Жанр: Любовные романы
Летучие образы
...которые
разваливались через несколько недель хождения по лондонским улицам в поисках
работы. Сейчас у нее дюжина пар туфель от Россетти, платья от Валентино,
одежда от Ральфа Лоренса, и если бы она захотела носить мех, то могла бы
себе позволить купить его. У нее была своя квартира и то количество денег в
банке, которое она считала огромным. Куда бы она ни шла, ее всюду узнавали,
и она была блестящей моделью с ослепительным будущим. И что лучше всего, у
нее была любовь Маркуса. Правда заключалась в том, что, не будь Данаи
Лоренс, ничего бы этого у нее не было.
Расплатившись с таксистом, она проскользнула сквозь хлопающие двери,
торопясь миновать элегантно-скромное фойе, которое было больше, чем все
комнаты дома в Йоркшире, вместе взятые. Свежие цветы меняли каждые два дня —
огромные, великолепные букеты роз, гвоздик и лилий, а лифт, отделанный
светлым деревом, был по величине таким же, как ее спальня в Гартвейте.
Повернув ключ, она открыла дверь своей квартиры, красивой, белой квартиры.
Дом, который принадлежал только ей, где все было новым, ни к чему не
прикасались чужие руки. Она сама поддерживала чистоту и порядок, надев
джинсы и подвязав волосы шарфом, возясь с пылесосом, стирая пыль, моя
раковины и ванну, с особым удовольствием абсолютного владения. Сначала она,
правду сказать, боялась жить на двадцатом этаже — она думала, что никогда не
сможет привыкнуть к вертикальным зданиям Манхэттена, они возвращали старые
кошмары и страхи о Вейне Брейсуэлле, неустойчиво балансирующем на крыше, а
земля так далеко под ногами, но постепенно начала привыкать, и ей удалось
выбросить это из головы.
Сбросив изящные туфли, она, босая, прошла по мягкому белому ковру к телефону
и включила автоответчик. Но от Маркуса сообщений не было, и, перейдя в
спальню, она разделась и аккуратно развесила одежду. Стоя под резкими
струями душа, она почувствовала, как усталость покидает ее ноющее тело;
подняв голову, она подставила лицо воде, смочив волосы, смывая косметику и
лак для волос, и с ними — напряжение рабочего дня.
То, чего не понимал никто — это то, что она любила Данаю. Даная была ее
настоящим другом. Для Галы было настоящим шоком понять, что больше не
придется быть бедной и одинокой. А Даная, познавшая успех, была такой же
одинокой, как Гала в Лондоне. Все, для чего жила Даная, была работа, и все
вечера и шоу, которые посещала Даная, не могли заменить личной жизни. Когда
Даная ночью возвращалась в пустую квартиру, ее телефон звонил, чтобы
пригласить ее на открытие, или требовал ее присутствия и ее работ на
демонстрации моделей, но никто никогда не звонил, чтобы сказать:
Привет,
Даная!
, а потом посмеяться и посплетничать. Гала знала, что Броди Флитт
потихоньку ушел из жизни Данаи, и больше не звонил, потому что какой мужчина
захочет ждать случая, чтобы Даная вдруг изменила свое решение? А сейчас
такая же катастрофа произошла с Виком Ломбарди, и на этот раз рана была
очень глубока.
Она поможет Данае пережить это сложное время, как та помогла ей, клялась
Гала, выходя из-под душа и вытираясь насухо, потому что друзья для этого и
созданы. Если она сейчас откажется ехать с Данаей на съемки, то тогда этот
крепкий, высокий, неколебимый фасад может треснуть и Даная будет уничтожена.
Она просто надеялась, что Маркус поймет, вот и все.
ГЛАВА 29
Совершая привычный обход студий
Имиджис
, Джесси-Энн печально думала о том,
куда подевались радость и подъем. Дела шли прекрасно, слово
Имиджис
было
на устах всего города, несмотря на то что они, как на качелях, раскачивались
между черной и красной границей неплательщиков банка. Разве она не достигла
успеха во всем, чем пыталась заниматься? В своей работе моделью? В
Имиджисе
? В браке и материнстве? Чего еще, спрашивала она себя, может
желать женщина? Тогда почему не давало покоя это маленькое, беспокойное
сомнение? Почему, когда
Имиджис
нуждался в ней, она стала сомневаться, а
нужно ли ей ее детище?
