Надя
...кое,
казавшееся почти обнаженным тело. В приливе естественной радости он притянул
молодую женщину к себе.
Но, к огромному удивлению нашего лейтенанта, Надя освободилась от его
объятий и оттолкнула становившуюся слишком настойчивой руку.
По-видимому, в России все происходит не так быстро, как у нас, и милость
этих девушек надо сначала завоевать", — подумал Александр и отложил
переход в решающую атаку, хотя чувствовал в себе достаточно сил, чтобы
одержать эту не очень трудную победу.
Южное ночное небо все так же светилось молчаливыми звездами. Вскоре машины
пересекли по мосту какую-то реку и остановились. Прямо над рекой нависал
дом. Это был ресторан Фантазия
, одно название которого заставляло грезить
молодых женщин. В его огромном саду, на берегу притока Куры, были разбросаны
павильончики, где можно было отлично поужинать.
Молодой француз пришел в восхищение от убранства павильона, заказанного
Путиловым. Там было три просторных кабинета, обставленных покрытыми
кавказскими коврами диванами. Кабинеты выходили на террасу, нависавшую над
садом и рекой, катившей свои воды под непрестанный и веселый шепот. На
террасе и был накрыт ужин.
В одном углу расположился небольшой оркестр из четырех кавказцев, по
внешности скорее азербайджанцев. Инструменты, на которых они играли,
Александр определил как флейту, кларнет и аккордеон, а последний из
музыкантов, сидя на корточках, пальцами отбивал ритм на барабане удлиненной
формы. Эти четверо, для которых, казалось, не существовало никаких законов
гармонии, извлекали из своих инструментов музыку, показавшуюся ни на что не
похожей лейтенанту, привыкшему к чудесным простым рефренам песенок,
исполняемых в наших кафешантанах. Он прислушивался к протяженной и диковатой
мелодии, которая снова и снова воспроизводилась с некоторыми вариациями,
вызывавшими его любопытство, но так и не делавшимися понятнее. Было в ритмах
оркестра нечто совершенно чуждое ему, нечто пряное, оставлявшее как бы
оскомину на языке.
Хотя в городе компания вышла из-за стола часов в семь, а теперь было только
десять, опять приходилось есть, и Александр восхитился аппетиту, с которым
его друзья отдавали должное предложенным блюдам. Начали с заливной форели.
Вин было много, и их смесь становилась опасной. Нодэн, почувствовавший, что
пьянеет, решил быть осторожным, чтобы до конца вечера сохранить способность
владеть собой. Он поглядывал на свою соседку. Надя выглядела совсем
молоденькой и свежей вопреки тому, чем она занималась. Ее бледное лицо не
носило следов ни румян, ни губной помады, лишь на щеки был наложен легкий
слой рисовой пудры. Она не пыталась понравиться Александру, не строила ему
глазки и вообще хранила поразительное молчание. Блеск праздничного застолья,
превосходная еда, вино, музыка и сама красота ночи оставляли ее совершенно
равнодушной. Однако она не дулась, не проявляла никаких признаков плохого
настроения, не протестовала против чего бы то ни было. Она оставалась такой,
как есть, и за это невозможно было на нее сердиться. Александр быстро это
понял.
Он попытался пару раз взять ее за талию, привлечь к себе, поцеловать в шею,
стройную белую шею, линия которой так восхитительно переходила в линию
груди, угадывавшейся под прозрачной блузой.
При мысли, что он скоро станет счастливым обладателем всех этих прелестей,
Александру с трудом удавалось сохранять хладнокровие. Но Надя не
поддерживала предложенную игру: она легонько и молча отталкивала неутомимого
лейтенанта, бросая на него взгляд, как бы говоривший: Так у нас не
делается".
И действительно, так
не делалось за столом никем. Лишь нотариус пару раз
звучно приложился к щечке толстушки блондинки, но его поцелуи были скорее
родительскими, лишенными чувственного оттенка, и, как бы исполнив
формальность, этот достойный человек больше не занимался своей соседкой.
