Жанр: Любовные романы
Достояние леди
...нтов, оставит под залог
новую выходную рубашку мужа, а он ей:
Дать-то дам, но чтобы в пятницу к
утру деньги вернула!
Попробуй не верни — останется бедолага-муж без
выходного наряда. Ладно, Мисси, тебе уже пора... Иди с Богом.
Мисси устремилась домой. Виктор еще издали узнал ее и радостно завилял
хвостом. Азали лежала, свернувшись клубочком возле бабушки, и крепко спала.
Вздохнув с облегчением, Мисси вылила молоко в кастрюлю, опустила туда
палочку корицы и зажгла газовую горелку, вспоминая время, когда Софья каждый
вечер угощала ее этим дивным напитком.
Подкравшись на цыпочках к постели, Мисси увидела, что рука спящей Азали
лежит на плече Софьи. Мисси улыбнулась. Но, посмотрев на саму княгиню, она
вздрогнула от ужаса: Софья лежала, закрыв глаза, благородное лицо было
спокойно и безмятежно. Но губы — губы были совершенно синие. Мисси
дотронулась до руки старой княгини — она была холодная, как лед.
— Нет! — в ужасе прошептала девушка. — Нет! Не может быть!
Увы, то, чего так боялась Мисси О'Брайен, произошло. Княгиня Софья Иванова,
лежавшая на кровати в объятиях своей любящей внучки, была мертва.
ГЛАВА 12
Роза Перельман, соседка снизу, послала свою старшую дочь, девятилетнюю Соню,
на Хестер-стрит за доктором. Двум младшим дочерям она велела присмотреть за
Азали, а сама осталась сидеть с Мисси. Новость о кончине Софьи облетела всю
округу, и вскоре скромная комнатушка наполнилась соседками — они старались
помочь, чем возможно: несли еду, питье, предлагали свою помощь. Вскоре
стараниями этих добрых женщин покойница была обмыта и переодета в чистое
белье—только тогда Мисси поняла, что без их помощи она никогда бы не
справилась с этим делом. Она вложила в руку почившей резной крест из
слоновой кости и, кажется, впервые в жизни заметила, какой тонкой и хрупкой
была княгиня Софья — женщина, казавшаяся всем такой величественной.
Впервые Мисси увидела Софью, когда та направлялась на торжественный прием в
императорский дворец. На ней было роскошное платье из золотой парчи с
длинным темно-синим шлейфом, отороченным горностаем. На княгине были
бриллиантовое ожерелье, серьги и диадема. В руках — изящный веер из
страусовых перьев. Теперь Софья лежала на смертном одре — ей не нужны были
уже драгоценности и парча. Чистое белье — вот и все, в чем нуждалась сейчас
княгиня.
— Мы сделали все, что могли, — сказала Роза Перельман. —
Теперь, Мисси, тебе надо пойти в похоронное бюро.
— Как вы сказали? — переспросила Мисси.
— В похоронное бюро, — повторила Роза. — Надо договориться о
гробе и похоронах.
До сих пор Мисси не задумывалась о том, что надо покупать гроб и искать
место на кладбище. Боже! Сколько же это могло стоить?! Мисси знала: она
обязана похоронить княгиню Софью, как подобает, сколько бы это ни стоило.
Вся проблема заключалась в том, что денег у нее не было.
Казалось, Роза прочитала ее мысли.
— Если у тебя нет денег, — сказала она, — обратись в
благотворительный союз. Ее похоронят в простом сосновом гробу. Поверь, в
этом нет ничего позорного.
Мисси беспомощно посмотрела на отца Фини — католического священника из
располагавшейся неподалеку церкви Спасителя. Софья боялась ходить в русскую
церковь Святого Георгия на Седьмой Ист-стрит и посещала этот храм. Отец Фини
знал княгиню и относился к ней с большим уважением.
— Да-да, — сказал священник, с сочувствием погладив Мисси по
плечу. — Она совершенно права. Так и надо поступить. Что же касается
отпевания, то даю слово: я сделаю все, как положено. Мы воздадим все почести
этой женщине и помолимся за нее. Сначала отслужим заупокойную мессу, а потом
отвезем на
землю горшечника
...
— На
землю горшечника
? — с удивлением переспросила Мисси.
Женщины с пониманием переглянулись. Конечно, эта девочка еще мало что понимала в жизни и в смерти...
