Жанр: Любовные романы
НЕВЕСТА ИМПЕРАТОРА
...ко помеха, ибо под ногами коней путаются. Наша же,
русская, охота, коя заключается в травле и
ловле зверей борзыми собаками, возникла первоначально у арабов, затем перешла к
монголам, а уж от них, во время
тагарского нашествия, сделалась известною и у нас. Особливо распространилась она
в Московском государстве во времена
Иоанна Грозного, когда после взятия Казани много татарских узбеков "Вельмож
(татарск)." были переселены в Ярославль и
Кострому. С той поры и повелось разведение русских борзых, и, хотя прадед ваш
Алексей Михайлович тешился по
преимуществу соколиной охотою, бояре его занимались охотой псовою.
Петр слушал зачарованно, мгновенно забыв обо всем прочем.
- А во Франции? - живо спросил молодой царь. - Видел ты охоту французских
королей?
Федору пришлось приложить немалые усилия, чтобы сдержать судорогу
отвращения.
- Да, привелось однажды, - пробормотал уклончиво, прогоняя воспоминания об
убийстве прекрасного, благородного
оленя, столь измученного, израненного, искусанного собаками, что он почти с
охотою подставил гордую шею под
завершающий удар королевского кинжала. Венценосному охотнику ничего не надо было
на этой охоте делать, как только
сойти с коня и картинно убить уже полумертвого оленя, однако безнадежный,
мученический взор невинной жертвы долго
преследовал потом Федора. - Зверство это, ничего больше! - буркнул он почти
грубо. - Коррида, ей-богу, и то милосерднее!
- Коррида? - нахмурился Петр, вспоминая. - Ах да, это в Испании.., бой
быков!
- Вернее сказать, бой человека с быком.
- Да, я что-то читал, - пренебрежительно отмахнулся Петр. - Человек для
развлечения прекрасных сеньор крутит перед
быком красной тряпкою и бегает туда-сюда. Но это ерунда. Тут ведь охотник не
человек, а бык!
- Не совсем так, ваше величество! - возразил Федор. - Это и есть охота,
пусть она и происходит на огороженной арене, под
взорами зрителей и зрительниц. Прелесть корриды в том, что здесь два охотника:
матадор и бык, и жертвы тоже две: бык и
матадор.
И одному богу известно, кто одолеет.
- Нет, пешком охотиться скучновато. Вот ежели б верхом... - мечтательно
протянул Петр.
- А как? - поддакнул князь Федор. - Верхом с быком тоже сражаются. Сей
человек зовется пикадор, он скачет на коне
вокруг быка, заботясь не только о своем спасении от рогов, но и о скакуне своем,
однако первая его забота - поразить быка
шпагой, мулетою называемой Раздражать при сем быка следует дротиками и стрелами,
пропитанными горючей смесью. - Он
даже присвистнул, вспоминая последнюю виденную корриду. - О, государь, смею вас
заверить, от корриды ничуть не меньше
захватывает дух, чем на медведя идти с рогатиною!
Елисавет жарко выдохнула сквозь стиснутые зубы:
- Ох, это для мужчин.., истинных мужчин, - простонала она с такими
похотливыми нотками в голосе, что Федору
сделалось неловко, словно некая античная Пасифая "Жена критского царя Миноса, по
преданию, слюбившаяся с быком и
родившая от него чудовище Минотавра - полубыка, получеловека" на миг приоткрыла
пред ним свой бесстыжий лик
Странное выражение вспыхнуло в широко раскрытых глазах Петра: восторженное,
алчное, самозабвенное... Он постоял,
ковыряя каблуком землю, о чем-то размышляя; потом резко махнул стремянному:
- Возвращайтесь с охотою Остальные - за мной!
- Куда, Петруша? - недовольно протянула Наталья Алексеевна, но царь только
блеснул бешеным взором:
- Кому сказано? На конь! - И, взлетев в седло, ринулся к лесу, более не
оглядываясь и не сомневаясь, что все покорно
последуют за ним.
Так оно и произошло после некоторой заминки, пока Иван с Федором помогали
взобраться в седло Наталье Алексеевне.
