Жанр: Любовные романы
Браки совершаются на небесах
...висимое положение России от Польши, - словом, вел себя как истинный шут гороховый,
смешивший окружающих своими глупыми выходками, и непонятно было, правду ли он
сказал насчет верности Димитрия своим обетам или отвел всем глаза.
Однако лишь только до Мнишека дошел слух, что Ксения Годунова отправлена в
монастырь, как он начал немедленно готовить дочь к выезду в Москву. И вот наконец поезд
польской невесты тронулся в путь.
Свита самого пана воеводы, конная и пешая, состояла из 445 человек и 411 лошадей. В
свите Марины было 251 человек и столько же лошадей. Почти все шляхтичи также имели
своих слуг, иной раз их число доходило до полусотни. Патер Помасский, исповедник
Марины, не пожелал расстаться со своей духовной дочерью; к нему присоединились семеро
бернардинцев. Бернардинцы откровенно косились на иезуита Савицкого, который,
единственный из "сынов Игнатия Лойолы", попал в свиту панны Мнишек.
Были здесь также в большом количестве торговцы: суконщики, ювелиры, искавшие
случай и место для выгодного сбыта своего изысканного товара. Аптекарь из Кракова
Станислав Колачкович вез разнообразные лекарства.
Станислав Мнишек, брат Марины, вез с собой 20 музыкантов и шута из Болоньи,
Антонио Риати... Так что ни много ни мало, а около двух тысяч путников, полных надежд на
удачу и наслаждения, хотя и не без опасений за будущее, двигались к цели - к Москве.
Путь был труден. В маленьких деревушках путешественники рассеивались на ночлег
кто куда, по черным избам. Многие ставили палатки, потому что мест для такой толпы не
хватало.
Но уже в Смоленске для Марины был воздвигнут, особый двор, а встречали ее
несколько десятков тысяч человек. Здесь было все смоленское духовенство с
Ь иконами и хлебом-солью. На стенах обширной крепости Смоленской стояло до двух
тысяч стрельцов.
В числе встречающих были князь Василий Рубец-Мосальский и Михаил Нагой. Против
второго Марина ничего не имела против, ведь он был братом матери Димитрия, а стало быть,
его дядею, а вот при виде Мосальского с трудом сдержала ненависть. Ведь именно этот
человек в свое время привел к Димитрию на ложе Ксению Годунову - оставив ее в живых,
вместо того чтобы убить вместе с матерью и братом! О чем думал Димитрий, присылая
Мосальского встретить свою обрученную невесту? Что он хотел дать ей понять? На что
намекнуть?
- О Бог мой, панна, моя дорогая панна, ради чего вы забиваете свою хорошенькую
головку всякой ерундой? - всплеснула руками любимая фрейлина Барбара Казановская,
когда после долгих расспросов госпожа наконец-то открыла ей причину своей печали. -
Мужчины вообще ни о чем не думают, разве вы этого не знали?
Марина покачала головой. Димитрий думал о ней, это несомненно! Разве иначе
прислал бы для своей невесты более полусотни белых лошадей с бархатными попонами и
три кареты, обитые внутри соболями? При этом было множество других подарков.
Она впервые задумалась о том, что уже совсем скоро, недели через две, состоится их с
Димитрием свадьба и их многолетне-однообразные отношения - пылкие с его стороны и
прохладные с ее - должны будут совершенно измениться. Они станут супругами, возлягут на
ложе, и Марина узнает, что такое мужская любовь...
Невеста въехала в Москву 3 мая 1606 года. Первой ее целью было посещение
Вознесенского монастыря, где жила инокиня Марфа - бывшая царица Марья Нагая, мать
царевича Димитрия.
Еретичку привезли с великой пышностью. Монахини, коим велено было стать двумя
рядами вдоль ведущей к крыльцу дороги, глядели сурово и изредка неодобрительно
бормотали, мол, ничего подобного в жизни не видели: ни благочестивая Ирина Федоровна,
жена царя Федора Ивановича, ни Мария Григорьевна, супруга Бориса Годунова, не являлись
в это святое место в сопровождении такой роскошной свиты, под гром музыки и
восторженные крики. Одно слово - полячка безбожная прибыла!
