Жанр: Любовные романы
Фуриозная эмлнсипантка
.....
Однако он не учел, что "эта русская", снедаемая тоской, отправится бродить по Парижу и
притащится именно туда, где начиналось ее счастье, - к древним стенам Сорбонны...
Жизнь состоит из потрясающих совпадений: эту истину враз постигли два человека -
Сальватор и Аполлинария Суслова.
В первую минуту ей ничего так не хотелось, как убить коварного негодяя, этого
изменника, этого... этого... Во вторую минуту она поняла, что для разбитого женского
сердца существует единственный склеивающий материал: ощутить свою власть над
другим мужчиной. Попросту сказать клин клином вышибай!
В то время под рукой был единственный клин - Федор Михайлович Достоевский. И
Аполлинария со всех ног устремилась к нему.
Вернее, в его постель, которую они даже не потрудились расстелить, чтобы
отпраздновать примирение.
Увы, идиллия меж ними длилась недолго. Да и никакой идиллии не было!
Как только самолюбие было утешено, Аполлинария поняла, что нервные объятия
Достоевского - это не то, что ласки Сальватора. Она мигом раскаялась в своем порыве и
стала отказывать любовнику в новых ласках... Достоевский почти силой заставил ее
поехать с ним в Италию - рассеяться, развлечься. Он рассчитывал вернуть прошлое, хотя
поклялся перед отъездом, что будет ей только "как брат".
Заехали в Баден-Баден, потом отправились в Турин, Рим, Неаполь. Федор Михайлович
беспрестанно играл в рулетку. В первую же игру Достоевский выиграл громадную сумму -
больше 10 тысяч франков. Это примерно около 2500 рублей, и он почувствовал себя
Крезом. Правда, из десяти с лишком тысяч франков он все же половину спустил-проиграл
- ну, совершенно случайно! Строго говоря, в рулетку никто не умеет играть. Ну, разве дватри
человека. А остальные всё проигрывают дотла.
Вот и он: проигрывал и писал умоляющие письма в Россию - брату, родным. И все с
просьбой выслать денег, якобы "на писанье романа". В гостиницах они с Аполлинарией
селились в разных номерах, Достоевский сидел с ней допоздна, гладил ее руку, утешал,
слушая бесконечные рассказы про неверного, но незабытого и любимого, ах как сильно
любимого Сальватора... Но вот Аполлинария собиралась спать - и Достоевский
демонстративно пытался держать слово и быть братом. Но ведь страдание - разменная
монета... Аполлинария не хотела страдать одна. И она издевалась над любовником как
могла. Медленно раздевалась, глядя ему прямо в глаза недобрым взглядом, который
возбуждал его до крайности. А распалив желание, она гнала жаждущего прочь, после чего
слушала, как из соседней комнаты доносятся его плач, вой, досадливые удары тростью в
стену... Это возбуждало ее, она распахивала дверь, распахивала объятия, а наутро оба
ненавидели друг друга за "слабость" и едва разговаривали. Каждый считал, что другой
ему чего-то недодал, чем-то обманул, в чем-то предал... Другой был во всем виноват!
"Куда девалась моя смелость? Когда я вспоминаю, что я была два года назад, я
начинаю ненавидеть Достоевского, он первый убил во мне веру..." - так думала Полин.
Что думал Достоевский, можно узнать из писем, которые он позднее писал сестре
Аполлинарии, Надежде Сусловой, с которой был в дружеских отношениях: "Аполлинария
- больная эгоистка. Эгоизм и самолюбие в ней колоссальны. Она требует от людей всего,
всех совершенств, не прощает ни единого несовершенства в уважение других хороших
черт, сама же избавляет себя от самых малейших обязанностей к людям".
Те же черты мы найдем у всех героинь романов Достоевского, которые, без
преувеличения сказать, списаны с Аполлинарии. Тайные психологические мотивы этой
любви-ненависти можно обнаружить в "Записках из подполья", в "Идиоте" и даже в
"Исповеди Ставрогина".