Елисавет и Мария, одна с пенька, другая с коряжины, вскочили сами с такой
легкостью, что мужчины остались озадачены.
Смерив друг друга неприязненными взорами, цесаревна и невеста императора с места
послали лошадей рысью, но догнать
летевшего очертя голову царя смогли не скоро.
Скачка, впрочем, длилась недолго: Петр осадил коня перед дощатым забором и
оглянулся на свою свиту, воздев палец и
призывая таким образом к молчанию.
И тогда, сквозь запаленное дыхание коней, всадники услышали странный рокот,
доносившийся из-за забора.
Чудилось, это прибой перебирает камушки на морском берегу, ровно, мерно
накатываясь и отступая.
- Храпит, что ль, кто-то? - спросил Ванька Долгоруков, напрочь лишенный
поэтического воображения, и тогда остальные
тоже поняли: никакой это не прибой рокочет, а и впрямь раздается мощный храп.
Петр, привстав на стременах, легко мог заглянуть за забор. Заглянул,
хихикнул - и стал жестами призывать всех
последовать его примеру.
Уж на что дамам было нелегко, при их-то посадке боком, а и те изловчились,
не смогли сдержать любопытства. Да так и
ахнули...
Посреди просторного загона дремал огромный бык - ну истинный Зевс, подумали
те, кто помнил Овидиевы сказки про
метаморфозы громовержца! Пусть не белый, а рыжий, огненный - он был поистине
великолепен, а его крепкую курчавую
голову венчали такие рога, что зрителей пробрала дрожь.
- Таковых ты в Мадриде видал? - горделиво спросил Петр, повернувшись к
князю Федору, который в этот момент
исподтишка поглядывал на Марию, любуясь упругой стройностью ее стана, а потому
захлопал глазами, будто
провинившийся школяр:
- Нет, не видал, ваше величество! Там таких и не бывает, где им!
- А как думаешь, сей красавец для корриды способен? - не отрывая от бычары
восторженного взора, шепнул Петр.
- Ваше величество, неужто... - пробормотал князь, искренне ужаснувшись
внезапной догадке, но царь небрежно
отмахнулся:
- Этому красавцу под вечер должны корову привести на случку: я вчера сие
наблюдал и позавчера тоже.
У него сейчас время есть для другой забавы, а у меня - охота. Устроим с ним
корриду! - И грозно свел брови на дружный
вскрик ужаса:
- Молчать, дурачье, все! Бабы! Я царь - моя воля. Только чур - я пикадор, а
вы - зрители. И не мешать!
Женщины глядели на него онемев; Долгоруковы недоверчиво переглянулись.
- Дайте ваши ножи! - скомандовал Петр; Елисавет и Наталья, не посмев
возразить, вынули из ножен свои охотничьи ножи,
отдали ему. Мария только руками развела в знак того, что не снаряжена как
подобает; царь недовольно фыркнул, и лютый,
азартный блеск его глаз пригвоздил всех к месту.
Никто и пикнуть не успел, а Петр уже был в загоне.
Конь его, чуя неладное, зауросил было, но всадник до крови раздирал ему
бока шпорами, вынудив приблизиться к
спящему быку.
Впрочем, рыжий увалень уже проснулся и сонно глядел одним глазом, медленно
поворачивая голову, слишком ленивый и
благодушный, чтобы даже глядеть в оба на непрошеного гостя.
Петр, удерживая обеспокоенного коня шенкелями и шпорами, примерил к ладони
один из ножей, размахнулся, метнул..,
мимо! Над головой быка загудели доски; рыжий лениво махнул хвостом, словно
отгонял муху.
Елисавет прыснула. Федор глянул недоверчиво - да неужто она не понимает,
что тут сейчас произойдет?!
Нет, никто пока не проявил особого беспокойства, только Мария побледнела.
Федор, как всегда, при взгляде на нее
забылся, как если бы созерцал не лицо живой женщины, а замечательный красотою
цветок, и пропустил мгновение, когда
император метнул второй нож - тоже промазав. Но при этом он испустил такой
разочарованный вопль, что бык обеспокоенно
вскинул голову, поглядел на докучливую помеху и, медленно поднявшись на ноги,
издал короткий предупреждающий рев.