И как нарочно, над монастырем вдруг закружилась туча сорок. Монахини крестились,
отворачивались: издавна на Руси сорока - птица нечистая, ведьмовская. Полячка же
улыбалась во весь свой тонкогубый рот, даже ручкой помахала птицам. Те покричали и
улетели. Только тогда монахиням удалось вновь вздеть личины спокойствия и радушия.
Царица Марфа тоже изо всех сил старалась держаться если не доброжелательно, то
хотя бы приветливо. Но когда вышла на крыльцо и увидела царскую невесту в этих ее
непомерных юбках, с которыми та еле управлялась, напоминая корабельщика, который не
может сладить в бурю с парусом... И что в ней нашел Димитрий?! Ведь посмотреть не на
что, ни росту, ни стати. От горшка два вершка, в поясе тоньше, чем оса: ветер дунь -
переломится. На узеньких плечиках полячки громоздился огромный, круглый, в гармошку
собранный воротник, так что пышно причесанная голова, на которую лишь в самую
последнюю минуту догадались накинуть флер (мыслимое ли это дело - вступать на святое
подворье, в монастырские пределы простоволосою!), чудилось, лежала на этом воротнике,
словно на блюде. Тут хочешь не хочешь, а вспомнишь отсеченную голову Иоанна
Крестителя, которую несла на блюде Иродиада. Нет, сама эта Маринка-безбожница и есть
Иродиада-плясавица. Своими глазами царица Марфа не видела, но долетали до нее слухи,
будто Маринка - великая мастерица пляски, для нее нарочно музыканты и в покоях, и
тронных залах играют, только пляшут не скоморохи, а сама невеста государева, да и царь
Димитрий от нее не отстает.
А молоденькая девушка в черном платье и с большим белым воротником держалась
очень уверенно перед этой преждевременно состарившейся, изможденной, печальной
женщиной, черный плат которой был застегнут так накрепко, что врезался в щеки. Ведь это
была матушка ее супруга, вдова царя Ивана Грозного. А Димитрий - его сын...
Тут Марина неприметно вздохнула. Увы, Димитрий, каким он был в Самборе и
Кракове, и тот, с которым она увиделась в Москве, - это два разных человека. Прежним он
становится, только когда говорит с ней о любви, но стоит навести разговор на интересы
святейшего престола в России или выполнение щедрых предсвадебных обещаний
относительно отхода западных княжеств к Речи Посполитой, как ясные глаза Димитрия
темнеют и становятся столь же лживо-непроницаемыми, как у истинного иезуита!
Тут Марина спохватилась, что молчание ее пред лицом матери государя несколько
затянулось, а реверанс оказался куда глубже, чем она намеревалась сделать, так что все это
весьма походило на крайнее замешательство.
Вот еще! Никакое замешательство не может быть свойственно Марине Мнишек,
русской государыне Марине!
Она дерзко вскинула голову, обвела взором скорбные лица монахинь, которым только
благочестие не давало проявлять открыто ненависть к гостье, а потом широко улыбнулась
инокине Марфе. И вновь склонилась пред ней в самом глубоком из всех реверансов, так что
колено почти коснулось пола. Пусть теперь кто-нибудь скажет, что Марина проявила
недостаточную почтительность к своей свекрови.
А впрочем, мать Димитрия еще не считает себя свекровью Марины. Для русских
девушка - по-прежнему всего лишь невеста их государя. Обряд в Кракове, проведенный по
законам католической религии, для них недействителен. Венчание по православному обряду
еще впереди - именно поэтому Марине и предстоит унылое времяпрепровождение в этой
обители!
Ну что ж, как говорят обожаемые отцом иезуиты, цель оправдывает средства!
И вот панна Марина Мнишек сделалась царицею Русского государства, а на другой
день, 8 мая, венчалась с царем Димитрием - на сей раз по православному обряду.
