Жанр: Любовные романы
Господин китмир
...очет.
Ну и она, само собой разумеется, не желает терпеть рядом соперницу.
"Да, - подумала Мария, вспоминая загадочные, глубокие, чарующие черные глаза
короля Сиама, - я бы тоже не потерпела!" И еще подумала: как странно, что такие темные
глаза почему-то вызывают воспоминание о солнечном свете...
Сесиль была немало огорчена, что повеселить госпожу не удалось. Мария уныло
слонялась по роскошной спальне, и лишь прибытие супруга слегка развлекло ее. Принц
Вильгельм явился изрядно навеселе и что-то пытался рассказать о своем новом друге,
французском герцоге Монпансье, который приглашал их с Марией на экзотическую охоту
в самое сердце джунглей. В сбивчивом описании Вильгельма француз представал в
облике этакого Портоса. А "Портосов", грубиянов, Мария терпеть не могла!
Она легла спать, и образ загадочной русской красавицы с пламенем рыжих волос
тревожил ее воображение всю ночь. К утру Мария кое-как справилась со своей печалью.
Ну надо же - почти влюбиться в какого-то туземца! Вдобавок имеющего рыжую
любовницу! Мария сочла, что в этом есть нечто ужасно пошлое, а пошлости она на дух не
переносила. С королем Сиама было покончено решительно и бесповоротно, и утром она
согласилась с прожектом Вильгельма отправиться на охоту.
Он немедленно познакомил ее с герцогом де Монпансье, и Мария была немало
изумлена, увидев изящного и в то же время отважного человека с темными, совершенно
непроницаемыми глазами, которые тоже растревожили ее душу, как до этого - глаза
короля Сиама. Очевидно, у нее была тайная склонность именно к темноглазым мужчинам
- может быть, потому, что они редко встречались в ее окружении.
Охота длилась десять дней. Именитые гости жили в великолепно оборудованных
хижинах на сваях, что предохраняло от нападения хищников и непрошеных визитов
ядовитых змей. Целыми днями они не сходили с седел, преследуя диких буйволов. За это
время свет солнечных черных глаз короля в памяти Марии изрядно померк, и она начала
находить куда большее удовольствие, заглядывая в глаза, воистину темные, как ночь. В
них была тайна... тайна неотразимого обаяния сильного, уверенного в себе мужчины -
жизне- и женолюба. Герцог Монпансье был невероятным бабником, что отнюдь не
уменьшало его очарования в глазах Марии. Пожалуй, даже если бы она узнала, что у него
есть рыжая русская любовница, это только подогрело бы ее тягу к этому мужчине. Герцог
Монпансье носил тщательно ухоженные усы с подкрученными кончиками и был
необычайно изобретателен, находя массу способов выказать свое внимание к шведскорусской
принцессе. Причем это внимание выражалось очень своеобразно: он не
рассыпался в комплиментах - он просто норовил коснуться ее, и от этих прикосновений
Мария, которая вообще-то считала себя холодной женщиной, просто шалела. Нет, ну что
такого особенного в поглаживании края ладони кончиками пальцев?! Или у нее простонапросто
очень чувствительные запястья?
В один прекрасный день Мария внезапно обнаружила, что у нее множество очень
чувствительных местечек на теле. И герцог, чудилось, заранее знал эти местечки
наизусть.
Она изменила мужу без всяких угрызений совести, а с истинным восторгом и даже гдето
с налетом мстительности. Казалось, герцог привел ее в некий таинственный мир,
созданный лишь для них двоих. Мария отчаянно завидовала его жене... Ведь где-то была
герцогиня Монпансье, впрочем, забытая мужем столь же прочно, сколь был отныне забыт
своей женою злополучный принц Вильгельм.
Вернувшись в Бангкок после упоительного, экзотического адюльтера, Мария с
недоумением разглядывала короля, когда он давал прощальную аудиенцию гостям.