Она скажет Каролине, что собирается меньше заниматься работой, решила она,
когда шла в свой офис. А потом постарается убедить Харрисона сделать то же
самое. Сейчас их разделяло огромное расстояние. Он был в Японии две недели,
и она скучала по нему, как сумасшедшая.
Дверь в ее кабинет была открыта, и Лоринда раскладывала огромное количество
бумаг на ее столе.
— Привет, Лоринда! — поздоровалась она. — Еще работа для
меня?
— Несколько счетов. Я бы хотела, чтобы вы отдали распоряжение, прежде
чем я оплачу их, — ответила Лоринда, отводя глаза от большого
коричневого конверта, который она только что положила на поднос с
корреспонденцией Джесси-Энн. Это был конверт с вырезками из газет, который
она перепаковала, чтобы Джесси-Энн не узнала его.
Сев в большое голубое кресло, Джесси-Энн взяла счета и на некоторых
проставляла свои инициалы, чтобы Лоринда знала, что их можно оплатить, а
некоторые откладывала, чтобы их просмотрела Каролина. Когда она возвращала
их Лоринде, она увидела большой коричневый конверт.
— Что это? — спросила она, улыбаясь. — Надеюсь, не счета?
— Не знаю, — пробормотала Лоринда, направляясь к двери, —
когда я вошла, конверт уже лежал... Хорошо, спасибо, Джесси-Энн.
Лоринда сегодня немного резка, — думала она, вскрывая большой
конверт, — и ужасно торопится. Может быть, мы слишком загружаем
девушку? Лучше потом переговорить об этом с Каролиной
. Насколько она
недолюбливала ее, настолько девушка хорошо делала свое дело, и ей не
хотелось ее терять. Огромное количество вырезок высыпалось из конверта, и
она решила, что это от еженедельной службы, которая присылала все, что
появлялось в прессе об
Имиджисе
. В замешательстве она смотрела на большое
фото Харрисона и Мерри, танцующих щека к щеке в Сан-Франциско, потом еще
одна фотография — смеющихся во время обеда в ресторане в Вашингтоне, и еще
одна — у элегантного бассейна в Палм-Бич во Флориде. Она недоверчиво
просмотрела подборку фотографий и колонки сплетен, задержавшись на
фотографии Мерри и Харрисона в Японии за традиционным обеденным столом. На
Мерри свободно задрапированное платье, она обнимала Харрисона за шею,
прижимаясь к нему щекой.
Поза была настолько интимна, что у Джесси-Энн не осталось сомнений, что
Мерри знала ее мужа так же хорошо, как и она сама, а может быть, и лучше...
Постоянно присутствующее чувство беспокойства, которое было раньше, выплыло
на поверхность и обрело черты паники. Итак, Рашель была права в конце
концов! И это послала Рашель? Могла ли Рашель быть такой жестокой, такой
мстительной? Рассыпав вырезки по столу, она с щемящим сердцем увидела
знакомый красный шрифт.
Тебе следует вымыть рот с мылом, — шептала она, читая записку. —
Ужасный, жестокий, безумный человек
. А потом реальность происходящего дошла
до нее, и рыдания ключом забили где-то в горле. Горючие слезы полились из
прекрасных голубых глаз, и она причитала:
— Боже, сделай так, чтобы все это оказалось неправдой, пожалуйста...
сделай, чтобы этого всего не было. — Но она знала, что это было, но
даже не хотелось думать об этом, потому что было слишком больно. Ей не
хотелось думать о Мерри — какая она хорошенькая, и очаровательная, и
насколько доступна. И не хотелось думать о том, что Харрисон и Мерри вместе
в Японии. Боль потерянной любви волной прокатилась по ней, и она смела
вырезки в корзинку для бумаги. Через мгновение она уже проходила через
голубые двери
Имиджиса
к такси, чтобы ехать домой. Домой? А был ли ее дом
настоящим домом? Она помнила пригородный дом в стиле ранчо, чудесное детство
— чистый дом, полный книг, журналов, пластинок, звонящий телефон, вкусные
запахи, доносящиеся из кухни, друзья, которые постоянно заходили. Он был
совсем обычный — маленький, потертый, веселый, настоящий дом...
Слезы заливали лицо, и она вытерла их уже намокшим платком, а такси
прокладывало себе дорогу сквозь потоки машин.