Да, все происходило именно в таком порядке, и Марина, которую две боярыни под
руки выводили из церкви, чтобы следовать в столовую избу, думала, что прежде никому еще,
ни одной царице московской, не было оказано такой чести, как ей. Ни Софье Палеолог, жене
Ивана III, ни Елене Глинской, ради которой великий князь Василий Иванович натворил
столько безумств, ни Анастасии, любимейшей жене Ивана Грозного, ни Ирине Годуновой,
которой муж ее, Федор Иванович, был необычайно предан, ни Марье Григорьевне
Годуновой... Они все были мужние жены, царицы лишь постольку, что стали женами царей.
Их не короновали. А Марина была венчана на царство даже прежде венчания с государем!
Теперь она была как бы независима от брачного союза. В случае развода она осталась бы
царицей, а если бы Димитрий умер, она могла бы царствовать без него. Она была
миропомазана, она возложила на свои кружевные воротники бармы Мономаха, она прошла
чрез врата, доступные только государям!
И вот сегодня она венчалась с царем по православному обряду.
Невеста нынче была одета по-русски. Все были потрясены роскошью русского
царицына платья. Бархатное, вишневого цвета, с длинными рукавами, оно было столь густо
усажено драгоценными каменьями, что местами трудно было различить цвет материи. На
ногах Марины были сафьянные сапоги, унизанные жемчугом, с высокими каблуками; голова
была убрана золотой с каменьями повязкой, переплетенной с волосами по польскому
обычаю. Говорили, что повязка эта стоила семьдесят тысяч рублей, но Марина уже устала
удивляться окружающей ее роскоши.
Ничего подобного, никогда, даже в самых смелых своих мечтаниях, даже при
получении необыкновенно щедрых и богатых подарков Димитрия, она прежде не могла
вообразить. До сих пор у нее начинала кружиться голова при воспоминании о въезде в
Москву, обо всех этих сотнях встречавших ее бояр, князей, стольников, стряпчих, стрельцов,
детях боярских , и все разряжены, кругом все сверкает, искрится на солнце... А люди,
люди! Персы, грузины, турки в толпе... да есть ли здесь русские?! Даже одного арапа
увидела Марина, однако отец пояснил, что это ее собственный арапчонок, дарованный ей
совместно и отцом, и женихом. Карета Марины была запряжена двенадцатью белыми
лошадьми в черных яблоках. Карета снаружи была алая с серебряными накладками,
позолоченными колесами; внутри обита красным бархатом. Марина сидела на подушках,
унизанных жемчугом, и все ее белое платье было усыпано жемчугом и алмазами...
Но варварская роскошь не радовала, а почти пугала. Марина вдруг впервые ощутила ту
высоту, на которую вознесла ее судьба. С того мгновения, как невзрачный хлопец бросил ей
под ноги свой кунтуш - и сердце! - жизнь ее стала одним непрерывным взлетом. Как же
больно будет сорваться! Нет, борони Боже! Однако не шло из головы тягостное
предзнаменование: когда отец, воевода сендомирский, въезжал в Кремль, белый конь,
который вез его, вдруг пал...
Русские тоже злословили над дурной приметой. А поляки, те, кто были допущены к
обряду венчания, втихомолку пересказывали другим странности, которые они видели. Много
смеху вызвало то, что чашу, из которой пили новобрачные, потом бросили на пол, и тот, кто
первый наступит на осколки, будет главенствовать в семье. Видимо, опасаясь
непредвиденного, первым ступил на осколки патриарх, и шляхтичи снова начали тревожно
шептаться о том, что, кажется, католическая вера не будет в чести при дворе.
Другие московские обычаи также раздражали гостей. При выходе из храма дьяки
сыпали на павшую наземь толпу "золотой дождь" из испанских дублонов и серебряных
монет московской чеканки. Даже бояре не брезговали подбирать золото. Но когда один такой
дублон упал на шляпу Яна Осмольского, пажа панны Марины, тот пренебрежительно
стряхнул ее. Русские так и ахнули от столь непочтительного отношения ляха к милостям
государя!