— Это братская могила для бедняков, дочь моя, — пояснил отец
Фини. — Не расстраивайся, перед Богом все равны — богач и бедняк,
погребенный в царской усыпальнице и похороненный в простом рву. Душа Софьи
на небе и предстоит Господу. Поверь мне: ей уже неважно, где найдет покой
это бренное тело...
Мисси бросилась на колени у постели княгини. Господи! Они хотят похоронить
вдовствующую княгиню Софью Иванову в могиле для бедняков!
— Нет! — закричала Мисси. — Нет! Только не это! Вы ничего не
понимаете! Ее нужно похоронить в отдельной могиле, и за упокой ее души нужно
отслужить торжественную мессу! Я найду деньги — чего бы мне это ни стоило!
Женщины покачали головой и, переговариваясь вполголоса, вышли из комнаты,
оставив Мисси наедине со священником.
— Не принимай все это так близко к сердцу, дочь моя, — сказал отец
Фини. — Ты еще сама почти ребенок, а у тебя на руках — малолетняя дочь.
Ты должна воспитать ее. Почему ты не хочешь понять: простой гроб и братская
могила — отнюдь не позор? Хочешь, я сам схожу в благотворительную контору и
обо всем договорюсь?
— Нет, нет... — рыдала Мисси. — Никогда, никогда, никогда...
Отец Фини глубоко вздохнул и опустился на колени рядом с Мисси — он начал
молиться за упокой души рабы Божией Софьи. Прочитав положенную молитву, он
поднялся на ноги и сказал:
— Я приду завтра утром, узнаю, что удалось сделать. Помни, дочь моя,
что двери церкви всегда открыты для тебя. Если ты нуждаешься в утешении —
приходи к нам. Самое главное, не забывай, что жизнь человеческой души не
ограничивается днями, проведенными на этой земле. За гробом — жизнь вечная.
Я буду постоянно поминать в своих молитвах душу усопшей. Если можешь, молись
и ты.
Мисси долго еще простояла на коленях. Роза Перельман вызвалась присмотреть
за Азали, и ничто не мешало ей побыть возле Софьи. Мисси оплакивала кончину
близкого человека, но к скорби по усопшей присоединялось еще одно чувство:
чувство беспокойства и тревоги. Мисси думала, где раздобыть деньги на
похороны. У нее был один выход...
Салун был ярко освещен. У стойки бара толпились подгулявшие посетители, за
столиками гордо восседали проститутки, по углам ютились бедно одетые люди,
пытавшиеся утопить в стакане дешевого портвейна свои житейские проблемы...
Кто-то наигрывал на пианино популярные мотивчики, голубоватый дым сигарет
устремлялся вверх, к круглым абажурам газовых ламп, напоминая утренний туман
у берегов Ирландии.
О'Хара стоял у стойки и проворно наливал виски в стаканы, а пиво — в кружки.
Какая-то молодая женщина приносила ему пустые кружки и забирала подносы с
полными. У Мисси в груди екнуло: О'Хара не стал ждать, он нашел себе другую
работницу.
Завернувшись в платок, Мисси протиснулась сквозь шумную толпу к стойке:
— О'Хара, — прошептала она, наклоняясь к ирландцу. — Мне надо
с вами поговорить.
Шемас с пониманием кивнул, велел новой работнице заменить его у стойки, а
сам жестом позвал Мисси в комнату, расположенную за питейным залом.
Мисси нервно ходила взад и вперед по толстому персидскому ковру: впервые за
время работы у О'Хары она оказалась в его комнатах. В комнате человека,
которого, на самом деле, почти не знала. Потемневшая от времени мебель была,
судя по всему, привезена из Ирландии. На стенах висели старые фотографии в
золоченых рамках. По обеим сторонам камина стояли два массивных стула с
сиденьями из конского волоса, а на спинки наброшены кружевные салфетки.
Возле самого камина находилось металлическое ведерко с углем и высокая ваза
с длинными лучинами, с помощью которых О'Хара зажигал свои сигары. Мисси
подумала, что, наверное, так или примерно так выглядел дом родителей О'Хары
в Ирландии.