— Не расстраивайтесь так, Джесси-Энн, — сказал водитель, узнав
ее. — Вокруг всегда найдется полно мужчин! — Он узнал меня, думала
она.
Стоя в ожидании лифта, она с гневом думала:
Как Харрисон мог так со мной
поступить? Как он посмел? Думал ли он о счастье маленького Джона, когда,
чтобы побыть с Мерри Макколл, летел через континенты?
Дрожа от накопившейся
ярости, она влетела в квартиру и сразу же прошла в детскую на второй этаж,
нетерпеливо зовя няню.
Джон заканчивал ужин, счастливо запустив пальцы в красное желе, которое
стояло на подносе. Няня с удивлением смотрела на лицо Джесси-Энн со следами
слез.
— Упакуйте все, няня, — скомандовала Джесси-Энн, целуя Джона и
вытирая желе с его лица. — Мы уезжаем.
Няня с тревогой смотрела на нее: миссис Ройл выглядела очень расстроенной и
совсем не походила на себя... Что-то произошло, она поняла это.
— Но, миссис Ройл, мы уезжаем в отпуск?
— Не в отпуск, няня. Просто упакуйте все вещи Джона, его игрушки...
все. Мы уезжаем отсюда надолго.
Няня почти почувствовала, как бледнеет.
— Но, миссис Ройл, это слишком неожиданно. Я не смогу вот так, сразу,
все собрать. И разве нам не нужно подождать мистера Ройла и поговорить с
ним?
— Мы не будем говорить с мистером Ройлом.
— Мне необходимо время, — протестовала няня, зная, что
подтверждаются самые худшие опасения относительно молодой миссис Ройл.
Молодая женщина была слишком эксцентрична, металась и разрывалась между
домом, работой и маленьким Джоном. Нет, решила няня, в этом не было ничего
хорошего...
— Возьмите прислугу, чтобы они помогли вам, — сказала Джесси-Энн,
снимая трубку и набирая номер отеля.
— Но, мадам, я думаю, что нам все же стоит поговорить сначала с
мистером Ройлом. — Голос няни совсем затих, когда Джесси-Энн
выразительно взглянула на нее. — Или, по крайней мере, с миссис Рашель
Ройл...
— Через час мы уезжаем отсюда, няня. Будьте готовы, — сказала Джесси-
Энн.
Через полтора часа она и Джон с дюжиной чемоданов и огромным количеством
коробок с игрушками и недовольной няней переехали в лучшие апартаменты отеля
Карлайл
.
Джон возбужденно бегал из комнаты в комнату, раскрывая буфеты, шкафы, и
крутил кран биде в ванной до тех пор, пока струя не взлетела так высоко, что
чуть не достигла потолка. Няня выглядела несчастной, и чтобы успокоить свои
английские нервы, ей требовался чай. А Джесси-Энн заперлась в роскошной
безликой спальне и плакала.
Рашель Ройл обнаружила, что мир или ее маленькая часть этого мира всегда
вращался для нее. Ей не оставляло труда получать от людей то, что она
хотела, даже ее муж Морис отступал перед ее желаниями, хотя иногда
жаловался, что слишком потакает ей. И Харрисон, казалось, всегда следовал
курсу, выбранному ею для него, — хорошо учился в школе и колледже. Он
женился на дочери друзей семьи, на девушке, которую она выбрала бы сама, и
они родили сына, ее внука Маркуса. Она сделала все, чтобы облегчить ему этот
первый ужасный год после смерти Мишель, но, казалось, он предпочитал не
говорить о ее смерти. Харрисон пережил смерть жены так же, как и смерть
отца. Она поняла, что он просто спокойно принял это, как и известие, что ему
предстоит руководить семейным делом. В действительности она никогда не
спрашивала его, чем он хочет заниматься, — как ее единственному сыну
ему пришлось взять на себя обязанность управлять делами, и, конечно, он
доказал, что она была права, особенно первые годы после смерти Мишель, когда
он целиком посвятил себя работе, покупая компании и управляя другими
компаниями, увеличивая доход
Ройл
, пока не достиг уровня ведущих
корпораций Америки.
В самом деле, Харрисон был прекрасным сыном до тех пор, пока неожиданно не
поддался очарованию этой глупенькой молодой манекенщицы, чья единственная
заслуга была в том, что она подарила Рашели второго внука, наследника имени
Ройлов и их империи.
