезть. А ну, говорит, вдарь мне, да покрепче! Побил для начала, коли просит, а как
начал с ней еться, она опять: ожги меня кнутом! Уже на ней живого места не осталось,
вся шкура полосатая сделалась, а она аж мычит: ох, мамыньки, сласть какая! Я раньше
никогда баб не бил, а тут подумал: дурак, так вот же в чем для них сласть! Ну и тебя... Я ж
хотел как лучше для тебя! А ты плачешь...
Анастасия охнула, схватилась за сердце - и зарыдала пуще прежнего.
- Да ты что? - В голосе мужа послышался испуг. - Ладно, больше пальцем не трону,
пока не попросишь!
Анастасия все плакала. Иван осторожно повел ладонью по ее голове, поиграл
кончиком косы:
- У тебя даже волосы промокли. Гляди, все покои затопишь. Ну, об чем ты так
убиваешься? Сказал же: не трону!
- Значит, - выдохнула она, давясь слезами, - значит, я у тебя не первая?
От изумления молодой царь даже не решился засмеяться - только слабо улыбнулся,
глядя в обиженное лицо жены:
- Первая?! Да ты что, не знаешь, как мужи живут? Грехи наши, конечно... Это вам,
девам, затворничество от веку предписано, а муж, он... Хотя я знаю, что дева деве рознь!
Помнишь, у тебя в дому, когда царские смотрельщики приходили, была такая -
чернобровая, верткая, все глазами играла да перед Адашевым подолом крутила?
- Магдалена? То есть Маша? - Анастасия позабыла о боли. - Я ее с тех пор и не видела,
и не вспоминала. До нее ли было, тут вся жизнь так завертелась! А что с ней?
- Да ведь Алешка Адашев ее к себе забрал, ту девку, - усмехнулся Иван. - Поглянулась
она ему - просто спасу нет! Отдал откупное приемным родителям - и увез на коне. Грех,
конечно, а все ж поселил в Коломенском - он там дом себе выстроил. Выдаст ее замуж за
какого-нибудь дворянишку приближенного... Сам Алешка женится, конечно, на той,
которую отец ему высватал, а для сласти будет в Коломенское наведываться.
- Погоди-ка, - Анастасия повернулась на бок, легла поудобнее, забыв даже рубашку
одернуть. - Не пойму, откуда ж ты знаешь, как у нас в доме все было? Что Магдалена с
Адашева очей не сводила? Это он тебе рассказал?
- Или я слепой? - усмехнулся Иван.
Анастасия так и ахнула:
- Ты там был?!
- Ну да, был - в монашеском облачении, - Иван явно наслаждался ее растерянностью. -
Кота в мешке покупать не хотел, мне самому надо было на всякую-каждую посмотреть.
Тогда и выбрал тебя!
Анастасия глядела широко раскрытыми глазами, словно впервые увидев человека,
которому ее отдали в жены. Он, муж ее, хорошо улыбается, глаза у него ясные, серозеленые.
Взмокшие от пота волосы курчавятся на лбу. Анастасия вспомнила, какая жаркая
была у него щека, прижатая к ее щеке, как билось-дрожало его тело, прижатое к ее телу, -
и вдруг засмущалась, опустила глаза. Прислушалась к себе, ловя прежнюю боль, цепляясь
за прежнюю обиду, - но не нашла ничего, кроме нетерпеливого трепета.
- Милая, - он осторожно взял ее за руку, прижал к своей щеке. - Ах ты, милая!
Анастасия вздрогнула, приоткрыла губы. Но не испугалась - словно бы ждала чего-то.
- Царица моя, приласкай меня, приголубь.
- Как? - сама себя не слыша, прошептала она. - Я ж не умею.
- Сердце научит...
После свадьбы, побывав, по обычаю, вместе в мыленке, молодые царь и царица
прервали пиры двора и пешком отправились в Троице-Сергиев монастырь, где оставались
до первой недели Великого поста, ежедневно молясь над гробом святого Сергия. А когда
вернулись, Анастасия постепенно начала осваиваться с новой жизнью.
В Кремле пряничные разноцветные крыши, сахарные, точеные столбики на крылечках,
крошечные слюдяные, леденцовые оконца, узенькие переходики, крутые лесенки, более
похожие на печные лазы. И пахнет здесь печами и пылью.
Поговаривали, будто царский дворец в Коломенском куда уютнее и просторнее.