Другие офицеры вели себя точно так же, едва удосуживаясь обращаться время от
времени к ужинавшим с ними хорошеньким девушкам. В этот вечер они отдавали
предпочтение скорее напиткам, нежели женщинам. И вина они поглощали в
огромном количестве, удивительным образом мешая сладкое французское
шампанское с самыми хмельными кавказскими сортами. Казалось, что высокие
ноты, извлекаемые из инструментов, вечные и обволакивающие восточные
вариации, слышимые в музыке отчаянные стенания бросали гостей в лихорадочную
дрожь и принуждали пить без конца, чтобы приглушить охватывающее их
исступление. Нотариус изредка поднимался и принимался широким жестом руки
дирижировать маленьким оркестром, а иногда громко запевал народные
кавказские песни. Русский лейтенант, услышав звуки лезгинки, не мог
удержаться, вышел, пошатываясь, из-за стола и начал танцевать с бутылкой на
голове — с такой грациозностью, с такой гибкостью и уверенностью, что
Александр был совершенно сражен.
Что до грузинского князя, то он ушел в соседнюю комнату вместе с одной из
девушек и, лежа на диване, читал ей глухим, страстным голосом любовную
лирику Лермонтова. Один только Нодэн ухаживал как мог за Надей, но так был
скован недостаточным знанием языка, что попытки завести с ней беседу всякий
раз кончались ничем. Наконец ему удалось, хотя и с большими трудностями,
выразить свою мысль.
— Если бы русскому и французу предложили сделать выбор между вечеринкой
с вином, но без женщин и вечеринкой с женщинами, но без вина, то русский
выбрал бы вино без женщин, а француз — женщин без вина.
Ему понадобилось добрых пять минут, чтобы довести до конца эту сложную фразу
и быть понятым.
Надя посмотрела на него с некоторым удивлением и ответила:
— Надо выпить.
И налила ему полный бокал красного кахетинского вина. Это был первый раз,
как она занялась им, — казалось, он пробудил в ней интерес. Каким бы
странным ни показался ему ответ, Александр расценил его как знак внимания и
счел себя обязанным выпить до дна предложенный ею стакан.
Он незаметно поглядывал на часы. Два часа ночи!
Вот уже скоро двенадцать
часов, — подумал он, — как мы только и делаем, что едим и пьем.
Каждому делу свое время. Я хотел бы закончить ночь как принято у нас —
наедине с этой очаровательной девушкой".
Увы, остальные мужчины не проявляли никаких признаков усталости и явно не
разделяли того естественного желания, которое охватило француза. В конце
концов он сказал об этом своему другу Путилову, лучившемуся прекрасным
настроением, ну а удивительный полковник, чем больше пил, тем более
становился величественным и холодным, как мрамор.
— О чем вы говорите? — возразил Иван Ильич. — Мы проводим
ночь в компании. В такой вечер мы только пьем. Любовь отложена на завтра,
если нам этого захочется. К тому же, мой дорогой Александр Эдуардович,
сегодня вы наш гость, вы принадлежите нам, и ночь еще не прошла. Мы поедем в
Мцхету, в храм, где покоятся останки грузинских царей. Там еще должен быть
открыт духан. Это в двадцати верстах отсюда. Свежий воздух пойдет нам на
пользу.
Александр пребывал в том счастливом состоянии, когда нет сил противиться
столь сердечному приглашению, и через полчаса вся компания покинула
Фантазию
. Только грузинский князь остался на диване, заснув в середине
самого патетического пассажа из Лермонтова. Нотариус едва держался на ногах.
Полковник и Иван Ильич подняли его в машину. Глотнув свежего воздуха, тот
забылся глубоким сном. Все спало и в древнем городе Мцхете. Офицеры не без
труда заставили подняться духанщика, который подал вина. Русский лейтенант
разбудил молодого медведя в наморднике, сидевшего на цепи в глубине двора, и
начал бороться с ним, ко всеобщему ликованию компании. Ему удалось повалить
медведя на землю, но борьба была нешуточной, и разодранный мундир лейтенанта
свидетельствовал, что медведь сумел пустить в ход когти.