А дальше в том письме к Надежде Сусловой прорывается крик души доведенного до
полного отчаяния человека: "...Ведь она знает, что я люблю ее до сих пор. Зачем же она
меня мучает? Не люби, но и не мучай..." И невольно вспомнятся и Настасья Филипповна,
и Катерина Ивановна из "Братьев Карамазовых", а также и другие героинимучительницы:
Авдотья Романовна Раскольникова ("Преступление и наказание"), Аглая
Епанчина ("Идиот"), Ахмакова ("Подросток"), Грушенька ("Братья Карамазовы"), но в
первую очередь - Полина из "Игрока" (тем паче что здесь описаны обе патологические
страсти Достоевского: к игре и к Аполлинарии).
О степени отчаяния писателя в ту пору можно догадаться, читая именно этот роман.
Вот одно из мимолетных замечаний: "...Генерал так влюбился, что, пожалуй, застрелится,
если mademoiselle Blanche его бросит. В его лета так влюбляться опасно..."
Именно в лета Федора Михайловича так влюбляться было опасно. Это ему впору было
застрелиться!
Правда, в "Игроке" истинный alter ego Достоевского - не генерал. Это Игрок. Он носит
имя Алексея Ивановича, и ему лет двадцать. Он тоже влюблен в Полину до полусмерти и
грозит, что покончит с собой. Алексей Иванович настойчив, даже агрессивен в своих
признаниях-домогательствах, он на эту карту (вот уж и впрямь!) сделал ставку немалую -
свою жизнь.
"- Я действительно считаю себя вправе делать вам всякие вопросы... именно потому,
что готов как угодно за них расплатиться, и свою жизнь считаю теперь ни во что.
Полина захохотала:
- Вы мне в последний раз, на Шлангенберге, сказали, что готовы по первому моему
слову броситься вниз головою, а там, кажется, до тысячи футов. Я когда-нибудь произнесу
это слово единственно затем, чтоб посмотреть, как вы будете расплачиваться, и уж будьте
уверены, что выдержу характер. Вы мне ненавистны - именно тем, что я так много вам
позволила..."
Потом Игрок пытается разобраться в своем отношении к Полине: "И ещё раз теперь я
задал себе вопрос: люблю ли я ее? И еще раз не сумел на него ответить, то есть лучше
сказать, я опять, в сотый раз, ответил себе, что я ее ненавижу. Да, она была мне
ненавистна. Бывали минуты (а именно каждый раз при конце наших разговоров), что я
отдал бы полжизни, чтоб задушить ее! Клянусь, если б возможно было медленно
погрузить в ее грудь острый нож, то я, мне кажется, схватился бы за него с наслаждением.
А между тем, клянусь всем, что есть святого, если бы на Шлангенберге, на модном
пуанте, она действительно сказала мне: "Бросьтесь вниз", то я бы тотчас же бросился, и
даже с наслаждением. Я знал это..."
А между тем Полина, вернее, ее прототип - Аполлинария, тоже была обуреваема
подобными мыслями!
Федор Михайлович писал Надежде о том, что Аполлинария "вечно будет несчастна".
Но ведь именно запутанные, мучительные отношения с Достоевским, а не только измена
Сальватора чуть не довели эту вроде бы сильную, независимую, эмансипированную
женщину до самоубийства. Об этом свидетельствует документально-мемуарная повесть
Сусловой "Чужая и свой": героиня ее, Анна Павловна - alter ego Аполлинарии, - бросается
в реку...
Однако Достоевский "друга верного" (так он назовет Аполлинарию спустя несколько
лет) от самоубийства удержал. Каким образом - неведомо. Кто знает, быть может, не
обошлось без тех резонов, которые приводил один из героев "Униженных и
оскорбленных", князь Валковский:
"Все для меня, и весь мир для меня создан. Послушайте, мой друг, я еще верую в то,
что на свете можно хорошо пожить. А это самая лучшая вера, потому что без нее даже и
худо-то жить нельзя: пришлось бы отравиться. Говорят, так и сделал какой-то дурак. Он
зафилософствовался до того, что разрушил все, все, даже законность всех нормальных и
естественных обязанностей человеческих, и дошел до того, что ничего у него не осталось;
остался в итоге нуль, вот он и провозгласил, что в жизни самое лучшее - синильная
кислота. Вы скажете: это Гамлет, это грозное отчаяние, словом, что-нибудь такое
величавое, что нам и не приснится никогда. Но вы поэт, а я простой человек и потому
скажу, что надо смотреть на дело с самой простой, практической точки зрения. Я,
например, уже давно освободил себя от всех пут и даже обязанностей. Я считаю себя
обязанным только тогда, когда это мне принесет какую-нибудь пользу... Люби самого
себя - вот одно правило, которое я признаю. Жизнь - коммерческая сделка... Идеалов я не
имею и не хочу иметь; тоски по ним никогда не чувствовал. В свете можно так весело, так
мило прожить и без идеалов... я очень рад, что могу обойтись без синильной кислоты.
