Жанр: Любовные романы
НЕВЕСТА ИМПЕРАТОРА
... время скитаний и горя утратившая свою розово-золотистую
прелесть, не раз замечала впечатление,
производимое Машею. Александр с Александрою меж собою считали именно ее, а не
отца истинной виновницей
обрушившихся на Меншиковых бедствий, а потому оскорблялись и негодовали, когда
презрительные мины охранников
сменялись вдруг растерянным восторгом и трепетным почтением, стоило старшей
сестре лишь обратить на которого-нибудь
зарвавшегося сержанта взор, исполненный печали. Или хотя бы взять случай в
Тобольске - одно из тех странных событий,
которые кажутся не случайностью, но карой небес. В пересыльной тюрьме Меншиков
встретился с двумя жертвами своего
прежнего произвола - чиновниками, некогда сосланными по его повелению в этот
город. Они накинулись на бывшего
вельможу с упреками и ругательствами, а какие-то вовсе уж посторонние ссыльные
похватали комья грязи, камни и начали
швырять в бывшего баловня судьбы и его спутников. Александр разразился
проклятиями, но ошметок грязи попал ему в рот
и заставил замолчать. Сашенька с визгом укрылась за спиною отца, который стоял
твердо, почти не загораживаясь от ударов,
и восклицал:
"Бейте меня одного! Пощадите моих детей!"
"Детей?! - выкрикнул распаленный яростью заключенный. - Покажи нам
государеву невесту! Какова на ней рогожная
фата?"
Мария, которую доселе отец прижимал к себе, силясь защитить, отстранилась
от него и спокойно стала пред толпой -
бледная, с опущенными глазами. Она не заслонялась руками, не плакала, не просила
пощады. Камень чудом не попал ей в
голову: просвистел на волосок, но то был последний камень. Она глянула на мужчин
только раз и вновь потупила взор. Этого
было достаточно.
Словно забыв, что собрались для отмщения, они разглядывали смиренную
изгнанницу почти со страхом, а потом начали
расходиться, но многие в пояс кланялись Марии, а один, прежде кричавший всех
громче, смиренно поцеловал край ее платья.
Это был единственный раз, вспоминала потом Сашенька, когда из глаз сестры
хлынули мгновенные слезы, - больше она не
плакала никогда. Впрочем, с той поры на них никто не нападал, никто не обижал.
Более того, в Тобольске изгнанникам было
выдано пятьсот рублей, и эта сумма, прежде показавшаяся им ничтожною, воспринята
была как несказанно щедрый дар.
Меншикову было дозволено купить на эти деньги топоры, пилы, лопаты, другие
орудия для обработки дерева и почвы,
семена, мясо, рыбу - все, что могло пригодиться в дороге, а главное, на новом
месте жительства, о коем Александра с
Александром знали одно: где-то в стране медведей и снегов. Где-то в России!
И вот рогожная кибитка одолела наконец грудный "Неровный, с комковатой
грязью (старин.)." путь, и крошечный
городок-крепость среди тундр и тайги, на обрывистом берегу Сосьвы, недалеко от
ее слияния с Обью, открылся взору
изгнанников. При этом Александра залилась слезами, Александр зарылся лицом в
баулы и разразился проклятиями, Маша
побледнела, но осталась безучастною.., а Александр Данилыч сказал только: "Беда,
не успеем ничего на огороде посадить.
Хоть бы дом до снегов поставить. Говорят, здесь летом ночи на два часа хватает,
остальное время солнышко!"
И ни слова жалобы, ни упрека - ничего! Меншиков вообще не роптал: он
жаловался только на участь своих близких,
упрекая себя, что доставил им беды. Он с философским спокойствием воспринял то,
что "счастье Алексашки" изменило ему.
Удивив мир всей своей громадою, кажущейся прочностью, здание меншиковского
благополучия рухнуло как карточный
домик. И не как насмешку, а как шалость судьбы Данилыч воспринял разрешение
самому построить себе дом.
