Арина
...щением... Но если он решил порвать с Ариной, зачем удерживает ее в
Москве? Поддался ли он чувству жалости к девушке, увидев, что она в
отчаянии? Какая странная слабость заставляла его еще и еще продлевать их
связь? Он вспомнил, как в неудержимом порыве бросился однажды вечером к
баронессе Кортинг. Почему он не остался с этой очаровательной женщиной?
Почему вернулся к Арине? Они вместе поехали в Крым, а перед тем в Нью-Йорке,
вдали от нее, как он обрадовался, когда дела потребовали его возвращения в
Москву! А потом, всю зиму, этот жестокий, безжалостный поединок...
На сей раз чаша страданий была переполнена. Он принял решение. Он мог еще
несколько дней побыть с Ариной, но твердо знал, что история с пригородным
домиком уже окончательно разведет их жизни. Он начал планировать поездку в
Петербург. Он уедет один и больше не вернется... Еще немного терпения на то
время, пока покончит с делами, — возможно, всего на несколько недель.
Теперь это не так важно, он сумеет выждать. Чего ему отныне опасаться? Арина
больше не заставит его страдать.
XVI
НОВЫЙ ГОД Новый год они встречали в
Яре
. Арина пила шампанское и была весела. На
эстраде цыганский хор вел в прерывистом ритме свои удивительные мелодии.
Гортанные голоса создавали в воображении картины страстного и чувственного
Востока. В полночь Арина обменялась бокалами с Константином.
— С кем будешь ты встречать следующий Новый год? — произнесла
она. — И с кем буду встречать его я?.. Не все ли равно, выпьем!
Она выпила свой бокал вина залпом. Они долго сидели в просторном зале, среди
праздничной суеты, в грохоте оркестра. Арина, безучастная к тому, что
происходило вокруг — к взаимному обмену поцелуями, к рукам, обнимавшим
женские талии, — необыкновенно мягко рассказывала истории из чудесной
поры детства, о том времени, когда она открывала для себя мир.
Константин, наклонясь к ней, слушал. Когда Арина закончила, он заметил:
— Я предпочел бы встретить тебя в то время. Я бы похитил тебя. Старые
мудрые женщины и неопасные, но образованные мужчины воспитывали бы тебя в
каком-нибудь тайнике. Они выучили бы тебя танцам, пению, красноречию,
поэзии. В течение трех лет они умащивали бы тебя, как Эсфирь, благовониями;
и когда ты достигла бы совершенства, они торжественно подвели бы тебя к
моему ложу.
Арина бесподобным движением подняла левое плечико и сказала:
— Ты воображаешь, что любил бы меня, будь я иной? Ты был бы первым —
какое прекрасное достижение! Но ты бы скоро бросил меня.
Они вышли из ресторана. Ночь была морозной и темной. Они сели в сани и,
спрятавшись за огромным возницей в толстом тулупе, лихо понеслись к центру
Москвы. Арина прижалась к Константину.
— Я немного пьяна, — сказала она. — В прошлом году в этот
день я была в провинции. За праздничным ужином тоже, как и сегодня, выпила
слишком много шампанского. Но тогда тебя не было рядом, чтобы следить за
мною...
Константин сжал кулаки. Еще раз его охватило болезненное наваждение: узнать,
что еще может открыться ему. Он склонился к ней и ласково сказал:
— Шампанское извиняет многое. Если твоя история занимательна, расскажи
мне.
— Нет, больше я тебе ничего не скажу, — ответила Арина. — Ты
не понимаешь меня и потому ужасно суров.
Не промолвив более ни слова, она вернулись в гостиницу. Нервы Константина
снова были напряжены.
Сели пить чай. Константин посадил Арину себе на колени, начал раздевать ее,
ласкать, шутя и посмеиваясь. Потом, возвращаясь к тому, что его мучило,
попросил:
— Исповедуйся, маленькое чудовище. Ты рассказываешь о себе
неподражаемо.
— Бывают моменты: мне кажется, что я схожу с ума... Но безумие
невозможно рассказать. Ведь помешанный убежден, что в его словах и действиях
есть строгая логика. Мы не знаем скрытых побуждений, которыми он
руководствуется. Мы только наблюдаем его поступки и объявляем их
беспорядочными; однако они подчиняются этой его внутренней логике, возможно,
более тонкой, чем наша, — мы о ней не в состоянии судить...