Когда няня позвонила, чтобы сообщить о переезде Джесси-Энн в гостиницу,
Рашель поняла, что пришло время конфронтации. Она будет действовать, пока
Харрисон ничего не узнал об этом.
— Миссис Рашель Ройл здесь, мадам, — сказала няня. Она говорила с
явным облегчением. Вероятно, сейчас все решится, думала она, и они смогут
вернуться в их замечательную квартиру. Совершенно неразумно забирать
мальчика из дома без ведома отца... Боже мой, нет. В Англии люди так не
поступают, во всяком случае, в тех семьях, которые она знала. Если даже
временами в семье возникают разногласия, об этом никто не знает... Жизнь
протекает гладко и спокойно, в гостиной и в детской, и она уверена, что в
спальне тоже было все в порядке.
Рашель! Встав с широкой желтой софы, где она дремала, восстанавливая силы
после всех бессонных ночей, Джесси-Энн мгновенно почувствовала себя
неопрятной и помятой рядом со своей свекровью в безупречном бежевом, с
отделкой цвета морской волны, костюме от Шанель.
— Не буду напрасно тратить слова и время, Джесси-Энн. Достаточно
сказать, что я здесь, чтобы забрать своего внука домой.
Лицо Джесси-Энн стало пепельно-серого цвета. Она недоверчиво спросила:
— Что вы сказали?
— Отель — не место для маленького ребенка. Раз ты решила, причем сама,
не думая еще о ком-либо, уехать, я предлагаю забрать Джонатана домой, к
отцу. И так как Харрисон настолько занят, я останусь и буду присматривать за
ним.
Глубоко вздохнув, Джесси-Энн старалась сдержать свой гнев.
— Как вы узнали, что я ушла от Харрисона? — требовательно спросила
она. — Я сама решила это только вчера. Я даже не говорила с ним.
— Точно. Ты просто взяла все в свои руки, ничего не обсудив. Ты разве
не считаешь, что следовало бы сначала переговорить с Харрисоном, прежде чем
увозить его сына?
Сняв перчатки, Рашель аккуратно положила их в сумочку, автоматически
поправив бриллиантовое кольцо с рубином.
— Слава Богу, что среди домашней прислуги есть люди, имеющие хоть
частицу здравого смысла, которые способны на разумные поступки, —
холодно объяснила она.
— Я поняла, — спокойно ответила Джесси-Энн. — Няня. Она
всегда была на вашей стороне, Рашель.
Стоя перед резным мраморным камином, Рашель бросила вызов Джесси-Энн —
осмелится ли та бороться с ней?
— Я скажу, чтобы няня упаковала вещи Джона и отвезла их вместе со мной
домой, — решительно сказала Рашель. — Конечно, ты понимаешь, Джесси-
Энн, что все, что я делаю, делаю в интересах этого мальчика. Ведь он — один
из Ройлов.
— Один из Ройлов! — воскликнула Джесси-Энн. — Вы — старая,
глупая, назойливая женщина! Только потому, что всю свою жизнь вы прожили,
как избалованная кошка, и вам во всем потакали и разрешали властвовать над
всеми, вам кажется, что вы имеете право забрать моего сына! И если вы
осмелитесь хотя бы попытаться, если вы хоть пальцем дотронетесь до Джона,
мои адвокаты, и полиция, и районный прокурор появятся здесь настолько
быстро, что вы будете думать, что же сразило вас! А это приобретет огласку,
и тогда вы будете спрашивать, что же сразило Ройлов? Я выступлю в новостях в
колонке светской хроники, чтобы рассказать, как вы пытались украсть моего
сына. Они будут караулить вас у парадного, дожидаясь момента, чтобы
сфотографировать вас, когда вы будете выходить из дома... Предупреждаю вас,
Рашель, держитесь от нас подальше. То, что произошло, произошло между
Харрисоном и мной. Это — наши жизни, и Джон — наш сын.
Джесси-Энн наступала, как воинственная валькирия, и Рашель попятилась к
двери.
— Не воображайте, что можете отнять моего внука, — угрожала
она, — потому что не сможете, и скоро в этом убедитесь.
Дрожа, Джесси-Энн наблюдала, как дверь за Рашелью закрылась.
Даже
сейчас, — думала Джесси-Энн, — эта женщина не хлопнула
дверью
. — Она направилась в комнату Джона, где, она знала, няня
слушала их разговор.