Меншиков смотрел в неизбежное с мужеством и благородством, которые не
покинули его в обстоятельствах, способных
убить самые крепкие сердца. Нужа, босота, жестокожитие обступили изгнанников со
всех сторон. "Трясцею опоясаны, бедою
обстеганы", - могли они определить свое положение старинным выражением, однако
отец, каждое утро для здоровья
пиливший дрова на зиму, а потом шедший на стройку дома, словно бы всякой минутою
своей жизни исповедовал завет
принца Конде: "Только трус может наложить на себя руки!" Впрочем, при чем здесь
французское щегольство? Это
неодолимый русский дух, благодаря которому русские, то беспечные, то пылкие, с
одинаковой страстью предаются
попеременно лени и неутомимым трудам, вел светлейшего махать топором и таскать
туда-сюда тяжеленную двуручную
пилу, да при том не чахнуть, а, напротив, дебелеть и здороветь!
Семейство пока что поселилось в гадкой, заброшенной избе. Им бы следовало
по предписанию жить поначалу в
городской тюрьме, однако воевода Боровский оказался добрым и благодушным
стариком. Услышав от легендарного
Алексашки: "Мне, бедному сироте, кроме вас, больше и в ноги-то упасть некому!",
увидав незрячие от горя глаза Маши, он
расчувствовался и отдал им это жилье на время обустройства.
Изба была ветхая и вид имела дикий: дыры в ее стенах были заложены
пеньками. Корневища там и сям торчали наружу
подобно рогам и щупальцам, однако эти заплатки в стенах держались крепко. Все
щели изнутри заткнули паклей,
законопатили, замазали глиною; починили окошки (они тоже являли собою
причудливейшее зрелище, быв сложены из
осколков стекла, слюды, бутылочных донышек, кое-как склеенных меж собою
полосками холста) - и не более чем через
неделю после прибытия две комнаты пересыльной избы приобрели вполне жилой вид.
Из прежней роскоши у ссыльных
чудом сохранились лишь остатки: одна-две скатерти, пара рушников да простыней.
Истинным счастьем было то, что им
оставили иконы в богатых окладах. Тихий злат-серебряный свет исходил от образов,
придавая убогому жилищу вид
смиренный - и смирением наполняя сердца.
Вся прислуга теперь трудилась вместе со светлейшим на строительстве нового
дома, который непременно следовало
закончить до сентября: в эту пору могли уже грянуть морозы и лечь снег. Теперь
же на дворе стоял изнуряюще жаркий июль.
Две бывшие горничные девки трудились по хозяйству, мыли, стирали, кухарничали.
Маша и Сашенька большую часть
времени сидели в доме: шили одежду, белье, рукодельничали, благо в Тобольске
удалось прикупить несколько рулонов
холста; здешние мастерицы из вогулов "Старинное название народности манси."
предлагали только крапивное сукно и
тщательно, до тонкости выделанные шкуры и меха. Впрочем, мехами, а стало быть,
шубами на зиму брался обеспечить
Бахтияр.
К плотницкой и столярной работе он оказался решительно не способен, зато
охотничал на зависть всем соседям: ставил
поставухи "Силки, капканы (старин)"; раздобыл даже и капкан на крупного зверя,
но пока что ни медведя, ни хотя бы волка
взять не удалось. Впрочем, Бахтияр обмолвился, что как-то раз он нашел канкан
окровавленным, однако пустым и с
разжатою пастью: выходило, что кто-то все же угодил в железные челюсти, да
неведомым чудом высвободился.
Соседки, услыхав о том событии, единогласно заявили, что чудеса тут ни при
чем: это явно сделал кто-то из вогулов.
Туземцы почитают медведя священным зверем; хоть и били его изредка, чужим делать
сие мешали как могли, ну а завалив
лесного хозяина сами, учиняли в честь его истинное празднество с песнями и
плясками, как бы моля медведюшку простить
их за то, что отняли его жизнь.
Александр с Александрою от таких досужих баек трепетали: туземцев они
боялись до дрожи зубовной, глядели на них с
отвращением и предпочитали, чтобы Бахтияр не по тайге шлялся, а на крылечке с
ружьем сидел, отпугивал вогулов, которые
могли толпой, нимало не смущаясь, рассесться вокруг меншиковой избы, выжидая
появления новых лиц. Даже они откуда-то
знали, кем прежде была Мария, и ждали ее появления с особым нетерпением. Завидев
печальную красавицу, стар и млад
принимались гладить себя по щекам, закатывать глаза и цокать языком, как бы
давая знать: красивая! очень красивая!