— О мой маленький философ, — обронил Константин, баюкая Арину и
ощущая себя жертвой, ожидающей смертельного удара.
— Как видим, — серьезно продолжала Арина, — наша логика
уязвима. Мы обычно действуем строго определенным образом, думая, что
способны к одному и не способны к иному. Но — лишний бокал шампанского... И
все преображается... Мы отмечали прошлый Новый год в компании молодых людей
в ресторане гостиницы
Лондонская
. Цыганский хор, как и сегодня, шампанское
и та особая, незнакомая тебе атмосфера, речи, которые пьянят больше, чем
вино. Было уже за полночь, когда в ресторане появился красавчик доктор
Владимир Иванович. Он подошел к нам, сел рядом со мной и, глядя мне в глаза,
выпил за Новый год, который, по его словам,
принесет ему счастье". Я
поняла, что он имел в виду, и вдруг под влиянием какой-то непонятной силы,
ответила ему: С Новым годом!" Как только он заговорил, я почувствовала, что
готова уступить искушению, которое гнала до сих пор, но которое внезапно
сделалось неопределенным. В течение двух лет тетя Варя пела доктору
дифирамбы, подолгу рассказывая мне о нем. Он казался чуть ли не
сверхчеловеком! Среди восемнадцати любовников тетки он занимал
исключительное место. Все другие были лишь пророками, предвещавшими приход
этого нового мессии. Ее хвалебные речи разожгли наконец мое любопытство:
какими уникальными достоинствами обладал Владимир Иванович?
Неразумно возбуждать в женщине любопытство, под дьявольским искусом она
становится способной на все. А доктор, как я тебе рассказывала, был безумно
влюблен в меня. Не обрати он на меня внимание, я, возможно, сама постаралась
бы его завлечь. Сейчас же мне хотелось всего-навсего удовлетворить свое
любопытство. Я спорила сама с собой, спрашивала себя, почему отказываюсь
пойти на эксперимент с Владимиром Ивановичем. Чего стоил на самом деле этот
мужчина, которого моя тетка считала необычайным? Чему я смогу научиться у
такого несравненного любовника?.. Я рассуждала примерно так, однако что-то
меня удерживало. Я не боялась причинить страдания тете Варе: она никогда не
узнала бы об этом скоротечном приключении... Как не узнал бы и ты, если бы я
тебе хоть раз изменила. Ничего не ведая, ты бы и страдать не мог... И все же
есть отталкивающее в том, что я разделю с ней любовника... Ну и, в конце
концов, я была занята, и партия была исключительно приятной.
Короче, я держалась от доктора подальше. И вот в ту новогоднюю ночь с
шампанским всякие иные чувства, кроме любопытства, исчезли во мне. Я сказала
себе:
Что за глупость? К чему такие колебания? Да вовсе ни к чему! Разве я
не имею права делать то, что хочу, и проникнуть наконец в эту жгучую тайну?"
Заметь, я по-прежнему не была влюблена в доктора. Я смотрела на него теми же
глазами, что и накануне. Но только теперь я подчинялась новой, сметающей все
сомнения логике. Остаток вечера я вела себя вызывающе, и чем увереннее
становился он, тем в большее раздражение впадала я. Он выслушивал мои
дерзости с легкой улыбкой. А мне хотелось влепить ему пощечину... Короче,
когда мы вышли, он увел меня от моего кавалера и посадил к себе в сани.
Хочу покататься", — заявила я. Хорошо. Поезжай за город", —
приказал он вознице. И мы заскользили в холодной ночи, я, как водится,
полулежала в его объятиях. Я казалась себе отсутствующей, парализованной,
однако наблюдала за всем, как зритель в театре, и сохраняла абсолютную
ясность разума. Владимир Иванович молчал. Когда мы проехали несколько верст,
он приказал кучеру: Домой
. Я не протестовала.
Мы приехали к нему. Рядом с домом у него был отдельный флигель, где он
принимал пациентов. Мы вошли... Ах, как здесь было жарко!.. Я заговорила, и
звук собственного голоса показался мне странным... Раздражал слишком яркий
свет.