Конь отпрянул, и Петр еще глубже вонзил шпоры, пытаясь его удержать на
месте. Бока коня окрасились кровью, и бык
раздул ноздри, почуяв этот запах. Хвост его беспокойно заметался, и Федор понял,
что хозяин загона начинает злиться. Петр
удовлетворенно присвистнул, глядя прямо в крупные, широко расставленные бычьи
глаза. Но звери не выносят пристального
человеческого взгляда, и бык рассердился не в шутку.
Он опустил голову, опасно поводя рогами, роя копытом землю, хлеща себя
хвостом по крутым бокам.
- Петенька, братец! - слабо пискнула Наталья и, словно подавившись,
умолкла: Петр кинул третий нож, на сей раз
выхватив его из своих ножен. То было его последнее оружие, и оно угодило быку
точно в загривок низко склоненной головы.
Рев, раздавшийся вслед за этим, заставил лошадей испуганно отпрянуть от
забора, так что зрителям потребовалось
некоторое время, чтобы справиться с ними и вновь занять свои места вокруг
импровизированной арены. В первое мгновение
они ничего не могли разобрать в клубах взрытой пыли, а потом дружный крик ужаса
исторгся из их уст.
Покатавшись несколько мгновений по земле и пытаясь избавиться от боли в
загривке, бык еще глубже загнал туда нож и,
обезумев, вскочил. Увидел человека на лошади и бросился на него.
Петр натягивал поводья и кричал, пытаясь развернуть коня к противнику. Пена
летела с удил хлопьями, но конь уже не
повиновался наезднику.
Началась бешеная скачка по кругу, в которой трудно было разобрать, то ли
лошадь гонится забыком, то ли бык за
лошадью. Однако скакун, летя изо всех сил, сделал лишь несколько кругов по
арене, когда бык стал его настигать, и стало
ясно, кто преследователь, а кто преследуемый.
Петр махал одной рукой, что-то крича, но Федор никак не мог понять, что он
кричит: нос? дождь?
- Нож! - догадалась Елисавет. - Он кричит:
"Нож!"
- Господи, - простонала Наталья, - ,да ведь у него нет оружия! - И она в
полуобмороке поникла на шею коня.
Федор оглянулся на оставшихся зрителей.
Маша прижала руки ко рту, еле сдерживая крик.
Иван Долгоруков стоял на стременах, одной рукой шаря по поясу, пытаясь
вытащить нож, однако ремешок расстегнулся и
ножны упали наземь; Ванька же все шарил, шарил безотчетно, как бы не соображая,
что делает, в то время как глаза его были
устремлены в облако коричневой пыли, поднимавшееся над загоном.
Лицо его было совершенно обалделое, в отличие от возбужденного лица
Елисавет, глаза которой горели нетерпеливым
ожиданием, губы шептали молитву, и Федор вдруг с непостижимой отчетливостью
понял, что она молится.., молится о
смерти царя!
Он умрет - и ей прямая дорога на трон, возможно, возможно!
Наталья лишилась чувств, осознав: со смертью брата она будет предана
забвению, вечному одиночеству, унылому девству
- монастырю, быть может!
Ванька своим куцым умишком пока еще не сообразил, чем для него чревата
трагическая гибель царя, добро или зло сулят
Долгоруковым возможные перемены.
Мария ломала пальцы: для нее в царевой смерти была смерть отца - ведь
Елисавет, взгромоздись она на трон, первым
пошлет на плаху Меншикова!
Да, почти все зрители этой забавы, которая неожиданно оборачивалась
трагедией, вмиг просчитали свое будущее, как
если бы древние волхвы показали им картины грядущего в заветном студенцепровидце...
и Федор тоже мгновенным зорким
оком глянул вперед.
Ждать от неистовой Елисавет согласия на брак с Марией - безумие! Первое,
что сделает Елисавет, - заточит ненавистную
государеву невесту в монастырь!
Он еще думал, еще размышлял, а руки уже поворачивали коня, а ноги уже
вонзали шпоры.