Чудилось, воздух дрожал не только от приветственных криков, которыми встречал
народ новобрачных, но и от беспрерывного столкновения (словно клинки скрещивались!)
недоброжелательств русских и поляков.
Наконец новобрачных привели в столовую избу, посадили вдвоем и стали подавать им
кушанья. Когда подали третье кушанье, к новобрачным поднесли жареную курицу; дружко,
обернувши ее скатертью, провозгласил, что время вести молодых почивать.
Воевода сендомирский и тысяцкий (им был князь Василий Шуйский) проводили их до
последней комнаты. При этом у царя из перстня выпал драгоценный алмаз, и его никак не
могли отыскать.
Многими это было воспринято как самое зловещее предзнаменование...
Ни Марина, которая отыскала для себя в браке новые и неведомые радости (она поняла,
что мужчины годятся не только для того, чтобы красивыми словами говорить о своей
любви), ни сам Димитрий, упоенный наконец-то исполнившимися мечтаниями, даже не
подозревали, что эти предзнаменования окажутся вещими.
Русское боярство втайне готовило заговор против Лжедмитрия. Главою его стал
Василий Шуйский - он когда-то подтвердил смерть жившего в Угличе малолетнего
Димитрия, который будто бы сам невзначай зарезался, а вовсе не был убит.
Когда все было готово к свержению Лжедмитрия, народ был поднят на бунт под тем
предлогом, что поляки-де замыслили убийство царя...
Димитрий был слишком доверчив. Он не слушал предостережений своего соратника
Петра Басманова и никогда не проверял действий Шуйского. Вот так и вышло, что охрана
покоев Димитрия была сокращена до тридцати человек. Когда мятежники ворвались в
Кремль, оказалось, лжецаря защитить некому, кроме нескольких человек немецких
драбантов-наемников да бесстрашного Басманова. Петр был убит, драбанты полегли до
единого, а потом настала очередь Димитрия. Схватив алебарду, Димитрий начал сражаться, в
то же время отчаянно выкрикивая, в надежде, что услышит жена:
- Сердце мое, зрада !
Однако что он мог один против толпы? Жестоко израненного, полуживого Димитрия
вытащили на площадь, глумились над ним, называли самозванцем и расстригою, а он до
последней минуты требовал привести из Вознесенского монастыря инокиню Марфу...
Этого Шуйский и его приспешники не могли допустить. Однажды бывшая царица
Мария уже подтвердила права самозванца на престол, признала в нем своего сына. Если она
сделает это снова... И дьяк Григорий Валуев застрелил Димитрия.
Теперь заговорщики могли вздохнуть с облегчением - и попытаться потушить пожар,
зажженный их же усилиями.
Они старались успокоить мятежников, которые в это время громили дома поляков,
беспощадно убивали их хозяев. Шуйский наконец-то спохватился, что грозный польский
король может не простить смерти своих соотечественников и двинуться на Русь войной.
Воевать Шуйский был совершенно не готов. Поэтому он озаботился судьбой еще не убитых
поляков - и дал себе труд вспомнить о царице...
Что же происходило в это время с Мариной?
...Этот сон снился ей часто и всегда пугал до дрожи. Чудилось, Марина поднимается
по крутой высокой лестнице, и чем выше поднимается, тем круче становится лестница. Вот
она уже почти прямо стоит, к небесам вздымается... и вдруг Марина с ужасом обнаруживает,
что лестница бумажная! Она складывается под ногами, как гармошка, и Марина летит, летит
со страшной высоты...
Марина захлебнулась криком и проснулась. Сразу повернулась в ту сторону, где спал
Димитрий. Скорее прижаться к нему, обрести покой в его объятиях!
Однако постель была пуста, Димитрия не было рядом. И Марина поняла, отчего
проснулась: не прекращая, гудели колокола. Но, заглушая набатный звон, неслись со всех
сторон крики, вопли ужаса, призывы о помощи.
И в ту же минуту до нее долетел голос Димитрия - словно бы откуда-то сверху, с небес
грянуло предупреждение:
- Сердце мое, зрада!