Арина прервала рассказ. Константину показалось, что она побледнела.
— Ты же задушишь меня, я еле дышу, — сказала она, пытаясь
высвободиться.
Только теперь он заметил, с какой силой прижимает к себе хрупкую девушку. Он
разжал руки. Оба молчали.
— Ну а потом? — спросил он.
— А потом, — ответила она, — случилось то, что и должно было
случиться. И только тогда я поняла, что Владимир Иванович столь же
посредственен, как и все остальные — за исключением тебя, разумеется, —
заявила она, иронически улыбаясь, — и моя тетя...
В этот момент Константин так грубо оттолкнул ее, что она скатилась на пол,
ударившись головой о ножку стола. Она лежала бесформенным клубочком,
сотрясаемая рыданиями...
Константин, шатаясь, сделал несколько неверных шагов, поколебался, потом
взял шубу и шапку и вышел, хлопнув дверью.
Возвратился он только к шести утра. Арина, укрывшись пледом, спала на
диване.
— Иди в спальню, — сурово приказал он.
Она не послушалась. Тогда он грубо потянул ее за руку, и она подчинилась.
Они, не разговаривая, уснули рядом. Их разделяли считанные сантиметры, но
казалось, что между ними разверзлась пропасть.
ЭКСКУРС В ДЕТСТВО
Дела задержали Константина в Москве еще на несколько недель, и все это время
он продолжал жить вместе с Ариной, не находя в себе силы порвать с ней
здесь. В день неизбежного разрыва он должен был тотчас выехать в Петербург.
Зная характер Арины и неимоверную гордость, которую она в себе воспитала, он
полагал, что, как только объявит о своем решении, она немедленно покинет
его. Эта самолюбивая девушка была способна в пику ему в тот же день завести
себе нового любовника, чтобы сделать разрыв окончательным. Она не будет ни
писать, ни звонить, не бросится за ним в Петербург.
Константин жил с ней в той же интимной близости, что и раньше, но смотрел на
нее, как на существо, к которому был сильно привязан, но скоро должен
потерять. Он уже пережил в душе боль предстоящей разлуки, говорил с Ариной
ласково, без раздражения и грубости, отбросил свою обычную ледяную сухость,
с помощью которой оборонялся в спорах с любовницей. Теперь они подолгу
дружески беседовали. И тот и другой избегали опасных тем, щекотливых
вопросов, ядовитых слов. Часто он просил ее рассказать что-нибудь
увлекательное из ее детских лет.
Однажды на какую-то реплику Арины он заметил шутливо:
— Тебя плохо воспитывали, малышка!
— Какое там, — ответила она, — меня вовсе никто не
воспитывал. Я расскажу, если тебе это интересно, как прошло мое детство.
Когда я была маленькой, мы жили зимой в Риме. Моя мать была красивой
элегантной женщиной, пользовавшейся успехом. Мной она не занималась, и я
жила под присмотром гувернантки-француженки, мадемуазель Виктуар. Это была
сорокалетняя старая дева, набожная, добродушная и глуповатая. Еще в раннем
детстве я проявляла феноменальные способности: обладала цепкой памятью,
могла пересказать наизусть прочитанное всего один раз. Поскольку я была
предоставлена самой себе, можешь представить, к чему все это могло привести.
Читать я научилась почти самостоятельно в четыре года. Однажды мне попалась
книга по химии. Я прочла первую страницу, и, когда в присутствии нескольких
гостей за обедом мой крестный спросил, чему я научилась, я пересказала эту
страницу, не пропустив ни слова. Я в этом ничего не понимала, как и они...
Но все были восхищены, меня осыпали похвалами. Моя мать, обычно ко мне
равнодушная, была полна гордости... С тех пор так и повелось: когда в доме
принимали, мадемуазель Виктуар наряжала меня в белое платье с широким
кушаком, завивала волосы и выводила к гостям. Меня заставляли читать басни,
дамы целовали меня, мужчины приставали с вопросами. Особенно неприятны были
поцелуи дам. Когда они обнимали меня, я говорила:
Только быстро и не в
губы, не оставляйте следов". Следовал взрыв глупого смеха. Вскоре мне
опротивело быть ученой обезьянкой, и однажды я отказалась выходить к гостям.