— Няня, упакуйте свои вещи и уезжайте. Вы уволены!
Не обращая внимания на возмущенный вздох, она все еще дрожащей рукой сняла
трубку. Она колебалась, думая, кому бы она могла позвонить, чтобы попросить
о помощи.
Конечно, — неожиданно с облегчением подумала она. —
Маркусу! Может, он знает, как обращаться с бабушкой
.
Каролина торопливо шагала по солнечной стороне Третьей авеню, потому что
неожиданно подул холодный ветер, и в осеннем воздухе почувствовалось дыхание
зимы. Не обращая внимания на проезжающие машины, она порывисто шла, опустив
голову, и хорошенькое озабоченное лицо пересекала морщинка тревоги.
Финансовое положение
Имиджиса
неожиданно оказалось настолько тяжелым, а
Джесси-Энн так поглощена проблемами личной жизни, что не с кем было обсудить
проблему сложившегося кризиса. Даная была где-то в Кицбюэле, или Гренландии,
или Вайоминге, делая новую серию фотографий Галы, но как бы там ни было,
мрачно думала Каролина, она ничем не смогла бы помочь. Даная парила в
небесах творчества и оставляла все деловые решения за ними. Ко всему
прочему, последние два дня не выходила на работу Лоринда... Она даже не
позвонила, чтобы сказать, когда появится, и Каролина думала, что она слишком
больна, чтобы добраться до таксофона. Забавно, но у Лоринды не было телефона
на крайний случай, такой, как этот.
Усмехнувшись, Каролина вступила на полосу движения, когда переключился свет
светофора, и ждала, пока проедет грузовик с овощами, который медленно
прокладывал себе путь, и не обращала внимание на судорожные сигналы и
громкие ругательства, посылаемые ей. Какого черта, пусть они подождут!
Она размышляла о том, сможет ли Джесси-Энн не счесть ее бесчувственной, если
она позвонит ей в отель, чтобы обрисовать финансовое положение
Имиджиса
? В
конце концов, Харрисон был главной фигурой в этой ситуации. Дело в том, что
счет Ройлов всегда выставлялся и оплачивался мгновенно, но теперь был
просрочен уже два месяца. И когда бы она ни звонила спросить об отсрочке,
она получала пространные объяснения. Это было не похоже на Харрисона, и в
конце концов, он был виновной стороной, поэтому не имел права вымещать свой
гнев на
Имиджисе
. Она до конца не верила, что он имеет к этому отношение,
и теперь, когда размышляла об этом, стала подозревать вездесущую Рашель Ройл
в том, что она использует свое влияние на бухгалтерский отдел. Эти старые
сотрудники работали еще при ее муже и очень хорошо относились к Рашели. И
все же, тревожно думала она, нельзя звонить Харрисону и говорить с ним об
этом. Джесси-Энн никогда не простила бы ее.
Келвин разговаривал по телефону в спальне.
— Привет! — поздоровалась Каролина, бросая кейс, в котором
покоились последние доказательства финансовой катастрофы
Имиджиса
. Затем
на стул полетели пиджак и сумочка. Сбросив туфли, она прошла в спальню,
ласково улыбнувшись Келвину, который, растянувшись на кровати, мягко
мурлыкал в трубку.
— Ладно, дорогая, мне надо идти, — сказал он, когда Каролина
направилась в гостиную, наклоняясь, чтобы взять кота, который с мяуканьем
шел за ней.
— Сластена, — прошептала она в его теплый серый мех. — Тебе
от меня нужна только еда...
— Привет, малыш! — Келвин обнял ее, целуя в волосы, и кот,
испугавшись, мгновенно подняв уши и выпустив коготки, спрыгнул с ее рук.
— О! — воскликнула она, вытягивая руку и рассматривая царапину и
выступившую кровь. — Ты испугал его, Келвин!
— Извини... Давай продезинфицируем. — Он быстро провел ее в ванную
комнату, и в шкафу среди прочих медикаментов нашел антисептик и замазал
царапину.
Каролина наблюдала за ним, раздумывая, кого это он только что по телефону
назвал милой?
— Все в порядке, Кортни, ты будешь жить. А как насчет бутылки
шампанского? Ты выглядишь так, что тебе следует выпить. Что произошло? В
Имиджисе
обвалилась крыша?
— Можно сказать, что да, или, по крайней мере, я думаю, это скоро
произойдет, — вздохнула Каролина.