нравишься нам!
Маша глядела на них без особого страха. В жизни, пожалуй, уже ничего и не
осталось, что могло бы ее напугать.., кроме
неотвязных Бахтияровых глаз. Однако Александру плоские, круглые вогульские лица
были омерзительны. Однажды воевода
Боровский сделался свидетелем того, как Александр отгоняет туземцев от избы: "Да
чтоб вам сгореть в аду, самояды! Прочь,
прочь пошли! Не смердите тут!" Он не остановил впавшего в истинную истерику
сына, а обратился к отцу, беспомощно
стоявшему поодаль:
- Не надобно их бояться, Александр Данилыч. Это же истинные дети!
- Дикари, - робко возразил Меншиков.
- Наивные! Бескозненные "Бесхитростные (старин.)."! - пояснил Боровский.
- Идоломольцы! Язычники! - бушевал меж тем Александр.
- Да что вы! - удивился Боровский. - Небесного бога Торума почитают,
живущего на верхнем ярусе неба. Живут жизнью
природною.., уж на что наши крестьянушки с божьим миром ладят, а эти просто-таки
растворены в нем.
- В церковь божию не ходят, - настаивал Меншиков.
- Не ходят, - согласился Боровский. - Да церковь наша маловата, тесновата,
ветровата. Руки никак не дойдут, да и денег...
А что до этих, туземцев, то у них есть некто.., вроде священника. Что она им
скажет, то они и делают, а говорит она жить в
мире, свар не затевать, зверья по весне не бить, рыбы более чем на еду не нужно
ловить - все по уму, все по добру.
Воображение Меншикова вмиг нарисовало образ сухонькой старушки, сидящей в
уголке чума из оленьих шкур и
проповедующей своим наивным соплеменникам заветы добра и мудрости. Верно, он,
забывшись, высказал свои
предположения вслух (такое с ним бывало иногда в последние смятенные времена!),
потому что Боровский глянул как-то
странно и ответствовал в задумчивости:
- Да бог ее разберет, кто она такая! Видели ее и старухою. Есть тут один
вогул - ветхий, как праотец Ной! - так он
клянется-божится, мол, и в пору его молодости она уже была древнее седой
древности. Врет, конечно. Или путает. Я видел ее
- не девчонка, конечно, но женщина молодая, в соку. Красавица не токмо по
здешним меркам. Не чета, разумеется, Марье
Александровне, но в своем роде особа примечательная.
- Да кто ж она? - уже с явным любопытством спросил Меншиков.
Боровский помолчал, как бы подбирая слова:
- По-здешнему - шаманка. Вот ежели умрет кто - она его душу в загробный мир
провожает.
- Плакальщица? - предположил Александр Данилыч.
- Нет, не то! Рождается у вогулов дитятко - она его принимает, именем
нарекает, с роженицей - по-ихнему, по-туземному,
родившая баба нечистая, должна в шалаше, хоть бы и на морозе, неделю сидеть! -
так вот, она с роженицей в том шалаше
сидит, песни ей поет.
- Повитуха! - догадался Меншиков.
- Подымай выше! Я сам видел - сам, вот крест святой! - как она из охотника,
который невзначай напоролся на самострел и
уже дух испускал, выманила черную тень - это его болезнь была - и ее изгнала, а
охотник с той же минуты пошел на
поправку.
- Знахарка! - протянул Меншиков.
- Да!
Боровский перевел дыхание и с видимым удовольствием ожидал новых вопросов,
однако Александр Данилыч молчал,
задумчиво глядя на крылечко своей халупы, где появилась Маша и, сторонясь брата
с сестрой, присела на ступенечку:
печальная тень, отдаленное напоминание о той сверкающей красавице, которой
некогда молодой русский царь надел на
палец перстень с бриллиантом.., чтобы вскорости и отобрать.