Разразился скандал. За мной пришел отец, но я не подчинялась ни просьбам, ни
угрозам. Я вцепилась в кровать и, когда меня попытались оторвать, подняла
такой крик, что сбежался весь дом. Кончилось все тем, что меня оставили в
покое в обществе мадемуазель Виктуар.
Мы подолгу гуляли с ней, я увлекала ее в самые грязные римские кварталы.
Старая дева пугалась, умоляла меня вернуться, осыпала себя крестным
знамением и тащила меня в первый попавшийся на пути храм. Там она молилась,
чтобы унять волнение, ставила свечи, а я бегала, скакала по приделам на
одной ножке с плиты на плиту.
Потом, когда мне исполнилось десять лет, мать стала использовать меня в
своих интересах. Она отлично знала, какое презрение я испытываю к отцу, и,
хотя мы с ней не были особенно близки, угадала, что я ее никогда не предам.
Чем объяснялась моя неприязнь к отцу? Я его редко видела, он почти всегда
был в отъезде. Помню, что совсем маленькой почувствовала, что он меня не
любит. Он был добрым и слабым и обращался со мной как с куклой, как-то
странно поглядывая на меня. В разговорах с матерью он не называл меня иначе,
как эта малышка... эта малышка очень умна... эта малышка весьма забавна" и
так далее и в том же духе. Он никогда меня не ругал и представлялся мне
чужим человеком, который просто жил с нами несколько месяцев в году. Однажды
между ним и матерью в моем присутствии произошла бурная сцена. Он неожиданно
приехал из Петербурга. Что нашел он в доме такого неприятного? Я этого не
знала, но за обедом какая-то реплика матери вызвала его гнев, и он осыпал ее
упреками. Она сухо ему отвечала. Тогда он поднялся, швырнул на пол салфетку
и заявил: Я уезжаю и никогда не вернусь". Счастливого пути", —
бросила мать. Он поцеловал меня и вышел. В этот момент я прониклась к нему
уважением. Мне казалось, что он вел себя геройски... В тот же вечер он уехал
в Париж. Никогда еще я так много не думала об отце. Он не уступил матери и
сделал так, как решил. Я восторгалась им две недели... Но однажды утром
обнаружила его в спальне матери, сидящим на ее постели. Он приехал ночью.
Мне почудилось, что мой приход был им нежелателен. Они оба громко смеялись,
мать играла жемчужным колье, которое привез ей отец. С этого дня в моей душе
поселилось презрение...
Но не это главное, о чем я хотела тебе поведать. Я начала рассказывать, что
мать использовала меня в каких-то темных целях, о которых не говорила мне.
Я была уже подростком. Ту зиму мы проводили в Каннах, у нас была там вилла в
калифорнийском стиле. Каждое утро я отправлялась трамваем одна, отказывалась
от постоянного эскорта гувернантки... Мать — и это меня удивило —
согласилась с таким порядком. Она давала мне мелкие поручения, и я
гордилась, что в двенадцать лет обладаю такой самостоятельностью. Однажды
мать сказала мне:
— Посмотри на почте, нет ли корреспонденции на этом номере.
Она протянула мне клочок бумаги, я прочла: X. В. 167, до востребования".
Возвращаясь с занятий, я зашла на почту и протянула бумажку в окошко.
Пожилой служащий в очках взглянул на меня, пожал плечами и прошептал: Стыда
на них нет!", потом из пачки писем достал одно и в сердцах бросил его мне. Я
принесла письмо матери, которая поцеловала меня и одарила шоколадкой. Так
повторялось много раз. Она ни разу не предупредила меня, чтобы я хранила в
секрете эти походы на почту, но я и без того чувствовала, что у нас с ней
общая тайна, и никогда не передавала ей письма в присутствии отца. Однажды
весной, когда я подходила к почтовому окошку, передо мной внезапно появился
отец.
— Что ты здесь делаешь? — ласково спросил он меня.
Я испугалась, так как поняла, что он, подозревая неладное, стал за мной
следить. Но одновременно почувствовала, что он допустил тактическую ошибку.
Обещайте, что после возвращения пригласите меня отобедать в вашем доме.