О'Хара задвинул тяжелую занавеску из красного бархата, отделявшую комнату от
бара. В два шага он пересек помещение и, сжав руки Мисси своими огромными
ручищами, сказал:
— Мисси, прими мои самые искренние соболезнования. Что я могу для тебя
сделать? Что сказать тебе в утешение? Да... покойнице было много лет, за
плечами у нее — долгая жизнь... Теперь тебе придется взвалить все на свои
плечи. Ты отвечаешь не только за себя, но и за малышку... — О'Хара
немного помолчал, потом глубоко вздохнул и проговорил: — Я обо всем подумал,
Мисси. Я смогу позаботиться о вас обеих. У меня достаточно денег, чтобы вас
обеспечить. Вы будете жить в хорошем доме. И потом, если действительно будет
введен сухой закон, найду способы еще заработать. У меня все устроено. Ты и
не представляешь, Мисси, какие деньги можно заработать, торгуя спиртным при
сухом законе. Будь уверена, мне много достанется. Что скажешь?
Мисси в недоумении уставилась на Шемаса:
— Но это же невозможно! — воскликнула она. — Я не могу
поселиться у вас! Что подумают люди?
— А что они могут подумать? Они подумают, что ты моя жена. Я прошу
твоей руки, Мисси.
— Моей руки? — Мисси не верила своим ушам. О'Хара переступил с
ноги на ногу и вдруг опустился на одно колено перед остолбеневшей девушкой.
Его щеки горели.
— Клянусь тебе, Мисси, — проговорил он, — ни одной женщине,
кроме покойной матушки, я не говорил этих слов. Мисси, я люблю тебя. Ты
самая хорошая на свете. Я всю жизнь мечтал именно о такой жене. Умоляю тебя,
выходи за меня замуж.
У Мисси закружилась голова: все это походило на кошмарный сон. Она почти не
знала этого мужчину, а он вообще ничего не знал о ней. Не знал, что перед
ним англичанка из хорошей семьи, дочь профессора Маркуса Октавиуса Байрона;
не знал, что она была страстно влюблена в другого, которого уже давно не
было в живых и забыть которого она никак не могла. О'Хара не знал Верити
Байрон! Он знал нищенку, подрядившуюся мыть стаканы в его питейном
заведении, исхудавшую девчонку, с благодарностью принимавшую от него подарки
в виде тарелки еды; вдову, оставшуюся с четырехлетней девочкой на руках.
Впрочем, едва ли он верил, что Мисси когда-нибудь была замужем.
А что она знала об этом человеке? Что это крепкий, мужественный ирландец,
железной рукой наводящий порядок в своей распивочной. И всего-то? Конечно, у
Мисси не возникало сомнений, что Шемус О'Хара — порядочный человек. И вот
сейчас этот человек делал ей предложение... Стоило ей согласиться — и
денежные проблемы отпали бы сами собой. У Азали появился бы дом и отец, а в
жизни самой Мисси — человек, на которого можно опереться. Да, ей так не
хватало этого... Мисси закрыла глаза и тотчас же увидела лицо князя Михаила:
его добрые, проницательные серые глаза смотрели прямо ей в душу, и Мисси
поняла, что все, о чем она сейчас позволила себе помечтать — иллюзия и
самообман. У Азали никогда не будет другого отца, а у нее самой никогда не
будет другого любимого...
О'Хара поднялся с колен.
— По твоему лицу я вижу, что сделал тебе больно, — проговорил
он. — Наверное, сейчас не время говорить о свадьбе, извини. Я не
тороплю тебя, Мисси. Подумай хорошенько. Может, через несколько дней мы
сможем поговорить об этом еще раз. А теперь давай о другом: тебе нужны
деньги?
Мисси не знала, что ответить. После того, как Шемас сделал ей предложение,
она не имела права просить у него в долг. Это могло быть воспринято неверно.
— Я... я просто хотела узнать, что с моей работой, — проговорила
она. — Я могу еще рассчитывать на это место?
— Конечно, Мисси, — отвечал О'Хара. — Это место всегда за
тобой.
Он крепко сжал ее маленькую ручку, потом отдернул бархатную занавеску, и
Мисси, кивнув на прощание, проскользнула сквозь прокуренный салун на Деланси-
стрит. Она так и не нашла ответ на мучивший ее вопрос — где найти денег на
похороны.
На углу Орчард-стрит и Ривингтон-стрит Мисси остановилась возле освещенной
витрины. В глубине, на полках, были разложены самые разнообразные товары с
прикрепленными к ним розовыми ярлычками. Она внимательно вгляделась и
заметила за медной решеткой человека. В памяти всплыли слова О'Хары:
Зев
Абрамски, ростовщик. Он весь квартал в страхе держит. Попробуй не верни ему
в срок двадцать центов — останешься без выходного наряда
.