Наконец подали сигнал к отъезду. Небо на востоке посветлело, и Венера
заблестела над скалистыми холмами, поднимавшимися к северу от Тифлиса.
Александр положил голову на плечо соседке и, подбирая слова, отпускал ей
комплименты, которые она оставляла без внимания. Свежий ветер, бивший в
лицо, рассеял легкие винные пары, которые было уже овладели им, и наш друг
почувствовал прилив сил, испытывая острое удовольствие от самого
предчувствия, что Надя скоро будет принадлежать ему.
Но, едва вернувшись в Тифлис, он удостоверился, насколько прав Путилов.
Мужчины и женщины отправились по домам. Он не в силах был последовать их
примеру и спросил Надю, может ли проводить ее до комнаты, в которой она
живет.
— Это невозможно, — лаконично ответила она.
— Но тогда пойдемте ко мне, в гостиницу.
— Как вам будет угодно, — равнодушно сказала она. — Я хочу
спать.
В гостинице Лондонская
ночной портье не пожелал впустить их. Нодэн,
задетый за живое, спросил, где их могут принять на ночь.
— Если на всю ночь, то вы должны предъявить паспорта, — пояснил
портье. — На час или два вас, наверное, примут в гостинице Бельмонт
.
Нодэн, который распалялся все большим гневом, назвал адрес гостиницы
солдату, управлявшему автомобилем, даже не спросив согласия своей подруги.
Несколько минут спустя их принял в подозрительного вида гостинице служащий,
в одной рубашке, без сюртука, и, потребовав вперед несколько рублей, открыл
им один из номеров.
Окна комнаты были закрыты, воздух — удушающе жаркий. Надя в изнеможении
упала на постель.
— Я так хочу спать, — сказала она с гримасой измученного ребенка.
— Раздевайтесь, голубка, — предложил Нодэн и сам стал раздеваться
и кое-как приводить себя в порядок перед маленьким шатающимся умывальником.
Надя беззвучно разделась, и, когда Александр обернулся к ней, она обнаженная
лежала поверх простынь. Глаза ее были закрыты, а закинутая голова опиралась
на согнутую руку.
Мягкие линии тела, маленькие, но совершенной формы груди, едва развитые
бедра, гладкий живот, точеные ноги, свежесть и сияние молодой плоти — такая
чудная картина предстала взгляду очарованного лейтенанта.
Он сел рядом и взял Надю за руку, не ощутив никакого соприкосновения. Когда
Александр опустил руку, она безжизненно упала на кровать. Он наклонился и
прижался губами к полуоткрытому рту молодой женщины. Надя не только не
вернула ему поцелуя, но, казалось, вовсе его не почувствовала. Голова ее
откачнулась, и щекой она ткнулась ему в плечо. Глаза были по-прежнему
закрыты.
— У тебя на родине мало солнца, — говорил Александр. — Ты еще
не оттаяла. (Надо отметить, что Нодэн делал большие успехи в русском языке.)
На что Надя отвечала:
— В Омске больше солнца, чем в Тифлисе, у нас оно светит и летом, и
зимой. Термометр может показывать тридцать градусов мороза, но небо всегда
чистое, и солнце одаривает светом.
И все-таки в поведении Нади было что-то непонятное ему, и Александр не хотел
легко примириться с этим. Он желал быть Пигмалионом этой северной Галатеи.
Но она оставалась такой же ледяной, как и снега ее родного края, и даже ее
кожа излучала особую прохладу, а потому Александр заметил:
— Ты самая подходящая спутница для жаркого тифлисского лета. Но как
можно жить с тобой зимой?