- Димитрий! - отчаянно закричала Марина, заламывая руки, но никто ей не ответил.
Зрада! Димитрий сказал: зрада! Значит, это мятеж... Москали восстали.
Нет! Нет! Этого не может быть! Ведь только вчера они так чудесно веселились. И тем
ужаснее оказалось пробуждение.
Кто-то начал стучать в дверь, крича:
- Государыня! Панна Марина! Милостивая моя госпожа! Отвори!
Марина открыла. Это были Янек Осмольский и Барбара Казановская.
- Где мой супруг? Где Димитрий? - первым делом спросила Марина.
- Не знаю, - ответил Барбара. - Басманов убит, вот все, что мне извест...
Она не договорила. Слова о гибели Басманова, которого Марина знала как ближайшего
друга и наперсника мужа, сразили царицу. Это было все равно как услышать о гибели
Димитрия!
У нее словно бы разум отшибло. Оттолкнув Барбару, Марина выбежала из
опочивальни, проскочила сквозь толпу своих женщин - простоволосых, полуодетых,
бестолково мечущихся из комнаты в комнату, - и вылетела в сени. И замерла, прильнув к
стене: за поворотом гремела сталь о сталь, слышались страшные крики - там сражались. Там
уж точно смерть!
Повернулась к другой лестнице, еще пустой, слетела по ней легче перышка.
Позади что-то кричал Осмольский, но Марина не обращала внимания.
Пусть кричат, пусть зовут. Где-то здесь двери в подвал. Там можно схорониться и
отсидеться. Там, где они с Димитрием играли в прятки. Ее не найдут, ведь только Димитрий
знает, где она спряталась. И когда все кончится, он придет за ней...
Кое-как открыла тяжелую дверь, проскользнула внутрь, но, сколько ни тащила дверь на
себя, плотно закрыть ее сил не хватило.
Она какое-то время таилась в темноте подвала, но страх не уходил. В щель между
неплотно прикрытой дверью и стеной врывались звуки разгоравшегося мятежа. Вскоре
Марине почудилось, что со всех сторон на нее надвигаются люди и они что-то шепчут,
шепчут...
Нет, здесь оставаться нельзя. Прежде чем Димитрий ее отыщет, она не один раз сойдет
с ума от темноты, страха, неизвестности!
А там, наверху, ее не тронут. Кто посмеет поднять руку на царицу? Это она только в
первую минуту растерялась от испуга, от криков, от исчезновения Димитрия. Надо
вернуться, одеться и сказать этим безумным москалям...
Однако она мгновенно поняла, что ее никто не станет слушать.
Со всех сторон валили люди. Одетые в простую одежду, простолюдины и более
богатые, наверное, дьяки. У всех были безумные лица, все что-то кричали. Марина вжалась в
стену. На нее никто не обращал внимания, она тихонько, бочком-бочком продвигалась к
лестнице. По ступенькам вверх-вниз сновали люди. Закрывая голову руками, бежал какой-то
обезоруженный алебардщик из числа драбантов ее мужа, за ним гнались московиты, свистя и
улюлюкая, как на псовой охоте. Мужики вошли в такой раж, что сшибли Марину со
ступенек. Она упала, тотчас вскочила, чтобы не быть раздавленной их здоровенными
ножищами.
- Где их поганая царица? - вдруг завопили за поворотом. - Подать сюда проклятую
еретичку!
Марину точно кнутом ожгло.
Ее ищут! Ее сейчас найдут, схватят. А ведь она почти раздета. Ее распнут прямо здесь,
на ступеньках, словно последнюю тварь, которая отдается за деньги, потому что бегает по
дворцу полунагая.
Чувство собственного достоинства, прежде подавленное животным, нерассуждающим
страхом, ожило в ней с такой внезапностью, что у Марины будто крылья выросли. Она
побежала по лестнице, не обращая внимания на снующих туда-сюда людей, на кровь,
обагрившую стены и ступени.