ШКОЛЬНИЦА Когда он вышел от Наташи, было еще не поздно, и он пешком пошел с Арбата в
гостиницу. Беседа с Молодой женщиной укрепила решение Константина ускорить
разрыв с Ариной. Произнеся наконец вслух то, что не выходило у него из
головы, он понял и то, что сделать это надо как можно скорее. Он пережевывал
обиды, которые нанесла ему Арина. Можно ли продолжать жить с такой злой и
циничной девушкой, которая получала удовольствие от того, что мучила его,
готовила яд, чтобы отравить запускаемые в него стрелы. Он заводил себя,
чувствовал, как вскипающее в нем возмущение переходит в ненависть к Арине,
которая представала перед ним во все более неприглядном облике.
Номер был залит светом. В комнатах никого не было. Арину он обнаружил в
ванной и в оцепенении замер — так она была не похожа на тот образ, что он
рисовал себе по дороге.
Она была в коротком, чуть ниже колена, халатике школьницы. Распущенные
волосы спадали до бедер. Она напоминала четырнадцатилетнюю девчушку, но уже
достаточно развитую, с ярко блестевшими глазами, с устами, созданными для
поцелуев.
Арина бросилась к нему и повисла у него на шее, как ребенок.
— Как ты поздно! — воскликнула она. — Посмотри, я проявила
наши фотографии, сделанные на прошлой неделе. Ты красив как бог, ты,
великий князь", неповторимый... А я ужасна, как всегда, вид помятый,
противно смотреть. Удался только кадр, где я лежу на диване.
Она протянула ему снимок, на котором приняла позу Махи с картины
Гойи, — одетая в легкую шелковую пижаму, в вырезе которой была видна
обнаженная круглая и отточенная грудь.
Константин без сил прислонился к двери — так разителен был контраст между
Ариной, сопровождавшей его в мыслях по пути с Арбата и этой шаловливой
школьницей, бросившейся ему на шею. Он взглянул на снимок, потом на девушку
и весело произнес:
— Ты мне больше нравишься в образе школьницы, чем на фото. Ты
напоминаешь сейчас непослушного мальчишку, которого можно образумить только
парой шлепков.
— Попробуй, попробуй только! — закричала она. — Никто еще не
осмеливался дотронуться до меня.
Она бросилась в гостиную, он последовал за ней.
— Ты знаешь, я не ужинала и умираю от голода. Закажи поесть, а я
расскажу тебе о своих школьных годах.
Немного позднее, ближе к концу ужина, Арина вспоминала годы, проведенные в
гимназии.
— Закон Божий нам преподавал один батюшка — приятный мужчина между
сорока и пятьюдесятью с очень живыми глазами и бородой с проседью... Мы его
любили, и он отвечал нам тем же. Я забавлялась, задавая ему каверзные
вопросы. Мне было четырнадцать лет, когда я стала причиной страшного
скандала, разразившегося в то время, как он рассказывал нам историю Адама и
Евы. Я спросила его: Батюшка, объясните мне, пожалуйста, одну непонятную
вещь... При сотворении света были только Адам и Ева, и никого больше,
правильно ведь?" — Это так, дитя мое". — У них были сыновья Каин
и Авель, это я знаю. Но как эти четверо могли иметь детей? Разве в то время
сыновья могли жениться на матерях, подобно тому как во времена фараонов
дочери выходили замуж за отцов?" Весь класс покатился со смеху. Наш смех был
настолько заразителен, что батюшка, вместо того чтобы ответить мне, начал
смеяться вместе с нами. Одна только классная дама не улыбнулась. Она пошла
за начальницей... У меня был такой повинный вид, что наказать меня было
просто невозможно, но с этого дня нам запретили задавать вопросы на уроках
Закона Божьего. Таинства, — объяснила начальница, — на то и
таинства, что не требуют объяснения".
Этот добрый батюшка не сердился на меня, и мы сделались большими друзьями.
Он часто поджидал меня в коридоре, гладил по щеке или брал за руку. Я
кокетничала, строила ему глазки. В день гимназического бала я повстречала
его в коридоре: Так что, Кузнецова, — сказал он, — вы будете
танцевать сегодня?.." — ...
Закладка в соц.сетях