Взыграло ретивое у Меншикова! Он любил свою Дочь, однако не знал о ней
ничегошеньки, а потому был совершенно
уверен, будто Маша на глазах чахнет от позора и невзгод, от тоски по былому
великолепию и блистательной жизни, которая
в одночасье рассыпалась в прах. За сына и младшую дочь он не так опасался:
злость иногда - лучший пособник выживанию.
А это равнодушное смирение.., чудилось, Машина душа, жизнь, сердце все же
утонули там, в Волге, а им досталось
вытащить из воды лишь некую оболочку, обреченную вскоре истаять, ибо не в силах
она влачиться по земле, не понукаемая
живым, трепетным биением крови.
- Знахарка... - повторил он безотчетно, и встревоженный голос Боровского
наконец-то пробился сквозь оцепенение его
задумчивости:
- Александр Данилыч! Вы о чем, сударь?
- Государь-воевода! - пылко схватил его за руку очнувшийся Меншиков. - Дочь
мою видели? С некоторых пор она..,
вредоватая "Хворая, искалеченная (старин.)." сделалась, будто порченая.
Сгубили ее грехи мои, а сие мне несносно. Бог, может быть, простит мне еще
один грех, коли я за спасением жизни
дочери обращусь к этой вашей.., идоломолице.
Не судите - поймите меня, ваша милость. Подскажите, где отыскать сию
шаманку-знахарку!
Он с трепетом воззрился на воеводу, полагая увидеть в его лице осуждение,
однако Боровский глядел обескураженно:
- Где найти? Да бог ведает! Она мне не сказывается. Живет в тайге, иногда
ходит по их вогульским селениям, пауль
называемым. А порою с оленями бегает.
- С оленями? Как? Стада пасет, что ли? - не понял Меншиков.
На лице Боровского отобразилось истинное страдание:
- Да не знаю я, клянусь Христом-богом, не знаю!
Какой из нее пастух - баба! Однако же слухи такие ходят: бегает, мол, с
оленями.
- Не понимаю ничего, - пробормотал Александр Данилыч. - Вот с этими?
Он ткнул в сторону десятка оленей, смирно стоявших возле околицы (изба
Меншиковых находилась на самой окраине
Березова, за крепостной стеной). К зрелищу этих смирных, красивых животных,
которые бродили по местным полянкам
рядом с коровами, новосельцы уже вполне привыкли; олени были смирны, людей
сторонились, по гортанному крику вогулахозяина
сбивались в стадо и шли, куда гнал пастух. Оленье молоко и мясо были
здесь в заводе; Меншиковы разжились даже
несколькими шкурами: застлать неровный, щелястый пол и топчаны, которые были у
них вместо кроватей. Но ни разу не
видел Александр Данилыч оленей беспокойными, бегущими. Может, в тундре, за
тайгою, бегает с ними эта, как ее там...
Меншиков только открыл рот, чтобы спросить, как вдруг слуха его достиг странный
звук. Чудилось, кто-то дергает за струну,
а она издает не треньканье, а протяжный, хоть и дребезжащий, воющий звук, от
которого мороз вдруг пошел по коже.
- Волки? - недоверчиво пробормотал Александр Данилыч, но Боровский стиснул
ему руку, побуждая молчать - лицо его
горело, - и кивком указал на оленей.
Те вскинули головы, тревожно прядали чуткими ноздрями. Торопливо
переступая, сбились в кучку, прижались друг к
дружке теснее - и вдруг бросились врассыпную, но не скрылись в лесу, а принялись
бестолково носиться по поляне, то
сшибаясь друг с дружкою, то отскакивая, выбивая копытами ошметки грязи и клочья
травы. Незакатное солнце блистало на
их крупах, золотило рога самцов, сверкало в огромных глазах...
А струна все ныла, все дребезжала, подвывая, до того возбуждая животных,
что они вдруг один за другим принялись
перемахивать через околицу, грозя ворваться на улочку посада. Но в самый
последний миг стадо в вихре пыли, пронизанной
солнцем, пронеслось мимо, совсем близ Меншикова крыльца (хозяин с воеводою чуть
успели вскочить на ступеньки), и
вновь перемахнуло через плетень.