Слишком уж красив! Мужчина вовсе не должен быть таким изысканным. Его красота
чрезмерно изящна, даже приторна. И никаких усов у него вовсе нет, тем более с
подкрученными кончиками, которые так упоительно щекочут женское тело... Глаза,
конечно... ах, какие у него глаза! Мария тихонько вздохнула, сама не понимая, о чем
вздыхает: то ли о том, что больше не увидит этих глаз, то ли о том, что здесь, во дворце,
нет никакой возможности тайно пробраться в палатку... то есть, пардон, в покои герцога
Монпансье.
- О мадам, вы должны меня простить! - воскликнула Сесиль, когда причесывала
госпожу этим вечером. - Я такая бестолковая! Я все перепутала!
Мария непонимающе вскинула брови.
- Ну помните, я рассказывала вам про русскую наложницу короля?
- Рыжую? - усмехнулась Мария. - Конечно, помню!
- Ну так вот - я все напутала. Эта особа и в самом деле русская, родом из Киева. Ее
зовут Катрин Десницки. - "Екатерина Десницкая", - мысленно перевела Мария. - И у нее
и в самом деле растет сын. Его зовут Чула Чакрабон! Вы понимаете?
- Нет, - зевнула Мария. - А что я должна понимать?
- Чула Чакрабон - значит младший Чакрабон. Чакрабон - имя брата короля! Это сын
брата короля, и рыжая Катрин - любовница не короля, а...
- А его брата, я поняла, - кивнула Мария. - Да... забавно!
Она едва слушала болтушку Сесиль, потому что за окном мелькнула проворная фигура
капитана Монти, адъютанта герцога Монпансье, обычного Меркурия в отношениях
любовников. Сердце нетерпеливо забилось: кажется, восхитительный герцог намеревался
продолжить "охоту на буйволов" в более комфортных условиях... Так оно и вышло, и эта
прощальная ночь окончательно изгнала из памяти Марии и Чулу Чакрабона, и самого
Чакрабона, и даже короля Вачиравута вместе с его солнечно-черными глазами.
Мария была бесконечно счастлива, что герцог Монпансье отправился сопровождать
"принца Вильгельма с супругой" из Сиама в Индонезию, а потом и в Швецию. Предлог
для его поездки был самый уважительный: заядлый спортсмен, герцог во что бы то ни
стало хотел побывать на Олимпийских играх, которые должны были состояться в
Стокгольме. Кстати, в конных соревнованиях принимал участие и великий князь Дмитрий
Павлович. Впрочем, русская команда никак не проявила себя в соревнованиях, хотя все
были прекрасными конниками. Подготовка к Олимпиаде понравилась Марии куда
больше, чем она сама, - прежде всего потому, что имелся повод не сидеть во дворце, а
пропадать в Манеже, где была масса укромных уголков. После Олимпиады Дмитрий
сопровождал сестру в Париж. Предлог для отъезда из дому опять же был самый что ни на
есть уважительный: русский император позволил великому князю Павлу Александровичу
и его новой семье вернуться в Россию, поэтому Мария хотела проститься с отцом.
Разумеется, герцог Монпансье - все-таки француз! - тоже ощутил в это мгновение тоску
по родине и отправился вместе с Марией и ее братом, который всю дорогу был
необычайно увлечен состоянием своих лошадей и почти не появлялся в вагоне сестры,
выказывая этим необыкновенную тактичность.
Предаваясь плотским радостям, которые приобрели пряный привкус неминуемой
близкой разлуки, Мария думала об одном: неужели оставшиеся годы жизни ей предстоит
провести с мужем, этим чужим, холодным человеком, который чем дальше, тем больше
вызывал в ней физическое отвращение? Она чувствовала необходимость принять какое-то
решение...