Тонкий, отчаянный вопль Марии долетел словно издалека, но князь Федор
сейчас не остановился бы, даже если бы она
схватила его обеими руками, попыталась удержать.
Он осадил коня перед воротцами, спрыгнул наземь, ибо знал: конь обезумеет
от страха и будет лишь мешать, ведь
времени осталось только на один удар, и оружие у него - только одно.
Князь Федор вбежал в загон и секунду стоял, ничего не видя в клубах пыли,
слыша только яростный рев быка, визгливое
ржание коня... Петр молчал.
"Жив ли?" - с ужасом подумал Федор и, сунув пальцы в рот, громко свистнул.
Топот прекратился. Неясные очертания проступили сквозь пыль, и Федор
обострившимся зрением смог различить, что
бык стоит, растерянно поводя головой, конь мечется в дальнем углу загона, а на
его спине... слава те, господи! На его спине
скорчилась долговязая фигура.
Федор так обрадовался, что царь не угодил быку на рога или не свалился под
копыта, не дал себя затоптать, - даже
дыхание перехватило. Кое-как справившись с голосом, крикнул:
- Прыгайте, государь! Прыгайте через забор!
Cлава богу, Петр все услышал, все сообразил: в одно мгновение ока вскочил
ногами на седло, пал животом на забор,
перевалился, исчез из глаз... "Надо полагать, они его там не примут на кинжалы,
- холодно, словно о чем-то несущественном,
подумал князь Федор, вспомнив краешком сознания нечто подобное, случившееся
между коварным Чезаре Борджа и
простодушные Альфонсом Арагонским "Чезаре Борджа подстроил убийство своего
шурина, спасшего ему жизнь во время
корриды.". - Хотя нет, у них же нет оружия'"
И туг же он забыл обо всем: пыль осела, Федор увидел быка - ну а бык увидел
нового врага.
Федор мог теперь убежать: ворота были за его спиною, но почти человеческие
крики смертельно испуганного коня еще
звучали у него в ушах, ему хотелось увести обезумевшего страдальца, так
равнодушно покинутого хозяином. Вдобавок в
Испании он хорошо усвоил, что такое разгоряченный корридою бык, да раненный, да
с мулетою или кинжалом в загривке.
Это неуправляемая сила, смертельное оружие, одержимое неистовой ненавистью к
человеку - ко всякому, любому человеку.
Первый же крестьянин, который войдет в загон, будет пронзен этими страшными
рогами, и невесть сколько жертв принесет
несчастный зверь для утоления своей ярости, пока не уложит его меткий выстрел
какого-нибудь храбреца!
Федор неуловимым движением, опасаясь раздразнить быка, вынул нож.
Ладно. Поиграем.
Бык стоял как вкопанный, тяжело дыша. Ясно было, что он увидел нового врага
и готовился к атаке. Постояв несколько
секунд, он вдруг взревел, принялся вздымать задними ногами пыль и хлестать себя
хвостом по бокам. Но это все еще была
прелюдия.., она несколько затянулась, и князь Федор едва не пропустил мгновения,
когда бык с налитыми кровью глазами
бросился вперед, так нагнув голову, что чуть ли не взрывал землю.
Федор не тронулся с места. Когда же бык оказался от него в трех шагах -
отскочил в сторону, и зверь с силой вонзил рога
вместо мягкого человеческого тела в доски ограды.
Рванулся с истошным ревом - по всему забору дрожь прошла! - еще рванулся...
Его напряженная шея оказалась совсем
близко к Федору, яремная вена пульсировала почти перед глазами.
Князь тронул лезвие кинжала ногтем.., усмехнулся и сунул его в ножны. Потом
спокойно прошел к измученному коню.
Поджилки, конечно, дрожали, но он не дал коню почуять свой страх: вскочил
верхом, и, ощутив твердую, спокойную руку,
скакун двинулся к воротам загона почти с достоинством. Федор остановил его рядом
с быком, который все рвался, рвался..,
доски трещали. Похоже, ему потребуется еще два, ну, три рывка, чтобы
освободиться.