Мисси в нерешительности постояла возле витрины, а потом стремглав бросилась
к своему дому. Там, под кроватью, на которой лежала покойная княгиня, был
спрятан чемодан с последними сокровищами семьи Ивановых.
Зева Абрамски трудно было назвать человеком нелюдимым, однако по воле
обстоятельств он был очень одинок. Двадцать пять лет от роду, бледный,
худой, небольшого роста, густые черные волосы зачесаны назад. У него были
большие грустные глаза и тонкие пальцы музыканта. Казалось, одной из главных
его забот была чистота — два раза в неделю он ходил в общественные бани и
ежедневно менял рубашки, относя их стирать в китайскую прачечную на Мотт-
стрит, владелица которой частенько обращалась к его услугам, занимая деньги
на азартные игры. Даже в самую жаркую погоду Зев не снимал строгий синий
галстук — ему казалось, что таким образом он устанавливает невидимый барьер
между собой и теми жалкими оборванцами, которые приходили в его контору
занять денег.
Он жил один в двух небольших комнатках, примыкавших к ломбарду. Всю
обстановку их составляла мебель, сданная когда-то под залог, но так и не
выкупленная бедными клиентами. Единственной вещью, на которую позволил себе
раскошелиться сам Зев, было старинное пианино... Он нашел его в комиссионном
магазинчике на Гранд-авеню и аккуратно, на протяжении четырех лет, ежедневно
вносил деньги — Абрамски решил, что купить в рассрочку будет гораздо
выгоднее. Он сам выучился играть и, хотя стать виртуозом ему было не
суждено, он все равно любил музицировать... Музыка и книги (они разложены
повсюду: на полу, на стульях, на столах) — вот и все, что скрашивало
Зеву часы одиночества, когда каждый день, кроме субботы, в половине десятого
вечера он менял табличку
открыто
на
закрыто
и удалялся в свои
внутренние покои
.
Из двадцати пяти лет своей жизни Зев Абрамски провел тринадцать в этом самом
месте — на углу Ривингтон— и Орчард-стрит. Его знала вся округа — почти все
соседи рано или поздно становились его клиентами — но среди этих людей у
него не было ни одного друга. Зев пытался убедить себя в том, что причиной
этому — особенности его профессии, профессии ростовщика, столь презираемой в
народе. Но в глубине души он понимал, что дело отнюдь не в этом — Абрамски
боялся дружить.
Каждый вечер, кроме пятницы, когда он ходил в синагогу, Зев отправлялся
ужинать в ресторан Ратнера, где с удивительным постоянством заказывал порцию
ячменного супа с грибами и
кашу варнишкес
— пшенную кашу с лапшой. Потом
он возвращался, запирал дверь ломбарда, садился за пианино и предавался
мечтам. Мечты всегда начинались с воспоминаний о детстве, о семье. Иногда,
когда у Зева было хорошее настроение, он думал о том, каким счастливым мог
он стать, но чаще он просто вспоминал.
В памяти Зева вставали картины детства, проведенные в маленьком еврейском
местечке на Украине. Он вспоминал, с каким наслаждением бегал купаться на
речку, как ходил в лес за грибами. Зимой выпадало много снега, иногда ударял
сильный мороз, и речка замерзала. Маленький Зев хорошо помнил, как трудно
было не поскользнуться, переходя речку по льду. Абрамски перебирал клавиши,
а перед глазами стояла одна и та же картина: занесенное снегом местечко,
замерзшая река, отец, ласково улыбавшийся в густую бороду, и он сам — в
ватнике и теплой меховой шапке-ушанке. Он вспоминал мать — добрую, вечно
усталую женщину... Она часто брала с собой Зева, когда ходила в соседние
лавочки за покупками.
Зев вспоминал, как мать укладывала его спать в деревянную детскую кроватку,
стоявшую возле самой печки.
Он слышал сквозь сон шум швейной машинки отца, а наутро, едва открыв глаза,
замечал висевшую на спинке стула новую одежду. Он вспоминал зловонный запах,
доносившийся из расположенной во дворе уборной, и запах ученических
тетрадок, всегда вызывавший воспоминания о школе. Он вспоминал, как дрались
мальчишки на переменках, как поглядывали на них одноклассницы — тихие
еврейские девочки с косичками.