Однако, как это часто бывает, судьба все взяла в свои руки. В то время как, проводив
отца в Россию, Мария открывала для себя Париж в компании с милым герцогом (жившая
тогда же во Франции княгиня Зинаида Юсупова писала сыну Феликсу - приятелю, между
прочим, князя Дмитрия: "Мария Павловна Шведская - печальный пример безалаберной
жизни без всяких принципов и основ!"), - так вот, в это веселое время ее настигла депеша
короля, приказывавшая немедленно отправиться к королеве Виктории на остров Капри.
Поскольку свекровь Марии почти безвыездно жила на Капри из-за слабого здоровья,
причина для такой поездки была самая что ни на есть приличная. Однако тон
телеграммы... эта безапелляционность некогда доброго, всепрощающего короля... Дело
ясное: до свекра и мужа дошли слухи о "безалаберной жизни" герцогини
Сёдерманландской!
Мария слегка струхнула. А герцог... герцог, скажем так, нравственно попятился. Он
вовсе не желал быть замешанным в скандальные дела. Одно дело - скомпрометировать
королевскую невестку, и совсем другое - выступать с нею на бракоразводном процессе в
качестве соответчика! К тому же в те годы во Франции вновь обострилась неприязнь к
отпрыскам аристократических фамилий, позволяющих себе всяческие эпатажные
выходки, поэтому герцог счел за благо на время отъехать в столь любимый им Сиам, где
дикие буйволы определенно заскучали по нему. Так Мария на собственном опыте
постигла очередную житейскую истину: мужчина может быть потрясающим любовником,
но при этом - не слишком-то надежной опорой для женщины. Понятие рыцарства
представители разных полов понимают по-разному. Категорически по-разному!
Она приехала на Капри в столь растрепанных чувствах, что ей потребовалась помощь
доктора. Так Мария стала добычей (увы, это самое подходящее в данной ситуации слово!)
лейб-медика королевы Виктории Акселя Мунте.
Этот человек был личностью загадочной и неоднозначной. В одних людях он вызывал
отвращение, в других - восторг. Он был много старше молодой принцессы, и отеческое,
покровительственное отношение сочеталось у него с нескрываемым восхищением ее
красотой. Его внимание завоевало доверие Марии, потому что казалось ей совершенно
бескорыстным. Чудилось, будто доктором Мунте движет только забота о ее здоровье,
которое он находил абсолютно расшатанным и требующим неустанной заботы. Особенно
его беспокоило состояние почек принцессы. Вердикт был однозначен: жить в холодном
климате Швеции принцессе нельзя!
Из диагноза доктора Мунте не делали никакой тайны. Наоборот, все шведские газеты
писали о почечном недуге принцессы Марии. Сама же она с тоской вспоминала столь
любимые ею зимние виды спорта, особенно игру в хоккей, но в принципе была рада, что
на неопределенный срок откладывается воссоединение с супругом.
Однако Мария была слишком деятельной натурой, слишком думающим и чувствующим
существом для того, чтобы вести растительное существование на Капри. Она даже
обратилась к тете Элле, великой княгине Елизавете Федоровне, которая находилась в то
время в Европе. Тетушка была совершенно удовлетворена жизнью в монастыре, и Мария
попросила взять ее под свою опеку. Тетушка отказалась - после разговора с Мунте,
который сумел убедить ее, что лишь он один способен излечить племянницу от великого
множества почти смертельных хворей.
Что и говорить, доктор обладал очень сильным даром убеждения. Марии и самой-то
после разговоров с ним чудилось, будто у нее болит то, что никогда раньше не болело!
Это ее насторожило, и она стала внимательней присматриваться к Мунте. И убедилась,
что в своем лечении он применяет... гипноз. Простодушную принцессу словно ледяной
водой окатило! Она попыталась сопротивляться... И тогда Мунте, рассерженный тем, что
бессловесная до того пациентка с подавленной волей что-то о себе возомнила, решил
показать Марии, кто тут хозяин.