Ведь будь я именно добродетельнее, я бы, может быть, без нее и не обошелся... Нет! В
жизни так много еще хорошего. Я люблю значение, чин, отель; огромную ставку в карты
(ужасно люблю карты). Но главное, главное - женщины... и женщины во всех видах; я
даже люблю потаенный, темный разврат, постраннее и оригинальнее, даже немножко с
грязнотцой для разнообразия..."
Короче, живы остались и тот, и другая. Но это взаимное выворачивание душ наизнанку
и погружение туда по локоть грязных рук, это "путешествие мазохистов" окончательно
отвратило их друг от друга. Осенью того же, 1863 года Аполлинария вернулась в Париж, а
Достоевский отбыл в Петербург.
И вот тут-то она вполне претворила в жизнь советы своего наставника. Давно забыты
были прежние намерения ("Буду честной, буду с кем-то только по любви"). "Грязнотца"
пришлась по вкусу. Ее дневник переполнен именами поклонников и возлюбленных: лейбмедик,
Робескур, Валах, поляк, грузин, Утин, молодой граф Салиас, русский доктор,
французский доктор, господин из библиотеки... Аполлинария не без удовольствия
обнаружила, что обладает изумительной способностью сводить мужчин с ума, что она
самая настоящая femme fatale - холодная, насмешливая, сдержанная, но при этом -
манящая, распаляющая воображение... Да, пришлось признаться, что она любит любовь,
но по сути натуры своей она была не способна этому радоваться, а до самой смерти
упорно и горько продолжала винить Достоевского в том, что именно он разбудил в ней
алчную, ненасытную чувственность. "Я чувствую, что я мельчаю, погружаюсь в какую-то
тину нечистую и не чувствую энтузиазма, который бы из нее вырывал, спасительного
негодования!"
Ну да, разве возможно не мельчать в таком ужасном городе, как Париж, столица
мирового порока!
"До того все, все продажно в Париже, все противно природе и здравому смыслу, что я
скажу в качестве варвара, как некогда знаменитый варвар сказал о Риме: "Этот народ
погибнет!" Лучшие умы Европы думают так. Здесь все продается, все: совесть, красота...
Я так привыкла получать все за деньги: и теплую атмосферу комнаты, и ласковый
привет, что мне странным кажется получить что бы то ни было без денег...
Я теперь одна и смотрю на мир как-то со стороны, и чем больше я в него вглядываюсь,
тем мне становится тошнее. Что они делают! Из-за чего хлопочут! О чем пишут! Вот тут у
меня книжечка: шесть изданий вышло за шесть месяцев. А что в ней?., восхищаются тем,
что в Америке булочник может получить несколько десятков "тысяч в год, что там можно
выдать без приданого, сын 16-летний в состоянии сам себя прокормить. Вот их надежды,
вот их идеал. Я бы их всех растерзала!"
Эта бурная ненависть к "торгующим во храме жизни" объяснялась просто. Бытие попрежнему,
как и всегда, определяло сознание!
Постигая в Париже "науку страсти нежной", Аполлинария окончательно забросила все
прочие науки. Деньги отца таяли, как снег, утекали, как вода, струились, как песок меж
пальцев... А между тем Надежда с блеском защитила в Цюрихе диссертацию, получила
диплом и лавровый венок с надписью: "Первой в России женщине - доктору медицины".
На защиту сестры съехалась самая знаменитая профессура Европы. Она покорила
европейский ученый мир. А кого покорила в это время красавица Аполлинария?