Он помнил, как однажды отец повез его из местечка в близлежащий городок.
Отец зашел в какую-то контору, оставив Зева на улице. Тотчас его окружили
местные русские мальчишки, и он инстинктивно почувствовал страх. Мальчишки
сорвали с него ермолку и начали пинать ее ногами, словно это был мяч, а
маленький Зев молча стоял в стороне, в ужасе глядя на них. Тогда он не мог
понять умом, в чем же дело, но интуиция подсказывала: ты здесь чужой.
Он помнил запах восковых свечей, горевших в изящных серебряных подсвечниках,
доставшихся матери по наследству от ее прабабушки, ощущал запахи субботней
трапезы — куриный бульон и фаршированная рыба.
Комната Зева наполнилась звуками страстных, мощных аккордов. В памяти
всплыло то чувство страха, которое он ощутил в ту далекую, страшную ночь.
Стук в дверь посреди ночи, сосредоточенный шепот в прихожей: к отцу пришли
его братья. Зев толком ничего не понял, но доносившиеся обрывки речи
испугали его:
— Синагогу сожгли дотла... Погромы... Грабеж... Черносотенцы...
Убийства... Насилие... Они кричат
Бей жидов!
...
Зеву было семь лет. На всю жизнь он запомнил, как под покровом ночи
пробирались они на вокзал в Жмеринке — мать крепко прижимала к груди
завернутые в скатерть подсвечники. Добрые люди помогли сесть на поезд,
спрятали от рыскавших по вагонам погромщиков. Мать все время гладила по
голове маленького Зева, а отец монотонно читал вполголоса молитву.
В памяти встала другая картина: большой город, дядюшка с густой курчавой
бородой.
Никуда не выходи из дома, а то...
Зев не мог понять, чем грозило
ему непослушание, и в недоумении смотрел, как отец остриг себе и ему пейсы —
Так спокойнее
, — объяснил он.
Он помнил, как по субботам в доме дядюшки собирались какие-то люди в темных
лапсердаках, как читались вслух знакомые, но еще не понятные молитвы. Те же
запахи еды, те же испуганные глаза и озабоченный шепот.
Огромный, высотой с трехэтажный дом, корабль напоминал Зеву библейского
кита, проглотившего пророка Иону... Корабль принял в свое бездонное чрево
сотни эмигрантов — мальчик еще плохо понимал в те годы, что такое
эмигрант
. Им не разрешали выходить на палубу, и за все время путешествия
Зев ни разу не увидел моря. Они сидели в трюмах, тесно прижавшись друг к
другу, кляня тяжелую судьбу, страдая от голода, духоты и морской болезни.
Несколько раз корабль попадал в шторм, и разбушевавшаяся стихия качала и
крутила его, как жалкую щепку. Люди, сгрудившиеся в трюме, в ужасе пытались
схватиться за борта, за обшивку... Женщины рыдали, дети кричали, некоторые
мужчины молились. И все эти звуки заглушались ревом океана.
Через несколько дней отец заболел. Зев хорошо помнил, как этот некогда
веселый и жизнерадостный человек тихо лежал на той самой голубой скатерти, в
которую мать заворачивала свои бесценные подсвечники. Его лицо было искажено
гримасой страдания. Болезнь называлась странным и непонятным словом —
дизентерия
. Это страшное слово было на устах у всех пассажиров. Вскоре в
трюме появилось еще несколько больных. Никто уже не следил за чистотой и
порядком. Все ждали смерти.
Первой скончалась мать. Зев видел, как вдруг исчезло с ее лица выражение
страдания, появилась умиротворенность. Сначала мальчик обрадовался, что
матери стало лучше, он взял ее за руку и тут почувствовал, что она начинает
остывать и коченеть.
— Мама умерла! — в ужасе закричал Зев, но никто из окружающих не
обратил внимания на этот вопль. В трюме корабля было так много умерших — чьих-
то отцов, матерей, детей.
Отец скончался несколько часов спустя. Зев покрыл тела родителей той самой
синей скатертью, все время разговаривая с ними, как будто они были живые. Но
через некоторое время его нервы не выдержали: он зарыдал и в изнеможении
бросился на пол трюма.
На следующий день рано утром люк, ведущий в трюм, раскрылся, и в проеме
показалась голова капитана. Он приказал всем оставшимся в живых пассажирам
подняться на палубу. Зев задрожал от страха — он остался совсем один и не
знал даже толком, куда они плывут. Но капитан решительным тоном повторил
свой приказ. Зев в последний раз поцеловал мать и отца, засунул в карманы
серебряные подсвечники и стал подниматься вверх по трапу вслед за остальными
пассажирами.