Однажды она лишилась сознания в кабинете доктора, а когда очнулась, почувствовала
неладное. Не в силах еще поверить в свои догадки, она тем не менее заподозрила, что
доктор изнасиловал ее, пока она была в беспамятстве! Причем не было никакой гарантии,
что подобное не повторится.
Тут Мария пришла в ужас. Мало того, что весь мир с подачи доктора Мунте
постепенно убеждается в ее расшатанном здоровье и необходимости жить в каприйском
затворничестве! Мало того, что она будет находиться в разлуке со всеми, кого любит!
Ведь тетя Элла была полностью убеждена доктором, что его действия направлены лишь
во благо племянницы, Дмитрия не допускали к сестре... Так она еще принуждена будет
сделаться безвольной любовницей этого стареющего гипнотизера с неаппетитной
внешностью!
Мария решила действовать. Тайно списалась с отцом и братом и, воспользовавшись
необходимостью совершить с принцем Вильгельмом официальный визит, отправилась в
Париж. Остановившись в Булони, в доме отца, она сообщила принцу, что жить с ним
больше не будет.
Отец был на ее стороне. Ну что ж, он и сам когда-то ради любви пошел против всего
общества и даже против своего сюзерена-императора! Правда, Мария поступала так не
ради какого-то мужчины - герцог Монпансье изъявлял желание быть ее любовником, но
не мужем... Однако после вынужденного общения с доктором Мунте у нее образовалось
сильнейшее отвращение к чистой физиологии, не освященной возвышенными чувствами.
Поэтому бывшие любовники сказали друг другу последнее "прости", и Мария стала с
нетерпением ожидать ответа от короля.
К ее изумлению, он не стал возражать против расторжения брака... Лишь впоследствии
окольными путями Мария узнала, что свекор чувствовал себя виноватым перед ней.
Именно по его замыслу к ней был приставлен доктор Мунте. Однако король не ожидал,
что тот столь пошло воспользуется своим служебным положением! Кроме того, король
давно понимал, что его унылый сын и эта буйная женщина - не пара. Таким образом,
Мария получила свободу, что казалось в те времена событием почти фантастическим
(развод в августейшем семействе!). Но ей пришлось проститься с сыном.
Да, король не собирался отпускать внука, и против этого Мария Павловна ничего не
могла поделать. Утешало лишь то, что некоторый оттенок своего отношения к отцу этого
мальчика мать перенесла и на ребенка, то есть пылкой любви там не было места. К тому
же Мария не верила, что разлука затянется надолго, и надеялась хоть нечасто, но видеться
с сыном. Возможно, так оно и было бы, когда бы весь мир не сошел с ума уже в
следующем году...
Ну а пока "принцесса-разведенка" вернулась в Петербург и, хоть была встречена
императором довольно сухо, все же удостоилась приглашения на бал в честь трехсотлетия
дома Романовых. Чтобы доказать свою скромность, Мария на балу в Дворянском
собрании семь раз подряд танцевала вальс-бостон с... братом Дмитрием. В конце концов
император Николай II послал к ним адъютанта с приказанием танцевать и с другими
гостями.
Это было последним светлым событием. В начале 1914 года Мария занималась своим
пошатнувшимся здоровьем. У нее обнаружилась масса заболеваний - от плеврита до
воспаления радужной оболочки глаз... которые только и оказались в превосходном
состоянии!
Летом 1914 года началась мировая война. Мария вместе с братом слушала обращение
государя к русскому народу с балкона Зимнего дворца.
С первых дней войны бывшую герцогиню Сёдерманландскую обуревала невероятная
жажда деятельности. Она и не подозревала, что настолько соскучилась по России,
настолько жаждет быть ей полезной. Мария с радостью и с восторгом стала помогать
сербской королеве Елене организовывать военные санитарные госпитали. Она работала в
Инстербурге, Петербурге, в Пскове... Ее хватало на все!
