Жанр: Мемуары
Моя жизнь
...м анархия и без того затрудняла правильную военную работу.
Оппозиция Ворошилова, за спиною которого стоял по-прежнему Сталин, делала
эту работу совершенно невозможной.
10 января 1919 г. я передаю тогдашнему председателю ЦИК Свердлову со
станции Грязи: "Заявляю в категорической форме, что царицынская линия,
приведшая к полному распаду царицынской армии, на Украине допущена быть не
может... Линия Сталина, Ворошилова и К° означает гибель всего дела.
Троцкий".
Ленин и Свердлов, наблюдающие работу "царицынцев" издали, пытаются еще
достигнуть компромисса. Их телеграммы у меня, к сожалению, нет. Я отвечаю
Ленину 11 января: "Компромисс, конечно, нужен, но не гнилой. По существу
дела, в Харькове собрались все царицынцы... Я считаю покровительство Сталина
царицынскому течению опаснейшей язвой, хуже всякой измены и предательства
военных специалистов... Троцкий".
"Компромисс нужен, но не гнилой". Через четыре года Ленин почти дословно
вернул мне эту фразу по поводу того же Сталина. Это было перед XII съездом
партии. Ленин готовил разгром сталинской группы. Нападение он открывал по
линии национального вопроса. Когда я предложил компромисс, Ленин ответил:
"Сталин заключит гнилой компромисс, а потом обманет".
В письме в Центральный Комитет в марте 1919 г. я возражал Зиновьеву,
который двусмысленно заигрывал с военной оппозицией: "Я не стану заниматься
индивидуальными психологическими расследованиями, - писал я, - насчет того,
к какой из групп военной оппозиции должен быть причислен Ворошилов, но
отмечу, что единственное, что могу себе поставить в вину по отношению к
нему, это слишком долгие, именно двух- или трехмесячные попытки действовать
путем переговоров, увещаний, личных комбинаций там, где в интересах дела
нужно было твердое организационное решение. Ибо, в конце концов, задача по
отношению к 10-й армии состояла не в том, чтобы переубедить Ворошилова, а в
том, чтобы в кратчайший срок добиться военных успехов".
30 мая из Харькова поступает к Ленину настойчивое требование образования
особой украинской группы войск под командованием Ворошилова. Ленин по
прямому проводу передает запрос мне на станцию Кантемировка, 1 июня я
отвечаю Ленину: "Домогательства некоторых украинцев объединить вторую армию,
тринадцатую и восьмую в руках Ворошилова совершенно несостоятельны. Нам
нужно не донецкое оперативное единство, а общее единство против Деникина...
Идея военной и продовольственной диктатуры Ворошилова (на Украине) есть
результат донецкой самостийности, направленной против Киева (т.е.
украинского правительства) и Южфронта... Не сомневаюсь, что осуществление
этого плана только усилило бы хаос и окончательно убило бы оперативное
руководство. Прошу потребовать, чтобы Ворошилов и Межлаук выполняли вполне
реальную задачу, которая им поставлена. Троцкий".
1 июня Ленин телеграфирует Ворошилову: "Надо во что бы то ни стало
немедленно прекратить митингование, переведя всю и всякую работу на военное
положение, бросить всякое прожектерство об особых группах и тому подобных
попытках прикрытым образом восстановить Украинский фронт... Ленин".
Убедившись на опыте, как трудно справиться с недисциплинированными
самостийниками, Ленин в тот же день собирает заседание Политбюро и проводит
следующее решение, которое немедленно посылается Ворошилову и другим
заинтересованным: "Политбюро Цека собралось первого июня и, вполне
соглашаясь с Троцким, решительно отвергает план украинцев создавать особое
донецкое единство. Мы требуем, чтобы Ворошилов и Межлаук выполняли свою
непосредственную работу... или послезавтpa Троцкий в Изюм вызовет вас и
подробнее распорядится. По поручению Бюро Цека Ленин".
На другой день ЦК рассматривает вопрос о том, что командир Ворошилов
большую часть отбитого у врагов военного имущества самовольно взял в
распоряжение своей армии. ЦК постановляет: "Поручить т. Раковскому послать
т. Троцкому в Изюм телеграмму об этом и просить т. Троцкого принять самые
энергичные меры к передаче этого имущества в распоряжение Реввоенсовета
Республики". В тот же день Ленин сообщает мне по прямому проводу: "Дыбенко и
Ворошилов растаскивают военное имущество. Хаос полный, Донбассу серьезно не
помогают. Ленин". Другими словами, на Украине повторялось то самое, против
чего я боролся в Царицыне.