Анастасия очень мечтала оказаться в Коломенском - ведь где-то там и Магдалена! До
смерти хотелось увидеться с ней, поболтать, как раньше. Ведь во все время своей
замужней жизни Анастасия не видела ни одной прежней подружки. Среди царицына
домашнего чина - ближних боярынь и боярышень - Анастасия пока не сыскала
наперсницы и начала всерьез задумываться, как бы поменять всех этих важных, надутых,
неприятных особ на привычные и дружеские лица. Но с просьбой надо было сперва
обратиться к мужу, а просьб к нему и так накопилось множество. Дядюшка, брат, матушка
просто-таки осаждали ее настойчивыми требованиями мест при дворе, угодий и
кормлений для Захарьиных.
Анастасии же хотелось от матери совсем другого - совета. Ведь она еще так мало знала
о женской жизни, а пуще всего - как обращаться с этим загадочным человеком, ее
супругом...
Однажды - они только вернулись из Троице-Сергиева монастыря, и высокое,
благостное настроение все еще владело Анастасией - рано утром царь позвал в
опочивальню одного из ближних бояр.
Анастасия вскинулась, пытаясь выскочить из постели и скрыться, но Иван, хохоча,
поймал ее за косу и заставил снова лечь. Она едва успела прикрыться, как в дверь
просунул голову смущенный боярин. Пряча правую руку под меховой оторочкою парчовой
ферязи, он украдкой осенял себя крестом. Виданное ли дело - в чужую опочивальню
сунуться, даже и боярскую, а царскую - тем паче! Он бы и не сунулся, да уже научен был
горьким опытом, вошедшим в пословицу: не спорь с царями...
Пал ниц, прижал лоб к полу, изображая безмерную почтительность, а на самом деле
просто не решаясь поднять голову.
- На охоту поеду! - сказал молодой царь. - Надоело пришитым к бабьему подолу сидеть
- кровь потешить хочу. Скажи там, чтобы седлали. Да псари не
мешкали бы!
Боярин проворно юркнул за дверь. Анастасия наконец осмелилась высунуть нос из-под
одеяла: -Ушел?..
- Ушел, ушел! - хохотнул Иван. - Вставай, теперь некого бояться.
- Ой, негоже, государь Иванушка, - пробормотала Анастасия, подбираясь к краю
широченной кровати, - негоже, чтобы мужчина - да к царице в ложницу...
- Что? - резко обернувшись Иван свел к переносице свои густые брови. - К ца-ри-це?
Да какая ты царица?! Кем была, тем и осталась. Одно мое слово - и в монастырь тебя
свезут, забудут люди, что была на свете такая Настька Захарьина. Слыхала небось, как мой
батюшка Василий Иванович заточил в обители порожнюю женку Соломонию, а сам на
матушке женился? Гляди, станешь мне перечить...
Он не договорил и сердито сморщился: жена плакала. Тьфу ты, ну что за глупая баба!
Он бы страшно удивился, узнав, что "Настька Захарьина" надолго затаила обиду...
Впрочем, иногда Иван поражал жену добротой и сердечностью. Сутками не покидал
царицыных покоев, лаская и голубя свою "агницу" или пытаясь научить ее играть в свои
любимые шахматы, в коих фигурки были выточены из слоновой кости и имели вид
казанского воинства. (Анастасия многозначительного движения фигурок отчего-то
ужасно боялась, а значит, в ходах путалась и норовила сдаться на первых же минутах
игры, чем несказанно сердила мужа.) А если даже и срывался на охоту, возвращаясь лишь
в полночь - за полночь, то непременно заглядывал в опочивальню жены: не плачет ли? не
тошнится?
Тошнилась Анастасия частенько - ведь зачреватела если не с первой, то со второй
ночи, и выпадало время, когда свет белый делался ей не мил. Иван хоть и морщился
страдальчески, глядя в ее зеленовато-бледное, потное после приступов рвоты лицо, но
был безмерно рад, что вскоре сделается отцом, потому к слабости жены относился
терпеливо и приказывал прихотям царицыным всячески потворствовать.
Так миновала весна, а в апреле начала гореть Москва. Кто настаивал, что царь должен
немедля покинуть Кремль, кто надеялся на скорое прекращение пожара. Ради этого
ходили кругом огня с иконами, неустанно служили молебны.
Однако когда высоченная пороховая башня взлетела от огня на воздух и, разрушив
городскую стену, упала в реку, запрудив ее своими обломками, царь понял, что не от
всякого грома открестишься, и хмуро велел собирать пожитки и перебираться на
Воробьевы горы, в тамошний летний дворец.
Царицу насилу довезли (бабки уже начали бояться - скинет дорогой!). Она плакала от
страха: плохо брюхатой на огонь смотреть, как бы не родилось чадо с родимым пятном на
лице!
Иван метался между горящей Москвой и дворцом жены, а она сидела и ждала:
молилась с утра до вечера либо мусолила страницы любимой книжки про Петра и
Февронию: "...Когда же пришло время князю Петру и княгине Февронии благочестиво
...Закладка в соц.сетях