Тревожный звук стих так же внезапно, - как и возник. Олени замерли - еще
как бы на бегу, - тяжело вздымая бока,
недоуменно поводя головами, медленно успокаиваясь. Дрожь еще пробегала по их
крупам, но вот один, потом другой
опустили головы, снова принимаясь щипать траву.
- Морок... - пробормотал Меншиков, ощутив вдруг страшную сонливость.
Солнечные лучи били по глазам нестерпимо, до красных пятен. Пятна
сливались, двигались, наплывали, звенелиперезванивались.
Меншиков тряхнул головой. Красное пятно.., нет, красное платье! Женщина в
красном платье стояла перед ним, и все это
платье звенело, будто тихонько смеялось, от множества бубенчиков, нашитых на
него.
Солнце било ей в спину; Меншиков только и видел, что обрисованную тонким
золотым лучом маленькую голову, да
стройный очерк стана, да чарующий блеск бубенчиков на рукавах.
- Девка больная? - послышался низкий, чуть хрипловатый голос. - Скажи -
вылечу.
Меншиков попытался разглядеть черты смуглого, круглого лица, но ничего не
увидел, кроме мерцанья длинных глаз и
блеска улыбки.
Незнакомка вскинула голову: золотой солнечный очерк обрисовал ее профиль с
коротким носом, твердыми губами,
маленьким, но сильным подбородком, - и уставилась в небо. Распростерла руки,
медленно подняла их.., все Меншиковы и
Боровский с ними вскинули головы, уставились в сияющую, насквозь пронизанную
солнцем, слепящую голубизну.
Несколько долгих мгновений женщина что-то напряженно высматривала в вышине,
потом оживленно сказала:
- Девять звезд на обычном месте вижу! Если нет их - больная умрет, если
найдешь - поправится.
Вижу, вижу Девять звезд!
Она опустила руки - и зрители, как завороженные, смогли наконец опустить
головы.
Разминая замлевшую шею, Александр Данилыч растерянно обернулся к
Боровскому. Тот резко отвел ото лба руку, и
Меншикову почему-то показалось, что воевода хотел сотворить крестное знамение -
да не решился. Ну, чепуха, с чего вдруг
креститься?
- Кто это? - спросил Меншиков, и лицо воеводы сделалось каким-то.., не то
сконфуженным, не то испуганным.
- Ну я же говорил вам, Александр Данилыч. Она, та самая... - Он запнулся,
как бы не решаясь произнести имя, да в том и
нужды не было: женщина назвалась сама.
- Сиверга.
И словно эхо вдали отозвалось:
- Сиверга... Сиверга... - хотя, казалось бы, откуда ему здесь взяться, эху?
Глава 2
Призрак на закате
- Эту, что ли, вогулы слушают за священника? - спросил Александр Данилыч у
Боровского.
Тот чуть заметно кивнул.
- Ну, дела... - шумно выдохнул Меншиков. - И куда ты, господи, только
смотришь?
В этих словах был он весь прежний: всемогущий, великий, отважный, не только
с богом - с дьяволом бывший
запанибрата, привыкший все их милости или козни обсуждать, словно человеческие
достижения и просчеты, судить их,
подсказывать, как действовать дальше.
- Хотя, с другой стороны, куды этим неразумным податься? - пожал он
плечами. - Церковь надо строить. Будет церковь,
будет приход - Синод пришлет сюда хорошего пастыря, миссионера, он их научит
вере Христовой. Вот закончу дом - сам
буду церковь строить!
Эти слова неожиданно, как бы даже без участия рассудка слетевшие с уст, до
того ему понравились, что Меншиков
возбужденно захохотал и снова вскричал:
- Ей-богу! Обет даю!
Все это время Боровский чувствовал себя явно не в своей тарелке: Сиверга
пристально, испытующе разглядывала
Меншикова с семьей, а они, в свою очередь, - ее, будто раскрашенную диковинную
куклу. Она и впрямь стояла недвижимо,
как статуя, однако при последних словах светлейшего разомкнула свои полные,
тугие губы и изрекла:
- Кем родился - тем и умрешь. Судьба тебя не спрашивает.