"Я была старшей медсестрой, - писала спустя много лет Мария Павловна в своих
воспоминаниях. - То есть в моем подчинении находились двадцать пять женщин, и я
должна была следить, чтобы они хорошо выполняли свою работу, защищать их интересы и
заботиться о них. А мне никогда раньше не доводилось отдавать приказы.
Старшая медсестра не должна была работать в палатах, но мне не хватало работы, и,
чтобы занять себя, я стала помогать в операционной и перевязочной и вначале очень этим
увлеклась. Через некоторое время врачи уже доверяли мне сделать сложные перевязки, и
ни одна операция не проходила без моего участия. Если ночью возникала непредвиденная
ситуация, меня поднимали с теплой постели, и я в накинутом поверх ночной сорочки
халате бежала в операционную, дрожа от холода. Потом, когда пациентов стало так
много, что пятеро врачей не могли справиться с работой, я по необходимости выполняла
несложные операции, к примеру, извлекала пулю или ампутировала палец. Поначалу
ответственность меня пугала, но вскоре я привыкла. Иногда мне приходилось делать
анестезию, и если у нас было много операций, меня одурманивали пары хлороформа, и я
выходила из операционной на нетвердых ногах.
Раненые прибывали с фронта в ужасном состоянии - только после двух или трех ванн
удавалось смыть с них грязь, накопленную за долгие месяцы пребывания в окопах.
Приходилось сбривать им волосы, сжигать одежду. Повязки на них затвердевали, словно
каменные, пропитывались запекшейся кровью и гноем. Снимать такие повязки было
одинаково мучительно как для пациента, так и для медсестры.
Псковский железнодорожный вокзал находился вдалеке от города; транспортировка
раненых превращалась в серьезную проблему. Я собрала старших учеников со всех школ
Пскова, которые были в состоянии нести носилки, и руководила разгрузкой санитарных
поездов. Растянувшись длинной цепочкой, носильщики медленно брели по дороге, увязая
в глубоком снегу. В один из таких дней стоял сильный мороз, и я отморозила ноги.
Несмотря на это, я продолжала работать, пока нам наконец не пригнали машины.
Отмороженные ноги меня беспокоили, но мне было некогда думать о них. У нас не
было ни одной свободной минуты - целый день на ногах в душной перевязочной,
операционной или в палатах. Крики и стоны, неподвижные тела под анестезией,
хирургические инструменты, окровавленные бинты - все это на время стало нашей
привычной обстановкой. Ноги отекали, руки стали красными от постоянного полоскания
в воде и дезинфекции; но, несмотря ни на что, мы работали без устали. Сосредоточенно, с
энтузиазмом.
Однажды Дмитрий оказался проездом в городе по пути на фронт и зашел ко мне в
госпиталь, не предупредив заранее. Я была в операционной, когда мне сказали о его
приезде. Я вымыла руки, но не посмотрела в зеркало и выбежала в холл, где он меня ждал.
Он всегда с некоторым недоверием относился к моей работе в качестве медсестры, но на
этот раз он смотрел на меня с благоговением.
- Что ты делала? - не поздоровавшись, спросил он. - Убила кого-нибудь?
Мое лицо и платье были забрызганы кровью. С тех пор Дмитрии был убежден, что я
нашла свое призвание.
Поначалу я с трудом переносила вид страдающих людей и уставала от их мучений
больше, чем от самой работы. Особенно меня угнетали ночные походы по палатам. В
огромных помещениях царил полумрак, горела лишь одна лампа на столике дежурной
медсестры. Тишину нарушало только тяжелое дыхание некоторых пациентов, и иногда из
темноты раздавался чей-то приглушенный стон. Кто-то храпел, кто-то разговаривал во сне
или тяжело вздыхал. Мне всегда казалось, что с наступлением темноты страдания
обретают форму и живут своей собственной жизнью, дожидаясь лишь удобного момента,
чтобы напасть на свою жертву и сломить ее, когда она меньше всего этого ожидает.