Наклонив голову набок, Келвин рассматривал ее печальное лицо.
— Я могу чем-нибудь помочь?
— Нет. Спасибо. Но шампанское — это великолепно. — Вернувшись в
гостиную, она устроилась на софе, поджав под себя ноги и уютно подперев
подбородок рукой.
— Шампанское сейчас будет, дорогая, — сказал Келвин, направляясь в
кухню.
Резко зазвонил телефон, и она раздраженно посмотрела на него. Ни с кем, ни с
кем ей не хотелось говорить по телефону, Кроме Джесси-Энн, конечно.
— Алло!
— Здравствуйте, можно Келвина?
Голос был женский, не знакомый Каролине.
— Это тебя, — сказала она, бросив трубку на софу. Келвин лениво
вернулся в комнату, взял трубку и сел в огромное кресло у окна.
— Да, — сказал он, а потом: — Это опять ты! Дорогая, разве я не
просил тебя не звонить? Да, я знаю... Конечно, я тоже...
Повесив телефон на плечо, он встал и ходил, измеряя пространство между
ковром и окном.
Каролина наблюдала за его смуглыми босыми ногами, которые шлепали взад и
вперед, и уже не притворялась, что не слушает. Чутье подсказало ей, что этот
разговор касается и ее, и неожиданно ее надежный мир дрогнул.
— Конечно, да, дорогая, — говорил Келвин, — но ты знаешь, как
обстоят дела... Ну, давай же не будем так... Да, я тоже. Извини, дорогая, ты
не обижаешься? Конечно, в любое время. Пока.
Бросив трубку в углубление телефонного аппарата, он отправился на кухню.
Ощущение тисков внизу живота превратилось в боль. Может, она просто глупа и
надеялась, что все-таки ошибалась, но для нее разговор звучал так, словно
Келвин разговаривал с кем-то, кого он очень хорошо знал. Очень близко было
бы правильным словом, чтобы охарактеризовать интонацию.
О Боже!
думала
она, крепко прижав руку к животу, она надеялась, что ошибалась...
— Иди сюда, дорогая, — позвал Келвин, выходя из кухни с
наполненными бокалами. — Шампанское — самое лучшее средство, чтобы
взбодрить тебя и всех уставших от работы людей.
— Чашка чая тоже известна тем, что творит чудеса, — отстраненно
ответила она, избегая соблазна задать вопросы, которые дрожали у нее на
губах.
— Итак, что нового в
Имиджисе
?
Он даже не собирался ничего говорить об этих двух телефонных звонках, он вел
себя так, будто их просто не было. Каролина молча смотрела в свой бокал.
— Эй, Кортни, не может же все быть так плохо, — сказал он, беря ее
руку и сжимая. — Нет ничего, что нельзя было бы поправить!
— Похоже, что у меня больше проблем на сегодня, чем я считала, —
взорвалась она неожиданно. — Кого, интересно, ты называл
дорогая
по
телефону, Келвин Дженсен?
Он с минуту пристально смотрел на нее, не отвечая, потом сказал:
— Кортни, это совсем не относится к тебе.
— О, а почему не относится ко мне? Разве я не живу здесь с тобой?
Кортни и Келвин — счастливый дуэт? Тогда кто же
дорогая
?
— Она не имеет для меня никакого значения, Кортни. Просто девушка,
которую я знаю... знал...
— Тогда, в прошлом? — Луч надежды засветился в ее глазах, но
Келвин колебался.
Это смешно, думала она, что изо всех качеств, которые она ценила в Келвине,
больше всего ей нравилась его прямота и откровенность. Келвин всегда говорил
то, что думал...
— Слушай, дорогая, зачем мы начинаем все это? — наконец-то сказал
он. — Я же сказал тебе, что она ничего для меня не значит.
— Ничего? Как это может быть — ничего? Она сегодня уже дважды звонила
тебе! Может, она хочет приехать и остаться, как это делают старые
друзья? — Каролина смотрела на него, кусая губы, чтобы не расплакаться.
Неожиданно ей захотелось очутиться где-нибудь в другом месте, где угодно,
только не здесь, говорить эти слова мужчине, которого она любила...
— Кортни, послушай, она никто, просто девушка, модель... Она была на
съемках
Викинга
в Швеции...
— В Швеции? Но съемки
Викинга
были всего
...Закладка в соц.сетях