Федор натянул поводья, сдерживая коня. Ноздри у него раздувались, дрожь
возбуждения шла по спине, голова слегка
кружилась. О, это была острая минута... сродни исступленной страсти! Нарочито
медленно, чтобы не перепугать коня еще
больше, он привстал на стременах, перевесился, сколько мог, свободной левой
рукой дотянулся до рукояти ножа, торчащего
из бычьего загривка, - и рванул с такой силою, что чуть не свалился с седла.
Рукоять была окровавленная, скользкая, но Федор все же вырвал ее, а потом
так ударил коня каблуками, что тот
подпрыгнул на месте, рванулся вперед - и вынес седока из загона еще прежде, чем
новый, исполненный боли рев огласил
окрестности.
Слава богу, брат Ванька вышел из своего оцепенения и уже ждал, помог Федору
спешиться, а потом они вместе заложили
ворота на толстенный брус.
Бык все ревел.
- Ох, не примет он сегодня корову! - сокрушенно сказал Иван, у которого,
как всегда, было на уме одно.
Федор только засмеялся тихонько: его всего трясло, говорить было невмочь.
Оглянулся.
Наталья кулем сидела в седле, все еще не придя в себя. Елисавет хохотала,
била в ладоши:
- Ну, Иракл! Ирой! Ну, матадор!
В ее устах комплименты звучали как ругательство.
Не сразу князь Федор решился взглянуть на Марию.
Глаза ее казались огромными от подступивших слез; сидела ни жива ни мертва.
Она шевельнула губами... она ничего не
сделала, только шевельнула губами, но Федор даже покачнулся, так внезапно, с
такой силой вспыхнуло в нем желание.
Он только что избежал смерти, а она, ее взгляд, дрожь губ - это была жизнь,
к которой он вернулся, и все тело его ныло,
стонало о г жажды вобрать в себя эту жизнь!
- Бла-го-да-рю... - раздался рядом какой-то скрежет, и Федор вздрогнул,
возвращаясь к действительности.
Повернул голову - царь был рядом, верхом на его, Федора, коне, все еще
покрытый слоем пыли, весь коричневый, словно
знаменитый арап Ганнибал. "Небось и я таков же", - подумал Федор и с трудом
сдержал смешок.
- Бла-го-да-рю, - проговорил Петр с тем же странным выражением. - Жалую
вам, князь, земли под Воронежем, имение с
крестьянами.., двести душ.., извольте немедленно приступить к вашей новой
обязанности помещика.
- Ваше ве... - заикнулся Федор, но царь так сверкнул белками, что он
осекся.
- Немедля! Нынче же поезжайте! - Голос Петра сорвался на фальцет. - И не
сметь больше!.. - Он отвернулся, дал шпоры;
конь с места сорвался рысью.
Остальные всадники понеслись следом; Мария оглянулась, но сзади скакал
Иван, подгоняя, горяча коней криками -
остановиться было невозможно.
Федор все стоял, держа брошенного, забытого царского коня в поводу,
безотчетно гладя его морду.
Вот теперь он вполне ощутил, что воротился в Россию.
- Дурак я дурак! - сказал он вслух и вздрогнул от звука собственного
голоса. - Зачем я ринулся в тот загон? Зачем?!
Он знал, что теперь долго будет задавать себе сей вопрос - и не найдет
ответа.
Глава 11
Письма Василия Лукича
Конечно, с одной стороны: теперь у князя Федора было имение. С другой
стороны, надлежало туда немедля податься.
Награда или опала? Пожалуй, все-таки второе...
В опале Федор отродясь не бывал, не знал толком, как следует себя вести, и
немало растерялся. Ивана он больше не видал,
однако тот, верно, был обеспокоен судьбою названого брата и позаботился послать
отцу коротенькую маловразумительную
записку, из которой, впрочем, явствовало несомненно: царь в ярости, лютует,
ехать Федору следует немедля.
- И думать не смей! - замахал руками Алексей Григорьич, когда Федор
намекнул: нельзя ли, мол, отсидеться, может, дня
через два-три блажь царева пройдет?.. - Лучше мы тут вокруг потопчемся -
глядишь, милостивец и одумается.