Надя чуть улыбалась и не отвечала. Теперь она жила вместе с ним в гостинице
Лондонская
. Он дивился ее восхитительной способности проводить время,
ничего не делая, и помногу спать. Как поступают летом все обитатели Тифлиса,
Александр и Надя ложились в три-четыре утра, и ему стоило огромных усилий
разбудить свою подругу к полудню. После обеда они отдыхали, и Надя
возвращалась к жизни только к моменту чаепития. Иногда ему удавалось
уговорить ее выйти с ним в дневное время. Но чаще она оставалась в номере,
покуривая папиросы и мечтая неизвестно о чем. Александр сумел все-таки
сводить ее в несколько магазинов и купить ей белье и верхнюю одежду, ибо у
нее было только то, в чем она к нему пришла. Выбрав блузы, чулки, юбку,
шляпу и дорожное пальто, она объявила, что с нее этого довольно, и больше не
сопровождала его в выходах в город. Она никогда не просила денег, и, когда
Александр предложил их, она отказалась: — К чему они мне?
Несколько раз она ходила вместе с ним в бани Орбелиани, что в старом городе
на берегу Куры. Здесь бьют серные горячие источники и работают массажисты —
терщики-армяне, славящиеся по всей России. Они снимали номер из двух
помещений, в одном из которых отдыхали, в другом — парились. Завернувшись в
пеньюар, она присутствовала при массаже любовника. Иссохший армянин с
выпирающими узлами мускулов, приступая к работе над Александром, укладывал
его на высокую мраморную скамью, массировал руки и ноги, с хрустом
растягивая связки, и, перевернув на живот, заламывал ему руки назад,
вскакивал на спину и, соединив пятки на позвоночнике, проходился по нему от
плеч до бедер. Закончив массаж, терщик надувал, подобно волынщику, ситцевый
мешок с мыльным раствором, и вскоре Александр исчезал в обильной, легко
пузырящейся пене. Потом он переходил в бассейн с водой температурой в сорок
градусов. Когда армянин выходил, Надя в свою очередь принимала баню, а ее
любовник выступал в роли неловкого массажиста. Затем они наслаждались
отдыхом, растянувшись на кушетках в соседней комнате, потягивая
прохладительные напитки.
Они совершили несколько экскурсий по Кавказу, побывали, спасаясь от
угнетающей тифлисской жары, на водном курорте Боржоми. Но множество клопов,
нападение которых Надя стойко переносила, сделали дальнейшее пребывание там
невыносимым для молодого француза. Они посетили знаменитые руины Ани, города
тысячи церквей, останавливались в Эчмиадзине у подножия Арарата, добрались
до Еревана, восточный облик которого понравился Наде.
Александр был очарован спутницей. С ней ему никогда не было скучно. Она,
правда, говорила по-прежнему мало, но Нодэн справедливо полагал, что
молчаливая любовница стоит болтливой.
Он сравнил Надю с французскими женщинами ее сословия, которых знал. Редко
можно было встретить среди них таких, кто не был бы вульгарен. В Наде не
было даже намека на нечто подобное. Француженки отличались большим блеском,
били на эффект, иногда достигали этого, часто нет. У Нади не наблюдалось и
тени самомнения; она была безыскусна — насколько это понимал Нодэн, —
естественна; она и не представляла себе, что могла быть иной, чем есть на
самом деле, и что могла бы извлечь из этого какую-то выгоду. Француженки,
быть может, более занятны, но их уловки в конце концов утомляют, в то время
как в Наде сохранялось скрытое очарование, природу которого Нодэн не сумел
бы объяснить, но под это обаяние мало-помалу попадал и с каждым днем
очаровывался ею все больше.
Иногда он говорил себе, что не знает ничего о своей любовнице. Это неведение
притягивало своей таинственностью, но и немного раздражало.
Александр с удивлением обнаружил, что Надя обладает определенной культурой.
Она училась в гимназии, была хорошо воспитана. Для тех, кто ее не знал, она
вполне могла сойти за девушку из высшего общества.