В лицо ему подул свежий морской бриз. Зев осмотрелся и увидел, что корабль
плывет по широкой реке, по берегам которой стоят высокие серые здания. Ни
разу в жизни не доводилось Зеву видеть такие высокие дома. Что дальше?
Мальчик наблюдал, что будет с его спутниками. Матросы грубо подталкивали их
к трапу с корабля. На берегу эмигрантов встречали мрачные, неприветливые
люди в фуражках. Они напоминали Зеву русских городовых. С дрожью в коленках
мальчик подошел к этим людям, и они повели его в какое-то темное, душное
помещение... Там собралось уже немало народу. Зев слушал, что они отвечают
на вопросы пограничников, прекрасно понимая, что ему нечего сказать. У него
больше не было родителей, никто не мог поручиться за него, в кармане его не
было ни гроша. У него вообще ничего не было. Конечно, они не пустят его в
эту страну — отправят обратно, на корабль, на верную смерть...
К пограничнику, сидевшему за столом, подошла большая еврейская семья.
Сколько у них было детей? Пять? Л может, семь? Малыши кричали, дрались,
постоянно дергали за юбку уставшую мать.
— Если у вас нет здесь родственников, — проговорил пограничник,
глядя на отца семейства, — мы будем вынуждены отправить вас на остров
Эллис, а потом — выслать из страны.
Зев замер, ожидая, что ответит этот человек.
— У нас есть родственники, — важно произнес отец семейства. —
Вот документы.
Судя по всему, у офицера не было никакого желания внимательно изучать эти
бумаги — ему вообще было довольно противно разговаривать с этими грязными,
давно не мытыми людьми. Он пробежал глазами документы и вернул владельцу.
Зеву не составило большого труда проскользнуть мимо пограничного поста,
пристроившись к большой семье — кому охота считать чумазых ребятишек?
В зале морского порта было много народу: одни плакали, другие смеялись. Кто-
то встречал вновь прибывших... Но Зева никто не ждал в этом городе. Никто
даже не обратил внимания на семилетнего мальчика, опрометью бежавшего через
огромный зал, испуганно оглядывавшегося, нет ли погони. Вдруг пограничники
заметили свою ошибку? Вдруг его вернут обратно на этот страшный корабль,
унесший жизни матери и отца? Он выбежал на улицу и остановился в
нерешительности. Все было незнакомо в этом городе: большие, мрачные дома,
странные звуки, странные запахи. Потом он посмотрел вниз, на свои ноги,
обутые в новые кожаные ботинки — подарок дядюшки из того большого русского
города. Кажется, только в этот момент он понял, что произошло: он стоял на
американской земле.
Обычно в этот миг Зев с силой захлопывал крышку пианино, вставал с табурета
и начинал ходить взад и вперед по комнате. Ему не хотелось вспоминать, что
было дальше. А что, собственно, было? Семилетний сирота, сын еврейских
родителей, бежавших из царской России, оказался в незнакомой стране. Он не
понимал даже, о чем говорят люди на улицах. Как бы то ни было, Зев гнал от
себя воспоминания, хватал в руки первую попавшуюся книгу и начинал судорожно
листать страницы. Он погружался в историю чьей-нибудь жизни, и это помогало
хотя бы на время забыть свою собственную.
Со своими клиентами Зев Абрамски был всегда вежлив и внимателен. Вся округа
знала его как честного и порядочного человека. Естественно, как и все другие
ростовщики, он старался оценить принесенную под залог вещь как можно ниже,
но, в отличие от своих коллег, брал совсем небольшие проценты и никогда не
торопил клиентов с возвратом денег. Часто пятидневный срок растягивался на
несколько недель и даже месяцев, а Зев все терпел и терпел, надеясь, что
залезший в долги бедняк найдет-таки необходимые деньги, чтобы выкупить
сданную под залог вещь. Ведь часто эти вещи были единственным воспоминанием
о какой-то другой жизни, возможно даже, о других странах, о родителях, о
братьях и сестрах. Зев слишком хорошо понимал, что значит для человека
расстаться с такой реликвией... Зев Абрамски редко улыбался, но жители
окрестных улиц довер
...Закладка в соц.сетях