Меншиков опешил. Сиверга угодила своей неожиданной репликой в самое сердце
того, кто, в бытность свою
Алексашкою, на Кукуе плотничал и столярничал, прежде чем привлек внимание Франца
Лефорта своими песнями да
потешками, скрывающими острый, как бритва, ум и ярую силу натуры. Оттого и рубил
свой дом теперь Меншиков без
натуги, с охотою и уменьем, что руки его за четыре десятка лет праздности не
забыли прежнего навыка. Но ей, этой-то..,
откуда сие знать?
Или уж воистину такова колдовка, что всю подноготную знает, сквозь землю
видит на семь пядей, по пословице? А если и
впрямь вылечит Машу? Да согласится ли та?
Он с болью обратил взор на понурую фигурку любимой дочери - и сердце его
радостно встрепенулось, когда он увидел,
что Маша смотрит на Сивергу без страха и отвращения, но с тревожным ожиданием.
О, как он знал, как любил это юное, детское выражение надежды, смягчавшее
ее утонченные черты, словно бы
возвращающее их обоих в мир ее детства, прежнюю жизнь согласия и доверия, пока
редкостная красота дочери не стала для
светлейшего неразменным рублем, на который он еще при жизни намерен был купить
себе все богатства земные и в придачу
царствие небесное! Все, как прежде, как прежде... Он вспомнил: царь Петр
Алексеевич некогда подарил Машеньке
музыкальную шкатулку. Откроешь крышку - звучит предивная сладостная мелодия, а с
разных сторон шкатулочки
устремляются друг к другу две фигурки - кавалера и дамы. Выделывая разные
танцевальные па, они постепенно
сближались.., однако музыка заканчивалась прежде, чем фигурки сходились.
Меншиков вспомнил:
Маша этим всегда огорчалась до слез и даже сама напевала мелодию, пытаясь
заставить кавалера и даму вновь
устремиться друг к другу и однажды встретиться.
И точно такое было у нее тогда лицо, вспомнил Александр Данилыч, точно
такое, как сейчас: озаренное отблеском
несбыточных надежд!
Страшно стало ему: чего ждет Маша от Сиверга?
Живя почти исключительно сердцем и воображением, без участия рассудочной
трезвости, - на что надеется она сейчас? А
ежели поверит, что одним мановением Сиверга способна воротить утраченное, - не
разобьется ли ее душа вдребезги о новое
непосильное разочарование? Ну что, собственно, может свершить темная самоядка?
Только успокоить - и для сего вовлечь
Машу в более глубокое затмение разума? Он рванулся было остеречь дочь.., и, к
своему изумлению, обнаружил, что не
может сдвинуться с места. И голоса подать не удалось, словно бы некое заклятье
заградило ему уста! Еще только глаза
повиновались. Скосился, сколько мог:
Александр с Александрою сидят на ступеньках, будто смолой приклеены, руки
на коленях, испуганные глаза вылуплены...
Да что это за оцепенение? Напущено на них на всех, что ли? Вот и Бахтияр столбом
застыл в дверях - на одной ноге! И
Боровский стоит, как стоял, руки в боки, завороженно глядит на Сивергу, которая
приблизилась к Маше и пристально
всматривается в ее лицо.
А Маша... Александр Данилыч с изумлением увидел, что всеобщее остолбенение
не коснулось его дочери, и она без
страха о чем-то говорит с шаманкою. Вот нервно расплела косу - Сиверга взяла
распущенную темно-золотистую прядь,
поглядела на просвет, улыбнулась, что-то сказала...
Меншиков напряг слух - и вдруг сквозь звон в ушах до него донесся
хрипловатый голос Сиверги:
- Ты горюешь? Сильно горюешь! Так не надо. Твоя душа к умершему уйти может,
тебе душу беречь надо: на голову
рыболовную сетку надеть, цепочкою подпоясаться, не то душа уйдет.
- Да я на все готова, только бы с ним... Погиб он - словно месяц закатился!
- безнадежно отозвалась Маша, и отцово
сердце ревниво, испуганно дрогнуло: неужто она страдает по этому царственному
мальчишке? Неужто успела полюбить его?
Когда?! Он пропустил мимо ушей одно главное слово - о смерти.