Даже Достоевский, с которым она рассталась, испустив громкий вздох облегчения,
женился на "какой-то Брылкиной", как она пренебрежительно переименовала его жену
Анну Григорьевну Сниткину. Женился ради "дешевого необходимого счастья"! Себя
Аполлинария считала выше подобных пошлостей.
Обиднее всего, что она не сразу узнала об этом браке и в 1867 году отправила
Достоевскому письмо... довольно откровенное и нежное. Это послание было перехвачено
Анной во время свадебного путешествия и повергло ее в ужас. "Прочитав письмо, я была
так взволнована, что просто не знала, что делать. Я дрожала и даже плакала. Я боялась,
чтобы старая привязанность не возобновилась и чтобы любовь Феди ко мне не прошла.
Господи, не посылай мне такого несчастья!" - писала Анна Григорьевна.
У Федора Михайловича дрожали руки и на глазах стояли слезы, пока он читал письмо
Аполлинарии. Бог знает, что он вообразил в это мгновение, на что вдруг понадеялся... Но
у Аполлинарии и в мыслях не было к нему возвращаться, она была всецело поглощена
собой, тем, что ей не повезло в жизни. Замуж она не хочет, любить не может, дети ее
раздражают... к тому же она и не способна родить из-за женской болезни... нет худа без
добра, короче.
В своих литературных талантах она разочаровалась, повести как-то не писались.
Впрочем, в 1870 году вышла книга М. Минье "Жизнь Франклина" в ее переводе, и
рецензенты оценили перевод как "великолепный", но Аполлинария после этого оставила
литературу. Скучно, утомительно, требует слишком большой усидчивости... Это же как
любовь к одному и тому же мужчине! Немыслимо, невозможно!
Впрочем, жизнь сложилась так, что довольно долгое время даже "одного и того же
мужчины" у нее не было.
Россия и особенно Москва разочаровали Аполлинарию, как прежде разочаровал
Париж: "Я думала в Москве встретить людей, у меня здесь есть разные знакомые,
прежние студенты, а теперь мировые судьи, юристы и прочая. Но все, кого я встречаю,
мужчины и женщины, - необыкновенно мелочны и пусты. Всякий раз я возвращаюсь из
общества в отчаянии и убеждаюсь, что лучше читать Филаретов катехизис, чем
рассуждать с моими знакомыми".
Ну что ж, она была искренна, когда признавалась своему другу Полонскому: "Я
научилась отличать высокое от низкого, я вижу все недостатки, все умею критиковать, но
у меня нет таланта, который позволяет подняться над этим и переносить пошлость и
скуку жизни!"
Если мир так пошл и обыкновенен, Аполлинария решила удалиться от него. Она уехала
к родителям, которые поселились в глухом селе Иванове Тамбовской губернии. Отец
давно был уволен с должности и почти разорен, так что семья проживала последние
деньги.
И тут Аполлинария вспомнила те устремления, которые некогда привели ее "в стан
погибающих за высокое дело любви". Да нет, не плотской любви, а наоборот -
высокодуховной... Феминистическое движение ведь начиналось с намерения непременно
пострадать за народ. Теперь Аполлинария решила пострадать тоже, сдав ради этого
экзамен на звание учительницы.
Она готовилась к экзамену, а утешение от непроходимой скуки деревенской жизни
находила в... беседах с Бланкой Кастильской. Аполлинария жила в маленькой, с низким
потолком комнатке с окнами в сад, и в сумерках (это было ее любимое время суток)
воображала, что из-за деревьев выступает Бланка, французская королева начала XIII века,
а следом за ней ее супруг Людовик VIII, известные своей похотливостью. Именно о таком
мужчине и мечтала Аполлинария, так что ей было о чем поболтать с Бланкой, которая ни
от кого не скрывала стати и способности супруга. Вот это была воистину передовая
женщина! Еще та эмансипантка! Ее сын, Людовик IX, Аполлинарии тоже очень
нравился...
Влияние Бланки Кастильской оказалось для Аполлинарии благотворным. Она сдала
экзамен и даже открыла в Иваново-Вознесенеке "пансион для приходящих девиц" -
первое образовательное заведение в селе. Но вскоре в пансион вдруг ворвался какой-то
господин, представившийся смотрителем училищ из Шуи, и грубо отобрал у Сусловой
разрешение на открытие училища, не предоставив объяснений. Позднее выяснилось, что в
столице вспомнили: девица Суслова некогда грешила нигилизмом, была за границей,
встречалась с Герценом, а кроме того, "она носит синие очки, а волосы у нее
подстрижены, в сужденьях слишком свободна и никогда не ходит в церковь".