Иногда меня посещало безумное желание сразиться с этими призраками или
предупредить пациентов о грозящей опасности.
Чаще всего умирали люди в промежутке от трех до пяти часов утра, и хотя я жила, так
сказать, бок о бок с ангелом смерти, я так и не смогла привыкнуть к его победам. Наши
солдаты умирали с полным спокойствием, но меня это не утешало, а пугало. Их духовное
смирение было всепоглощающим; они покорно принимали смерть; но их тела сохраняли
волю к жизни и боролись до самого конца.
Некоторые, чувствуя приближение смерти, разговаривали со мной, выражали
последние желания, передавая послания своим близким. Я очень боялась этих разговоров,
однако никогда не пыталась от них уклониться.
Мой плеврит никак не проходил. Всю зиму у меня поднималась температура, и на
протяжении двух лет я страдала от периодического воспаления и приступов боли. Но я
оставалась на своем посту. С начала войны я ни разу не сняла серую униформу или белую
косынку, даже когда уезжала из госпиталя. Для удобства я коротко подстриглась, это
было в 1916 году: отец пришел в ужас, когда увидел меня. Мои руки огрубели от
постоянной работы с дезинфицирующими средствами, я давно забыла о кремах и пудрах.
Я никогда не проявляла особого интереса к своей внешности, а теперь попросту о ней не
думала. Мои серые платья выцвели от стирки, на туфлях стерлись каблуки. Я не знала
никаких развлечений и не скучала по ним. Я была полностью довольна своей жизнью.
Теперь, оглядываясь назад, могу со всей искренностью сказать, что военные годы были
самыми счастливыми в моей жизни. Каждый день приносил мне многостороннее
общение, свежие впечатления, новые возможности сбежать от прежних запретов. Я
потихоньку расправляла крылья и испытывала свою силу; в толстых стенах, которые
отгораживали меня от реальности, наконец-то появились просветы".
Там, в госпитале, она и получила известие, что любимый брат Дмитрий был
участником заговора, в результате которого оказался убит Григорий Распутин.
"Все, что приключилось с Россией благодаря прямому или косвенному влиянию
Распутина, можно, по-моему, рассматривать как мстительное выражение темной,
страшной, всепоглощающей ненависти, веками пылавшей в душе русского крестьянина по
отношению к высшим сословиям, которые не старались его понять или привлечь на свою
сторону.
Его смерть пришла слишком поздно, чтобы изменить ход событий. Его зловещее имя
стало символом беды. Храбрецы, убившие его ради спасения своей страны, просчитались.
Все участники заговора, за исключением князя Юсупова, позже поняли, что, взявшись за
оружие для сохранения старого режима, они в действительности нанесли ему
смертельный удар.
Да, Распутина нужно было уничтожить, но гораздо раньше и не поднимая шума. Тогда
императорской чете не пришлось бы столкнуться с унизительной необходимостью
наказать своего родственника за убийство, которое вызвало всеобщую радость".
Сформулировать эти мысли Мария Павловна смогла, конечно, значительно позднее. А
тогда, в декабре 1916 года, ее раздирали самые противоречивые чувства: гордость за брата
и страх за него, сосланного в Персию, где находились тогда наши войска; сожаление, что
он ничего не сделал для страны, хотя готов был отдать за нее жизнь; сочувствие к
императрице Александре Федоровне, которая верила Распутину как богу и теперь жила в
постоянном страхе за жизнь царевича Алексея, больного гемофилией; раздирающее душу
презрение к императору, который не нашел в себе силы отречься от своих ошибок, а
вместо этого отрекся от престола...
Теперь уже ничто не могло остановить те темные силы, которые завладели Россией.