Немудрено, если военная работа создала мне немало врагов. Я не
оглядывался по сторонам, отталкивал локтем тех, которые мешали военным
успехам, или в спешке наступал на мозоли зевакам и не успевал извиняться.
Есть люди, которые все это запоминают. Недовольные и обиженные находили
дорогу к Сталину, отчасти к Зиновьеву. Эти ведь тоже чувствовали себя
обиженными. Каждая неудача на фронте вызывала натиск недовольных на Ленина.
За кулисами уже тогда этими махинациями руководил Сталин. Подавались записки
о неправильности военной политики, о моем покровительстве "спецам", о
слишком жестком режиме по отношению к коммунистам и пр. Отставленные
полководцы и неосуществившиеся красные маршалы подавали доклад за докладом о
пагубности стратегических планов, о саботаже командования и о многом другом.
Ленин был слишком поглощен общими вопросами руководства, чтобы выезжать
на фронты или входить в повседневную работу военного ведомства. Я проводил
большую часть времени на фронтах, что облегчало в Москве работу закулисных
шептунов. Их настойчивые голоса не могли не вызывать у Ленина время от
времени беспокойства. Ко времени моего очередного приезда в Москву у него
накоплялись сомнения и вопросы. Но достаточно бывало получасовой беседы,
чтоб восстановить взаимное понимание и полную солидарность. Во время наших
неудач на Востоке, когда Колчак приближался к Волге, Ленин на заседании
Совнаркома, на которое я явился прямо с поезда, написал мне записочку: "А не
прогнать нам всех "спецов" поголовно и не назначить ли Лашевича
главнокомандующим?" Лашевич был старый большевик, выслужившийся на
"немецкой" войне в унтер-офицеры. Я ответил на том же клочке: "Детские
игрушки". Ленин поглядел на меня лукаво исподлобья, с особенно выразительной
гримасой, которая означала примерно: "Очень вы уж строго со мной
обращаетесь". По сути же он любил такие крутые ответы, не оставляющие места
сомнениям. После заседания мы сошлись. Ленин расспрашивал про фронт. "Вы
спрашиваете, не лучше ли прогнать всех бывших офицеров. А знаете ли вы,
сколько их теперь у нас в армии?" - "Не знаю". - "Примерно?" - "Не знаю". -
"Не менее тридцати тысяч". - "Ка-а-ак?" - "Не менее тридцати тысяч. На
одного изменника приходится сотня надежных, на одного перебежчика два-три
убитых. Кем их всех заменить?"
Через несколько дней Ленин выступал с речью по поводу задач
социалистического строительства. Вот что он между прочим сказал: "Когда мне
недавно т. Троцкий сообщил, что у нас в военном ведомстве число офицеров
составляет несколько десятков тысяч, тогда я получил конкретное
представление, в чем заключается секрет использования нашего врага... как
строить коммунизм из кирпичей, которые подобраны капиталистами против нас!"
На происходившем в это же приблизительно время съезде партии Ленин в мое
отсутствие - я оставался на фронте - выступил со страстной защитой
проводившейся мною военной политики от критики оппозиции. Именно поэтому
протоколы военной секции VIII съезда партии не опубликованы до сих пор.
Однажды на Южный фронт ко мне приехал Менжинский. Я его знал давно. В
годы реакции он примыкал к группе ультралевых, или впередовцев, как они
назывались по имени своего журнала (Богданов, Луначарский и др.). Сам
Менжинский, впрочем, тянул в сторону французского синдикализма. Впередовцы
устроили в Болонье марксистскую школу для 10-15 русских рабочих, прибывших
нелегально из России. Это было в 1910 г. В течение примерно двух недель я
читал в этой школе курс прессы и вел беседы по вопросам партийной тактики.
Тут я познакомился с Менжинским, прибывшим из Парижа. Впечатление, какое он
на меня произвел, будет точнее всего выражено, если я скажу, что он не
произвел никакого впечатления. Он казался больше тенью какого-то другого
человека, неосуществившегося, или неудачным эскизом ненаписанного портрета.