И надо же так случиться, чтобы в это самое время, когда она предавалась совершенно
не эмансипированному, а сугубо бабьему отчаянию, судьба преподнесла ей сюрприз.
Довольно приятный. В виде влюбленного мужчины. Правда, молодого... очень молодого...
На семнадцать лет моложе Аполлинарии...
Ну и что?! Подумаешь, молодой любовник! Подумаешь, это не принято! У нее и
должно быть все не как у всех!
Да, ей был сорок один год, ему - двадцать четыре. Он был студентом, только что
закончившим курс, и звали его Василий Розанов.
Встретились они в Нижнем Новгороде. Здесь жил брат Аполлинарии, сюда же
перебрались ее старенькие родители.
Розанов давал уроки. В доме у его ученицы Аллы Щегловой его и "ушибла" с первого
взгляда Аполлинария Суслова.
"Вся в черном, без воротничков и рукавчиков - со следами былой (замечательной!)
красоты... Взглядом опытной кокетки она поняла, что "ушибла" меня. - говорила холодно,
спокойно. И, слово, вся - Екатерина Медичи... Говоря вообще, Суслиха действительно
была великолепна, я знаю, что люди были совершенно ею покорены, пленены. Еще такой
русской я не видал. Она была по стилю души совершенно русская, а если русская, то
раскольница бы "поморского согласия", или еще лучше - "хлыстовская богородица".
Ох, как же он увяз, бедный, в этой женщине... как в болоте увяз! Камнем в нее канул
Впрочем, красота, молодость, пылкость Розанова пробудили в Аполлинарии прежнюю
чувственность. Она с удовольствием вернулась к роли эмансипантки, которой наплевать,
что скажут, что подумают: она сама шепнула Василию в гостях, чтобы приходил к ней
ночью. Опытная женщина, которая "любила любовь", и юнец, не знающий женщин...
Финал был предрешен: он влюбился, влюбился, влюбился, он превратился в ее тень.
Три года длился этот безумный роман. Потом Василий за делом уехал в Москву - и
получил там письмо от возлюбленной с предложением расстаться... Возможно, до нее
дошел оскорбительный слух, пущенный вдовой Достоевского, Анной Григорьевной
Сниткиной (в отместку сопернице, перед которой она всегда дрожью дрожала, которую
люто ненавидела): Розанов-де женился на немолодой (это эвфемизм, Анна Григорьевна
выражалась куда более грубо!) Аполлинарии Сусловой, потому что всю жизнь
преклонялся перед Федором Михайловичем и буквально фетишизировал все, чего тот ни
касался. Ну а уж Сусловой-то великий писатель и впрямь касался, причем неоднократно...
Конечно, это было оскорбительно, хотя и глупо донельзя. Но Аполлинария решила
покончить с двусмысленным положением и объявила любовнику о грядущем расставании.
Розанов, умирая от ужаса, занял где-то пятнадцать рублей на дорогу и примчался из
Москвы в Нижний - объясняться, биться головой о стенку, целовать руки, падать в ноги...
и ноги он ей тоже целовал... И добился своего!
"Совершенная безвыходность положения, но в какие-то три-четыре секунды
произошло измерение душ, переоценка всего прошедшего, взгляд в будущее, - и мы упали
друг другу в объятия..." - так описывал он позднее эту сцену. И продолжился уже не
роман, а семейная жизнь: теперь они были женаты, они были повенчаны. Розанов готов
был цепями ее к себе приковать, не то что венчальными кольцами, хотя скандалище был,
конечно, еще тот... Вскоре молодожены переехали в Брянск, куда Розанова направили
учительствовать..
Конечно, молодого мужа держало рядом с этой женщиной не только неуемное
плотское влечение, которое она умела возбуждать в нем, как никакая другая особа ее
пола. Ах, это удивительная женщина! Вот его собственные слова: "Меня она никогда не
любила и всемерно презирала, до отвращения - только принимала от меня "ласки". Без
"ласк" она не могла жить. К деньгам была равнодушна. К славе - тайно завистлива. Ума -
среднего, даже небольшого. Но стиль, стиль..."