- Где царица? Подать сюда царицу! - неслось со всех сторон, но Марину словно
накрыла шапка-невидимка. Никем не замеченная, никем не остановленная, она воротилась в
свои покои - и лицом к лицу столкнулась с Барбарой Казановской, которая тут же
схватилась за свою госпожу обеими руками и замерла, не в силах совладать с
переполнявшими ее чувствами. Слезы так и хлынули из ее глаз, но стоило Марине приказать
с привычной холодностью и непререкаемостью:
- Одеваться! - как Барбара мгновенно очнулась.
- Девки! Платье государыни! - рявкнула она.
Фрейлины бестолково суетились, совершенно потерявшись от царившего вокруг ужаса
и исчезновения государыни. Казалось, даже ее возвращение не способно было привести их в
чувство.
- Барбара, где Мустафа? - спохватилась Марина о своем арапчонке, подаренном ей
отцом. Она выбралась из вороха юбок и поворотилась спиной к Барбаре, которая проворно
начала шнуровать лиф ее платья.
- Не знаю, его никто сегодня не видел. Может быть, спрятался где-то?
- Уж не убили ли, борони Боже? - пробормотала Марина, морщась, когда фрейлина
пани Хмелевская, чесавшая ей волосы, слишком сильно потянула щеткой. - Да не надо
громоздить никаких кренделей, заплетите косу и сверните узлом, довольно будет на сегодня.
Где же бедный Мустафа? Ведь эти москали почитают его за бесенка, как бы и в самом деле
не убили! А где же Димитрий, где мой супруг? Нет, что нынче за день...
Она прижала пальчики к вискам, как вдруг отворилась дверь, и в комнату вбежал Ян
Осмольский. Одним махом он задвинул засовчик и только тогда повернулся к государыне:
- Беда, моя ясная панна. Беда! Они сюда идут, тебя ищут, прячься! Беги через
умывальную, спасайся!
В ту же минуту враз послышались удары в двери умывальной и в ту, через которую
только что вбежал Янек.
- Бежать некуда... - пробормотала Марина, чувствуя, что ею опять овладевает ужас.
- Ну, может обойдется, - с трудом улыбнулся Ян, видя страх царицы и жалея ее. -
Сюда они войдут только через мой труп!
Он обнажил саблю, отшвырнул ножны, чтобы не мешали, и стал напротив двери. В ту
же минуту грянул залп со стороны коридора, и от двери полетели щепы. Пронзительно
вскрикнула фрейлина Хмелевская и начала оседать на пол.
- Ванда! Боже мой, Ванда ранена! - взвизгнула Марина, увидев, что седые волосы
окрасились кровью. - Одна из пуль попала в нее!
Кинулась к Хмелевской, подхватила, пытаясь удержать, но не смогла и вместе с
подоспевшей Барбарой осторожно опустила тяжелую пани Ванду на пол. Рядом попадали
девушки - никто из них не был ранен, однако они береглись от новых выстрелов, а иных
просто не держали от страха ноги.
И тут вдруг Марина сообразила, что Ян Осмольский находился еще ближе к двери, чем
Хмелевская. Не ранен ли он, не упал ли?
Оглянулась и вздохнула с облегчением. Янек так и стоял против двери.
И тут же вздох замер в груди Марины. Что это с Яном? Почему он так наклонился
вперед? Почему опирается на свою саблю, вместо того чтобы держать ее наготове?
Иисусе... он тоже ранен! Пол вокруг него забрызган кровью! Да ведь Ян сейчас упадет!
В это мгновение раздались торжествующие крики. Дым от выстрелов рассеялся, и
нападающие увидели, что дверь разломана, а из комнаты им никто не отвечает пальбой.
Чьи-то руки просунулись в щели и отодвинули засов, вернее, просто сорвали его.
Дверь распахнулась. Словно во сне, Марина увидела, как Ян медленно вскинул саблю,
покачнулся - и упал под градом обрушившихся на него ударов клинков, топоров, дубинок.