Есть такие люди. Иногда только вкрадчивая улыбка и потаенная игра глаз
свидетельствовали о том, что этого человека снедает стремление выйти из
своей незначительности. Я не знаю, каково было его поведение в период
переворота и было ли у него тогда поведение вообще. Но после завоевания
власти его впопыхах направили в министерство финансов. Он не проявил никакой
активности или проявил ее лишь настолько, чтоб обнаружить свою
несостоятельность. Потом Дзержинский взял его к себе. Дзержинский был
человек волевой, страстный и высокого морального напряжения. Его фигура
перекрывала ВЧК. Никто не замечал Менжинского, который корпел в тиши над
бумагами. Только после того как Дзержинский разошелся со своим заместителем
Уншлихтом - это было уже в последний период, - он, не находя другого,
выдвинул кандидатуру Менжинского. Все пожимали плечами. "Кого же другого? -
оправдывался Дзержинский, - некого!" Но Сталин поддержал Менжинского. Сталин
вообще поддерживал людей, которые способны политически существовать только
милостью аппарата. И Менжинский стал верной тенью Сталина в ГПУ. После
смерти Дзержинского Менжинский оказался не только начальником ГПУ, но и
членом ЦК. Так на бюрократическом экране тень несостоявшегося человека может
сойти за человека.
Десять лет тому назад Менжинский, однако, пытался направить свое движение
вокруг других осей. Он явился ко мне в вагон с докладом по делам особых
отделов в армии. Закончив с официальной частью визита, он стал мяться и
переминаться с ноги на ногу с той вкрадчивой своей улыбкой, которая вызывает
одновременно тревогу и недоумение. Он кончил вопросом: знаю ли я, что Сталин
ведет против меня сложную интригу? "Что-о-о?" - спросил я в совершенном
недоумении, так я был далек тогда от каких бы то ни было мыслей или опасений
такого рода. "Да, он внушает Ленину и еще кое-кому, что вы группируете
вокруг себя людей специально против Ленина..." - "Да вы с ума сошли,
Менжинский, проспитесь, пожалуйста, а я разговаривать об этом не желаю".
Менжинский ушел, перекосив плечи и покашливая. Думаю, что с этого самого дня
он стал искать иных осей для своего круго-вращения.
Но через час, через два работы я ощутил в себе что-то неладное. Этот
человек с тихой, невнятной речью заронил в меня какое-то беспокойство, точно
я за обедом проглотил кусочек стекла. Я стал кое-что вспоминать,
сопоставлять. Сталин осветился для меня с какой-то другой стороны.
Значительно позже Крестинский мне сказал про Сталина: "Это дрянной человек,
с желтыми глазами". Вот эта самая нравственная желтизна Сталина впервые
мелькнула в моем сознании после визита Менжинского. Наведавшись после того
на короткое время в Москву, я, как всегда, первым делом посетил Ленина. Мы
поговорили о фронте. Ленин очень любил бытовые подробности, фактики,
штришки, которые сразу, без околичностей, вводили его в самую суть дела. Он
не выносил, когда к живой жизни подходили по касательной. Перескакивая через
звенья, он задавал свои особые вопросы, а я отвечал, любуясь, как он хорошо
сверлит. Мы посмеялись. Ленин чаще всего бывал весел. Я тоже не считаю себя
угрюмым человеком. Под конец я рассказал про визит Менжинского на Южном
фронте. "Неужели же тут есть частица правды?" Я сразу заметил, как
заволновался Ленин. Даже кровь бросилась ему в лицо. "Это пустяки", -
повторял он, но неуверенно. "Меня интересует только одно, - сказал я, -
могли ли вы хоть на минуту допустить такую чудовищную мысль, что я подбираю
людей против вас?" - "Пустяки", - ответил Ленин на этот раз с такой
твердостью, что я сразу успокоился. Как будто какое-то облачко над нашими
головами рассеялось, и мы простились с особенной теплотой. Но я понял, что
Менжинский говорил не зря. Если Ленин отрицал, недоговаривая, то только
потому, что боялся конфликта, раздора, личной борьбы. В этом я целиком
сочувствовал ему. Но Сталин явно сеял злые семена. Лишь значительно позже
мне стало ясно, с какой систематичностью он этим занимался. Почти только
этим. Потому что Сталин никогда серьезной работы не выполнял. "Первое
качество Сталина - леность, - поучал меня когда-то Бухарин. - Второе
качество - непримиримая зависть к тем, которые знают или умеют больше, чем
он. Он и под Ильича вел подпольные ходы".