Какого черта она пустилась в это ремесло?" — спрашивал себя Александр,
не склонный к сложным раздумьям.
Завязать разговор с Надей на эту тему было нелегко. Она находила массу
отговорок, чтобы избежать ответа на слишком настойчивые вопросы своего
друга, а чаще всего просто оставляла их без внимания. Он узнал только, что
ей девятнадцать лет и что она приехала из Омска в Тифлис накануне того дня,
когда они встретились. Александр с удовольствием принял это к сведению, ибо
в глубине души был собственником и ему неприятно было бы думать, что Надя
побывала до него в объятиях нотариуса или же красавца полковника.
— А в Омске у тебя был такой же друг, как я?
— Да, — ответила она.
— А чем он занимается в жизни?
— Он офицер.
— Почему ты покинула его?
В ответ она только пожала плечами. Нодэн заключил, что Надя, возможно, сама
не знает почему. Он продолжал расспрашивать.
— В Омске есть дома, подобные тому, что на берегу Куры?
— Конечно.
— Они так же хорошо устроены, как и в Тифлисе?
— Не знаю.
— Ты никогда не была там? — усомнился Александр.
Она отрицательно покачала головой.
— Следовательно, ты была верна своему любовнику, — заключил он,
следуя неукоснительной логике.
Надя не ответила.
Несколько дней спустя Нодэн снова коснулся этой темы. После мучительных
раздумий он приготовил западню, в которую должна была угодить его подруга.
— Кстати, — сказал он, — я узнал кое-что о твоем офицере из
Омска. Он много пил.
— А кто тебе сказал?
— Я знаю, вот и все, — небрежно бросил Александр, довольный, что
его хитрость сработала. — Как видно, он был закоренелым пьяницей.
Надя зло взглянула на него.
— А почему бы ему не пить, если это ему нравится?
Александр был сбит с толку этим вопросом. Он пустился в неубедительные
рассуждения. Но Надя осталась при своем мнении. Из всего этого наш лейтенант
вынес убеждение, что Надя не могла дольше жить с грубым человеком, который
пил и, без сомнения, плохо с ней обращался. Поэтому она и уехала из Омска.
Он как мог обосновал ей не без некоторой наивности свои гениальные догадки.
Надя не возражала, но, когда он закончил, произнесла со спокойной
уверенностью:
— Французы ничего не смыслят в этом. Спору был положен конец. Так или
иначе, любопытство Нодэна было удовлетворено, а вопрос закрыт.
В какой-то день или, скорее, в какую-то ночь — ибо беседовали они по ночам —
он спросил у Нади:
— Ты любишь меня?
В момент, когда Александр произносил эти слова, вопрос мог показаться
совершенно излишним, настолько он был уверен в ответе, который, силою
обстоятельств, подразумевался как бы сам собой.
— Нет, — прозвучал спокойный голос Нади.
Наш лейтенант не поверил собственным ушам и, видя в ответе любовницы хитрую
уловку, расхохотался.
Александр пребывал в убеждении, что Надя глубоко привязалась к нему и будет
жестоко страдать в тот день — увы, уже близкий, — когда он покинет ее.
Да и как молодой девушке, выбравшей это малопривлекательное ремесло, но не
сумевшей обеспечить себя, не полюбить такого элегантного, богатого,
уверенного в себе молодого человека, который оказал ей честь, предложив свою
близость? Разве она не отдавала себе отчета в тех выгодах, что сулила ей эта
связь? Кроме того, он никогда до сих пор не соглашался жить под одной крышей
с любовницей. Он попытался объяснить ей ход своей мысли. Она без видимого
впечатления выслушала его.
Между тем наступил сентябрь, приближалось время возвращения во Францию.
Тогда-то и пришла Александру идея, которой он тотчас поделился с Надей.
Почему бы ему не поехать через Константинополь и почему бы ей не проводить
его? Они бы сели на пароход в Батуми, провели
Закладка в соц.сетях