Как-то вдруг, внезапно - во всяком случае, так казалось Марии - революция, понятие
отвлеченное, принадлежащее лишь учебникам истории, грянула, разразилась над бывшей
великой державой, которая была теперь обречена на позор, поношение и разграбление
восставшим простолюдьем, которое воистину не ведало, что оно творит.
Где оно, то ощущение счастья, которая русская великая княжна, бывшая принцесса
шведская, испытывала от сознания полезности своему народу, своей стране?
"Среди всего этого хаоса я чувствовала себя потерянной, - писала она о том времени. -
Меня не оставляло ощущение беспомощности; меня словно бросили в волны, которые вотвот
сомкнутся над головой; плывущие на обломках люди смеялись надо мной и были
готовы при первой же возможности утопить. Казалось, они не замечали, что волны
вздымаются все выше и им самим грозит смертельная опасность.
Больше никто во мне не нуждался; я превратилась во врага своего народа - своих
соотечественников, которым я отдала все силы. Для них я была хуже чужой; они
перестали со мной считаться".
Мария вспоминала случай из прошлого: когда она была еще девочкой и гостила в
Ильинском, имении великого князя Сергея Александровича, однажды ночью в дом
проникли воры. Хозяева спокойно спали в одном крыле дома, а в другом, в той комнате,
где великий князь с семьей обычно проводили вечера, ночные грабители пировали... Ели,
курили, а потом ушли, даже не таясь, оставив в снегу глубокие следы и унося столовое
серебро. Разумеется, наутро все были потрясены. И более всего - той наглостью, с какой
воры забрались в дом московского генерал-губернатора, великого князя. Это казалось
чем-то невообразимым, вопиющим! И ей казалось, что нынче с такой же наглостью воры
проникли в огромное здание, именуемое Российской империей, и норовили разорить его
до основания.
С большим трудом Мария вернулась из Пскова в Петербург и поселилась в Царском
Селе, в доме отца. Лишившись Дмитрия, она находила утешение в дружбе со своим
единокровным сводным братом Володей. Это был удивительный, умный, романтический
юноша, поэт, драматург. К нему часто приходили друзья - братья Путятины, сыновья князя
Путятина, коменданта Царского Села. Они были старше Володи, особенно Сергей -
блестящий боевой офицер Четвертого снайперского полка. Вокруг царила такая страшная
неразбериха, такая всеобщая сумятица, что Мария даже не сразу разобралась в той буре,
которая вдруг воцарилась в ее голове и сердце. Что-то такое происходило с ней, когда в
доме появлялся Сергей Путятин...
Но вот как-то раз он признался Марии в любви, и она почти со страхом поняла, что
любит его тоже. Как и всем влюбленным от сотворения мира, ей казалось, что, во-первых,
она никогда и никого раньше не любила так, как Сергея, а во-вторых, что никто в мире не
любил так, как она. Насчет всего мира - это, конечно, вряд ли, а вот относительно своих
собственных чувств она все понимала правильно. Даже то вожделение, которое вызывал в
ней фатоватый охотник на диких буйволов, не могло идти в сравнение с ее желанием быть
с Сергеем всегда, неразлучно... Поскольку в Царском Селе встречаться им было негде,
Мария, буквально рискуя жизнью, ездила в Петроград, где у нее был дом. И такова была
сила этой первой - без преувеличения сказать, первой! - любви, что Мария даже не
замечала, какому риску подвергается ежедневно. Молодая женщина ехала на свидание,
думала только о любимом, а между тем...
"Эти поездки я совершала одна, что было для меня внове - ведь я никуда не выезжала
без сопровождения. Прежде для нас на вокзале открывали царский зал, даже если мы
отправлялись в короткую поездку из Петрограда в Царское Село и обратно, и
резервировали специальное купе или даже целый вагон. Теперь мне приходилось
покупать себе билет и ехать с другими людьми, большинство которых отказывались
признавать классовые различия. Я сидела на бархатных
...Закладка в соц.сетях