Глава XXXVII
ВОЕННО-СТРАТЕГИЧЕСКИЕ РАЗНОГЛАСИЯ
На этих страницах я не излагаю ни истории Красной Армии, ни истории ее
боев. Обе эти темы, неразрывно связанные с историей революции и далеко
выходящие за пределы автобиографии, составят, может быть, содержание другой
книги. Но я не могу здесь пройти мимо тех политико-стратегических
разногласий, которые возникли в процессе гражданской войны. От хода военных
операций зависела судьба революции. Центральный Комитет партии был чем
дальше, тем больше поглощен вопросами войны, в том числе и вопросами ее
стратегии. Главные командные посты занимались военными специалистами старой
школы. Им не хватало понимания социальных и политических условий. Опытным
революционным политикам, составлявшим Центральный Комитет партии, не хватало
военных знаний. Стратегические концепции большого масштаба являлись обычно
результатом коллективной работы и, как всегда в таких случаях, порождали
разногласия и борьбу.
Было четыре случая стратегических разногласий, которые захватили
Центральный Комитет; иначе сказать, разногласий было столько, сколько было
главных фронтов. Я здесь могу сказать об этих разногласиях только самым
кратким образом, чтобы ввести читателя в существо проблем, стоявших перед
военным руководством, и вместе с тем отбросить мимоходом позднейшие
измышления на мой счет.
Первый острый спор возник в Центральном Комитете летом 1919 г. в связи с
обстановкой на Восточном фронте. Главнокомандующим тогда был еще Вацетис. О
нем я говорил в главе, посвященной Свияжску. Я заботился о том, чтоб
укрепить уверенность Вацетиса в себе, в своих правах, в своем авторитете.
Без этого командование немыслимо. Вацетис считал, что после первых наших
крупных успехов против Колчака нам не следует зарываться слишком далеко на
восток, по ту сторону Урала. Он хотел, чтоб Восточный фронт зазимовал на
горном хребте. Это должно было дать возможность снять с востока несколько
дивизий и перебросить их на юг, где Деникин превращался во все более
серьезную опасность. Я поддержал этот план. Но он встретил решительное
сопротивление со стороны командовавшего Восточным фронтом Каменева, бывшего
полковника генерального штаба, и членов Военного Совета Смилги и Лашевича,
старых большевиков. Они заявили: Колчак настолько разбит, что для
преследования его нужно не много сил; главное - не давать ему передышки,
иначе он за зиму оправится и к весне нам придется начинать восточную
операцию сначала. Весь вопрос состоял, следовательно, в правильной оценке
состояния армии Колчака и его тыла. Я считал уже тогда Южный фронт
неизмеримо более серьезным и опасным, чем Восточный. Это подтвердилось
впоследствии полностью. Но в оценке армии Колчака правота оказалась на
стороне командования Восточного фронта. Центральный Комитет вынес решение
против главного командования и тем самым против меня, так как я поддерживал
Вацетиса, исходя из того, что в этом стратегическом уравнении есть несколько
неизвестных, но что солидной величиной в него входит необходимость
поддержать еще слишком свежий авторитет главнокомандующего. Решение
Центрального Комитета оказалось правильным. Восточный фронт выделил
некоторые силы для юга и в то же время победоносно продвигался в глубь
Сибири по пятам Колчака. Этот конфликт привел к смене главного командования.
Вацетис был уволен, его место занял Каменев.
Само по себе разногласие имело чисто деловой характер. На отношениях моих
с Лениным оно, разумеется, не отразилось ни в малейшей мере. Но, зацепляясь
за такие эпизодические разногласия, интрига плела свои петли. 4 июня (1919
г.) Сталин пугал Ленина с юга гибельным характером военного руководства.