"Милостивец!" - Федор раздраженно передернул плечами: ехать куда-то к черту
на рога не хотелось отчаянно, особенно
теперь, когда Александр Данилыч заболел и события могли принять самый
неожиданный характер. А его, Федора, удаляли,
лишали возможности принимать в них участие, влиять на них!
- Да что ты его гонишь? - вмешался Василий Лукич, молчавший доселе. - Ведь
есть же средство остаться. Можно
испросить ему прощения, намекнув государю, чьими придумками выбит из седла
Данилыч...
- Еще не выбит! - возразил Алексей Григорьич, а похолодевший Федор смог дух
перевести.
Первое дело - и впрямь Данилыч еще в силе, мало ли, как все обернется. Но
если даже и сложатся обстоятельства
благоприятно, он ни за что, никогда, нипочем не хотел бы, чтобы Мария узнала о
том роковом участии, кое он принял в
судьбе ее отца. Пусть князь чувствовал себя в ее присутствии как бы отравленным
смертельной тайной, пусть порою
втихомолку угрызался совестью - все ж лучше, чем увидеть ненависть в ее глазах!
Ведь если дядюшки скажут хоть кому-то..,
нет ничего тайного, что не стало бы явным! Если и суждено Марии узнать когданибудь
секрет той шахматной партии, то
потом, когда-нибудь потом, когда она уже полюбит его настолько, что всякую вину
его будет готова обратить в достоинство,
как и диктует истинная любовь.
"А возможно, даже и хорошо, что меня не окажется при ближайших событиях, -
рассудил Федор: некое смутное чувство
подсказывало ему, что разворот их может быть весьма стремителен. - Она будет в
отчаянии, а я появлюсь как раз вовремя,
чтобы утешить...
И она будет думать обо мне - я знаю, чувствую это!"
Он ощущал любящим сердцем: Марии необходимо дать время привыкнуть к новому
чувству, внезапно зародившемуся в
ее душе. Конечно, с одной стороны, с глаз долой - из сердца вон, однако, с
другой стороны, женщины жалеют страдальцев, а
жалеть - по-русски значит любить. Нет, убеждал себя Федор, все складывается
удачно, ехать нужно немедля, но, боже мой,
какой тоской наполнялось его сердце при одной только мысли об этой вынужденной
разлуке! Он знал о себе, что навеки
запечатлел Марию в сердце своем, а она?..
Ревность терзала его, и была та ревность столь сильна, что заглушила другое
чувство, некий вещий, природный, почти
звериный инстинкт, властно призывавший ослушаться, затаиться, не выпускать из
поля зрения ни Марию, ни ее отца, ни
дядюшек...
Итак, он уехал, и даже не удалось улучить минутки крадучись пробраться в
дом на Преображенском, хоть издали
взглянуть на нее. Дядюшки не успокоились, пока не взгромоздили Федора в возок -
благо большая часть багажа, с
опозданием прибывшего из Франции, так и стояла нераспакованная. Конечно, князь
был тронут этой, казалось бы, искренней
заботою о нем... но, когда скука долгого пути овладела им всецело и ничего не
оставила сердцу, кроме уныния и тоски, он
понял, что ни о ком, кроме себя, дядюшки, разумеется, не заботились: они охотно
удалили с пути Федора, как удалили бы
всякого, могущего помешать возрастающему долгоруковскому благополучию.
Не будь князь столь отягощен печалью, имение Ракитное, неожиданно
свалившееся ему в собственность, могло бы
утешить, ибо стояло на высоком берегу Воронежа, с коего открывался чудный вид на
реку и пологий, низменный, простор -
так называемый Ногайский берег. Впрочем, только в том и была радость, потому что
хозяйство находилось в состоянии
заброшенности, какая бывает именно в дворцовых, не имеющих крепкой, властной
руки имениях. Староста, по мнению
Федора, был сущий разбойник и до того в штыки принял нового хозяина, что молодой
князь начал опасаться, как бы
однажды не получить хорошую порцию отравы в жареных грибах, коими кухарка с
унылым постоянством норовила
потчевать его всякий день, хотя он их в рот не брал. Без оружия и в одиночку
князь Федор теперь шагу не делал. Конечно,
можно было от угрюмого Кузьмы избавиться, но тогда все работы по имению уж
наверняка встали бы, ибо не поправление
хозяйства заботило князя, а лихорадочное ожидание известий из Петербурга.