А Сиверга меж тем с сомнением покачала головой:
- Не знаю, не знаю... Вот если бы он ребенком был, я бы его душу к тебе
через другого ребенка вернула. Атак.., не знаю,
захочет ли? Просить буду его к тебе прийти.
Маша покорно подставила голову Сиверге, которая медленно водила по волосам
гребнем, приговаривая:
- Солнечные лучи, помогайте!
Луна, помогай!
Звезды, вы тоже помогайте!
Ветры, болезнь берите, унесите,
в болоте утопите!
Несколько длинных золотистых волосков остались на гребне. Сиверга подняла
его, любуясь: чудилось, он обвит
самосветно сверкающими нитями! Сорвала пучок травинок, завернула в них волоски,
положила в мешочек, привешенный у
пояса:
- Твою боль с собой возьму - пусть в лесу живет.
Кормить буду. Ей там понравится - уйдет от тебя.
Маша робко улыбнулась, кивнула. Сиверга достала из того же мешочка
тоненькую палочку, поглядела на нее пристально -
палочка вдруг с одного конца почернела, затлела.., дымок от нее пошел...
В другое время Маша изумилась бы: да разве мыслимо одним взором огонь
возжечь? - но сейчас все казалось само собой
разумеющимся. Молча, едва дыша, стояла, пока шаманка медленно обводила черты ее
лица и тела своей палочкой, -
синеватый огонек сплетал в воздухе некий причудливый узор и не таял, вот что
удивительно. Поглядев пристально на дело
рук своих, Сиверга тихонько дохнула - дымок полетел, взвился.., исчез. Маша все
смотрела, смотрела в ту сторону...
Показалось - или впрямь мелькнула там, куда полетел дымок, понурая,
печальная девичья фигурка - точь-в-точь она! -
мелькнула и растаяла в воздухе, словно некий образ печали?
- Теперь легче будет, - кивнула Сиверга, словно подслушав ее мысли. - Но
это еще не все. Завтра ко мне снова приходи: в
лес приходи, на реку. Буду хорошо тебя лечить! Буду гнать из тебя злого духа
Городе.
- А сейчас ты его еще не выгнала? - несмело спросила Маша.
- Нет, это всего лишь тень его, - тихо ответила Сиверга. - Только одна из
восьми десятков его теней!
Вот когда все они растают - совсем здорова станешь.
Маша прислушалась к себе. Нет, веселее не стало, сердце исполнилось
тревогою. Похоже было, словно она кого-то ждет,
время выходит - а его все нет и нет.
- Страшно, что его тень так на меня похожа, - доверчиво глядя в матовосмуглое
лицо Сиверги, проговорила она. - Они
все, эти восемь десятков теней, одинаковые?
Сиверга покачала головой, и Маше показалось, что она хотела что-то сказать,
да задумалась: говорить или нет?
- У твоей печали лиц много, - наконец промолвила Сиверга. - Однако чаще
всего я вот какое лицо вижу.., сюда гляди!
Она повела в воздухе необугленным концом своей палочки. Чудилось, из пелены
заката истекают тускло поблескивающие
нити, сливаясь в неожиданный узор, который с каждым мгновением становился все
более четким, наливался плотью, кровью,
обретал черты высокого светловолосого человека с лицом, опушенным короткой
бородкой. На плечи его был накинут
темный кафтан, в руках он комкал шапку, пристально, неотрывно, недоверчиво глядя
прямо в глаза Маши.
Она рванулась вперед - и вдруг упала, как подкошенная, а Сиверга, медленно
поведя над ней рукою, ушла за околицу,
скрылась в закатных лучах, которые за миг до этого поглотили неведомый образ, а
теперь скрыли своей сияющей завесой и
ее стройную, статную фигуру.
Теперь оцепенение, как по мановению волшебной палочки, слетело со зрителей.
Они кинулись к Маше; всех опередили
отец и Бахтияр. К их изумлению, она была в сознании: глянула огромными,
испуганными глазами, но промолчала, даже
ладонь прижала к губам, как если бы боялась молвить лишнее словцо.., о чем
...Закладка в соц.сетях