"Весь вопрос теперь в том, - писал он, - чтобы ЦК нашел в себе мужество
сделать соответствующие выводы. Хватит ли у ЦК характера, выдержки?" Смысл
этих строк совершенно ясен. Тон их свидетельствует о том, что Сталин
поднимал вопрос не раз и не раз же наталкивался на отпор Ленина. Тогда я об
этом не знал. Но я чувствовал какую-то вязкую интригу. Не имея ни времени,
ни желания разбираться в ней, я, чтоб разрубить узел, предложил Центральному
Комитету свою отставку. 5 июля ЦК ответил следующим постановлением:
"Орг. и Полит. Бюро ЦК, рассмотрев заявление т. Троцкого и всесторонне
обсудив это заявление, пришли к единогласному выводу, что принять отставки
т. Троцкого и удовлетворить его ходатайство они абсолютно не в состоянии.
Орг. и Полит. Бюро ЦК сделают все от них зависящее, чтобы сделать наиболее
удобной для т. Троцкого и наиболее плодотворной для Республики ту работу на
Южном фронте, самом трудном, самом опасном и самом важном в настоящее время,
которую избрал сам т. Троцкий. В своих званиях Наркомвоена и
Предреввоенсовета т. Троцкий вполне может действовать и как член
Реввоенсовета Южфронта с тем Комфронтом, коего он сам наметил, а ЦК
утвердил. Орг. и Полит. Бюро ЦК предоставляют т. Троцкому полную возможность
всеми средствами добиваться того, что он считает исправлением линии в
военном вопросе, и, если он пожелает, постараться ускорить съезд партии.
Ленин, Каменев, Крестинский, Калинин, Серебряков, Сталин, Стасова".
На этом постановлении имеется и подпись Сталина. Ведя интригу за кулисами
и обвиняя Ленина в отсутствии мужества и выдержки, Сталин не решался,
однако, открыто противопоставить себя Центральному Комитету.
Главное место в гражданской войне занял, как уже сказано, Южный фронт.
Силы врага состояли из двух самостоятельных частей: казачества, особенно
кубанского, и добровольческой белой армии, набранной со всей страны.
Казачество хотело отстоять свои границы от натиска рабочих и крестьян.
Добровольческая же армия хотела взять Москву. Эти две линии сливались лишь
до тех пор, пока добровольцы составляли на Северном Кавказе общий фронт с
кубанцами. Но вывести кубанцев из Кубани представляло для Деникина трудную,
вернее сказать, непосильную задачу. Наше главное командование подошло к
разрешению проблемы Южного фронта, как к абстрактно стратегической задаче,
игнорируя ее социальные основы. Кубань была главной базой добровольцев.
Ставка решила поэтому решающий удар нанести по этой базе с Волги. Пусть
Деникин зарывается и тянется головою к Москве. Мы тем временем за его спиною
разметаем его кубанскую базу. Деникин повиснет в воздухе, и мы возьмем его
голыми руками. Такова была общая стратегическая схема. Если б дело шло не о
гражданской войне, она была бы правильной. По отношению же к реальному
Южному фронту она оказалась чисто академической и сильно помогла врагу. Если
Деникин не мог поднять казачество на далекий поход против севера, то, ударив
по казачьим гнездам с юга, мы помогли Деникину. Отныне казаки не могли уже
защищаться только на своей собственной земле. Мы сами связывали их судьбу с
судьбой добровольческой армии.
Несмотря на тщательную подготовку нами операций и сосредоточение
значительных сил и материальных средств, мы не имели успеха. В тылу Деникина
казаки образовали могучий оплот. Они вросли в свою землю, держались за нее
зубами и когтями. Наше наступление поставило на ноги все казацкое население.
Мы тратили силы и время и толкали в состав белой армии всех способных носить
оружие. Деникин тем временем разлился по Украине, пополнил свои ряды,
двинулся на север, взял Курск, взял Орел и угрожал Туле. Сдача нами Тулы
была бы катастрофой, так как означала бы потерю важнейших ружейного и
патронного заводов.
План, который я предлагал с самого начала, имел прямо противоположный
характер. Я требовал, чтоб мы первым ударом отрезали добровольцев от казаков
и, предоставив казаков самим себе, сосредоточили главные силы против
добровольческой армии. Главное направление удара приходилось, по этому
плану, не с Волги на Кубань, а от Воронежа на Харьков и Донецкий бассейн.
Крестьянское и рабочее население в этой полосе, отделяющей Северный Кавказ
от Украины, было целиком на стороне Красной Армии. Подвигаясь по этому
направлению, Красная Армия входила бы, как нож в масло. Казаки оставались бы
на местах, чтоб охранять свои границы от чужаков, но мы их не трогали бы.