Василий Лукич обещал племяннику писать непременно дважды в неделю; слово
свое он сдерживал - может быть, из
аккуратности, но скорее всего оттого, что ему бесконечно приятно было снова и
снова смаковать подробности
происходившего, как бы переживая заново столь обнадеживающие события, так что
очень скоро перед Федором выстроилась
четкая хроника событий, которые он вызвал своею волею, как злой колдун своим
свистом вызывает на море бурю.
Итак, после нескольких сильных припадков здоровье светлейшего вдруг начало
поправляться, хотя у него самого уже
столь мало оставалось надежд на выздоровление, что он писал духовную и последние
завещательные письма, в которых
всячески пытался устроить судьбу своей семьи.
Пока светлейший хворал, царь навещал его реже и реже. 20 июля к Меншикову
пожаловала вообще одна Наталья
Алексеевна, без брата. Учитывая их взаимную приязнь, описать сей визит можно
двумя словами:
"Пришла - ушла". 29 июля, впрочем, самочувствие Меншикова улучшилось
настолько, что ему было разрешено выезжать
из дома. Вечером этого дня он вместе с Петром участвовал в церемонии открытия
моста через Неву и проехал по нему в
карете.
И это почти все его общение с царем!
Да, Долгоруковы с успехом последовали советам князя Федора: за пять недель,
когда Меншиков практически был лишен
возможности контролировать поведение будущего зятя, они освободили юнца из-под
опеки светлейшего и вовлекли его под
свое влияние.
Раньше Петр был почти неразлучен с "батюшкой".
После выздоровления Данилыча он избегал с ним встреч, а если они все же
случались, то были весьма кратковременны
или прилюдны. Петр вдобавок избегал свиданий с невестой, причем настолько
демонстративно, что даже иностранные послы
заметили это и сделали доносы своим правительствам.
Князю Федору, читавшему дядюшкины письма, иногда казалось, что он снова
сидит перед шахматной доской напротив
светлейшего, который затаился, обдумывая следующий ход.
Как пойдет Меншиков? Что предпримет? Не замечать охлаждения царя он не мог.
Если даже допустить, что он сам не
подозревал о тучах, сгустившихся над головой, у него было немало прихлебателей,
готовых донести до его ушей молву,
носившуюся среди придворных. То есть исходить следовало из того, что он видел
опасность.
Ну и что?
Василий Лукич не сообщал Федору ни о каких решительных шагах светлейшего -
только о том, что он расслабился до
неузнаваемости. То ли Меншиков тешился иллюзиями: помолвка Марии свершилась,
царь не посмеет ее расторгнуть? Какая
глупость: как будто он сам же не содействовал предыдущему царю расторгнуть даже
не помолвку - брак с ненавистной
Евдокией Лопухиной и заточить ее пожизненно в монастырь! То ли он смирился со
своим падением и считает, что все
утрачено безвозвратно и восстановить прежние отношения с царем невозможно? Слабо
верилось! Меншиков - смирился?
Меншиков - покорился судьбе? Да разве что в помрачении рассудка! Но никто не мог
вообразить его расслабленным.., никто,
кроме князя Федора, хорошо знавшего, как действует на человека мятный яд Экзили.
И все-таки даже он не верил, что
ничтожная доза вмиг сокрушила такого колосса, как Александр Данилович Меншиков.
Может быть, светлейший втихомолку
обдумывал события и строил планы снова прибрать к рукам нареченного зятя и
нанести удар по Долгоруковым раньше, чем
они сумеют расправиться с ним?
Конечно, как ни изощрялся князь Федор в этой воображаемой шахматной партии,
он не в силах был в точности
представить себе ход мыслей светлейшего. Но одно мог утверждать доподлинно: у
Меншикова
...Закладка в соц.сетях