Ох уж этот стиль...
И между прочим, Розанов безумно ценил беседы с ней, ее безупречный литературный
вкус, оригинальные суждения. Однако при этом Аполлинария была весьма бесцеремонна:
когда будущий знаменитый философ засел за свой первый большой труд "О понимании",
Аполлинария почему-то назвала его писания "глупостью".
Вообще она ждала и от него, и от жизни с ним чего-то другого...
Аполлинария и прежде-то была не слишком высокого мнения о семейной жизни
(нагляделась, как живет в Петербурге ее сестра Надежда со своим супругом профессором
Голубевым!), ну а теперь просто ужасалась. Она хотела привычной, ничем не
ограниченной свободы. Ну, предположим: не желает она встречаться с мужем трижды в
день во время трапез, так почему должна делать это? А если у нее голова болит и она
вовсе не желает ни с кем видеться целую неделю? А если она вдруг увлечется какимнибудь
молодым человеком, она что же, должна прятаться от мужа и притворяться?
Насчет молодого человека - это сказано не слова для...
"А.П. Суслова 43 лет влюбилась в студента Гольдовского (прелестный юноша), жида,
гостившего у нас летом. А он любил другую (прелестную поповну)..." - писал Василий
Розанов знакомым А.С. Глинке-Волжскому, митрополиту Санкт-Петербургскому и
Ладожскому Антонию. И что же Гольдовский? Он не так легко относился к возрастным
предрассудкам, как влюбленный Розанов, и отверг Аполлинарию. Но он жестоко за это
поплатился: "Его одно неосторожное письмо ко мне с боанью на Александра III она
переслала жандармскому полковнику в Москве, и его посадили, да и меня стали
жандармы "тягать на допросы". Мачеху его, своего друга Анну Осиповну Гольдовскую,
обвинила перед мужем в связи с этим студентом Гольдовским и потребовала, чтобы я ему,
своему другу - ученику - писал ругательские письма. Я отказался. Она бросила меня".
Да, после нескольких лет мучений Аполлинария бросила молодого мужа с тем, чтобы
никогда больше не возвращаться. Так называемая "семейная жизнь" ей до смерти
осточертела.
А ему?
"Я помню, - писал Розанов, - что, когда Суслова от меня уехала, я плакал и месяца два
не знал, что делать, куда деваться, куда каждый час времени деть".
Ну, поплакал и перестал. Ему захотелось иметь настоящую семью: с милой женой и
веселыми детками. Он, как тогда говорили, "сошелся" с очаровательной девушкой,
Варварой Дмитриевной Бутягиной, - но жениться-то не мог "от живой жены". И принялся
умолять Аполлинарию о разводе, да еще настаивал, чтобы она взяла на себя вину их
разрыва.
Аполлинария только расхохоталась в ответ. Василий Васильевич был настолько
разъярен, что завязал бурную переписку со вдовствующей Анной Григорьевной. В этих
письмах Розанов крыл бывшую свою возлюбленную всякими нелестными эпитетами -
определение "фуриозная" из них самое мягкое! - и очень старательно перемывал ей
косточки. Анна Григорьевна охотно вторила.
Впрочем, негодование Василия Васильевича было понятно: ему до зарезу нужен был
развод. Он тайно обвенчался со своей второй женой: ведь Варвара Дмитриевна была
верующей. Если бы все открылось, Розанов понес бы кару как двоеженец не только по
церковным, но и по гражданским узаконениям. Он был бы разлучен с женой, детьми,
сослан...
Однако Аполлинарию это волновало очень мало: почти до конца ее жизни в 1916 году
Розанов засылал к ней своих друзей, адвокатов, просителей с просьбами о разводе - но
зря, попусту, напрасно...
Потом она вдруг смилостивилась (на восьмом десятке лет) и дала свободу бывшему
мужу. А вскоре после этого умерла, словно не смогла себе простить того, что уподобилась
обычной женщине, перестав быть самой собой - фуриозной эмансипанткой.
Закладка в соц.сетях