Он лежал на пути мятежников, и, чтобы вломиться в комнату, им и впрямь пришлось
переступить через его труп. Его топтали, об него спотыкались, наконец отшвырнули на
середину комнаты, к царской кровати.
Да кто он был для этих нападавших? Просто какой-то щеголеватый панок, который
вздумал было показать геройство, но не успел поднять саблю, как оказался застрелен, а
после изрублен в капусту.
Ян Осмольский больше жизни любил свою ясную панну. Вот и отдал ради нее жизнь!
Марина знала об этой безнадежной страсти, которую Янек не в силах был утаить. Но у
нее даже не было времени поплакать о погибшем юноше, таком красивом, таком
бесстрашном... таком любимом! Тайно любимом...
Звуки окружающего мира вернулись к ней вместе с грубым окликом:
- Эй вы, польские шлюхи! Где ваш царь, где ваша царица?
В то же мгновение какой-то тяжелый ворох обрушился на Марину, и все стемнело
вокруг.
- Откуда мне знать, где царь! - услышала она прямо над собой голос Барбары и
завозилась было в душной темноте, однако получила чувствительный тычок в бок и
сообразила, что темный ворох - это юбки Барбары, которая прикрыла ими царицу, чтобы
спрятать ее от толпы, так что надо сидеть и молчать!
Марина затаила дыхание.
- Не знаю я, где царь! - твердила Барбара. - А царицы здесь нет, она ушла к отцу, там
ее и ищите.
- Найдем! - мрачно посулил мятежник, и вдруг захохотал: - Мужики, гляньте! Сколько
девок, и все растелешились! Не нас ли ждете?
- Подите, подите прочь, - испуганно начала твердить Барбара, и Марина
почувствовала, что ее укрытие как-то странно заколыхалось. - Не троньте меня, побойтесь
Бога!
Юбки Барбары начали подниматься, ноги ее испуганно затопотали. Послышался ее
истошный визг, и Марина змейкой скользнула в сторону, к кровати.
Она не надеялась, что этот отчаянный маневр удастся, но помогло распростертое на
полу тело пани Ванды Хмелевской: под его прикрытием Марина скрылась между пологом и
кроватью, забилась в щелку, словно мышка, не дыша, смотрела на то, что творилось вокруг.
Толпа мужиков набилась в комнату и приступила к ее девушкам. Мужики шли на них,
растопырив руки, словно кур ловили. На каждую бросалось сразу несколько, валили на пол,
двое или трое держали, один насиловал - торопливо, в несколько стремительных движений
достигал своего удовольствия и быстро уступал место сотоварищу. В этом было даже не
любост-растие, а желание непременно опоганить девушек, взять их любой ценой, пусть даже
ценой их жизни: потому что некоторым приставили к горлу ножи и только так сумели
подавить их сопротивление. Марина вдруг поняла: для этих простолюдинов насилие - не
злодеяние, а что-то сродни грабежу, словно навалились на барский стол, украли с него
жареное мясо или сладкое печиво, какого отродясь не пробовали... Так же и здесь.
Марина больше не могла видеть этого. Зажмурилась, скорчилась на полу, молясь лишь
об одном: чтобы никому не пришло в голову заглянуть за кровать. Если ее найдут...
Господи, не допусти!
Неведомо, сколько просидела она так, безостановочно принося всякие мыслимые и
немыслимые обеты и одновременно проклиная, однако все же подняла голову.
Сначала показалось, что она находится на поле брани, где валяются искалеченные тела
раненых и убитых. Но это были ее фрейлины, которыми наконец-то пресытились их
мучители и оставили несчастных в покое. Ни одного московита не было больше в комнате, и
женщины слегка приободрились. Кто был покрепче, вроде Барбары, сами поднялись на ноги
и помогали подняться подругам. Глаза пани Хмелевской неподвижно смотрели в потолок, и
Марина вдруг поняла, что она умерла.
Господи великий! Верная пани Ванда, которую Марина помнила около себя с самого
детства, покинула свою госпожу! И Янек умер... и, наверное, еще многих, многих из тех, к
кому была привязана
...Закладка в соц.сетях