Вопрос о казачестве оставался бы самостоятельной задачей, не столько
военной, сколько политической. Но нужно было прежде всего стратегически
отделить эту задачу от задачи разгрома добровольческой армии Деникина. В
конце концов был принят именно этот план, но лишь после того, как Деникин
стал угрожать Туле, сдача которой была опаснее, чем сдача Москвы. Мы
потеряли несколько месяцев, понесли много излишних жертв и пережили
несколько крайне опасных недель.
Отмечу мимоходом, что стратегическое разногласие по поводу Южного фронта
имело самое прямое отношение к вопросу об оценке или "недооценке"
крестьянства. Я строил весь план, исходя из взаимоотношений крестьян и
рабочих, с одной стороны, и казаков - с другой, и именно по этой линии
противопоставлял свой план абстрактно-академическому замыслу главного
командования, которое нашло поддержку большинства ЦК. Если б я потратил
тысячную часть тех усилий, которые пошли на доказательство моей "недооценки"
крестьянства, я мог бы построить такое же, т.е. столь же нелепое, обвинение
не только против Зиновьева, Сталина и других, но и против Ленина, положив в
основу наши разногласия насчет Южного фронта.
Третий конфликт стратегического порядка возник в связи с походом Юденича
на Петроград. Об этом рассказано выше и повторяться надобности нет. Напомню
лишь, что под влиянием крайне тяжкого положения на юге, откуда шла главная
угроза, и под действием сообщений из Петрограда о необычайном будто бы
вооружении и снаряжении армии Юденича, Ленин пришел к мысли о необходимости
сократить фронт путем сдачи Петрограда. Это был, пожалуй, единственный
случай, когда Зиновьев и Сталин поддержали меня против Ленина, который через
несколько дней и сам отказался от своего явно ошибочного плана.
Последнее разногласие, несомненно самое крупное, касалось судьбы
Польского фронта летом 1920 г.
Тогдашний британский премьер Бонар Лоу цитировал в палате общин мое
письмо к французским коммунистам как доказательство того, что мы собирались
будто бы осенью 1920 г. разгромить Польшу. Подобное же утверждение
заключается в книге бывшего польского военного министра Сикорского, но уже
со ссылкой на мою речь на международном конгрессе в январе 1920 г. Все это с
начала до конца чистейший вздор. Разумеется, я нигде не имел случая
высказывать свои симпатии Польше Пилсудского, т.е. Польше гнета и
притеснения под покровом патриотической фразы и героического бахвальства.
Можно без труда подобрать немало моих заявлений насчет того, что в случае,
если Пилсудский навяжет нам войну, мы постараемся не останавливаться на
полдороге. Такого рода заявления вытекали изо всей обстановки. Но делать
отсюда вывод, что мы хотели войны с Польшей или подготовляли ее, - значит
лгать в глаза фактам и здравому смыслу. Мы всеми силами хотели избежать этой
войны. Мы не оставили неиспользованной ни одной меры на этом пути. Сикорский
признает, что мы с чрезвычайной "ловкостью" вели мирную пропаганду. Он не
понимает или прикидывается непонимающим, что секрет этой ловкости был очень
прост: мы изо всех сил стремились к миру, хотя бы ценою крупнейших уступок.
Может быть, больше всех не хотел этой войны я, так как слишком ясно
представлял себе, как трудно нам будет вести ее после трех лет непрерывной
гражданской войны. Польское правительство, как ясно опять-таки из книги
самого Сикорского, сознательно и преднамеренно начало войну, несмотря на
наши неутомимые усилия сохранить мир, которые превращали нашу внешнюю
политику в сочетание терпеливости с педагогической настойчивостью. Мы
искренне хотели мира. Пилсудский навязал нам войну. Мы могли вести эту войну
только потому, что широкие народные массы изо дня в день следили за нашей
дипломатической дуэлью с Польшей и были насквозь убеждены, что война нам
навязана, и ни на йоту не ошибались в этом убеждении.
Страна сделала еще одно поистине героическое усилие. Захват поляками
Киева, лишенный сам по себе какого бы то ни было военного смысла, сослужил
нам большую службу: страна встряхнулась. Я снова объезжал армии и города,
мобилизуя людей и ресурсы. Мы вернули Киев. Начались наши успехи. Поляки
откатывались с такой быстротой, на ко
...Закладка в соц.сетях
