Жанр: Мемуары
Происхождение (Роман-биография Чарлза Дарвина)
...к полям своих шляп,
как в свое время в Уэльсе.
Забравшись в экипаж, он двинулся по одной из улочек к дому, стоявшему
на небольшом возвышении. Прежде имение было известно как Грейт-Хаус
[Грейт-Хаус - буквально "большой дом". - Прим. пер.], но сейчас его
называли просто Даун [Прилагательное "даун" по-английски означает "нижний".
- Прим. пер.]. По первому впечатлению дом, сквозь выцветшую побелку
которого проступала кирпичная кладка, показался ему безобразным. К тому же
он чересчур близко подступал к дороге: какое уж тут уединение!
"Впрочем, проезжает ли тут хоть кто-нибудь? - стал прикидывать Чарлз.
- Ну, кляча с плугом, случайный экипаж".
Особняк находился в хорошем состоянии. Всего несколько лет назад,
затратив на ремонт полторы тысячи фунтов, дом покрыли добротной крышей и
основательно обновили. В дальнем конце участка еще сохранился фундамент
фермы, поставленной здесь около 1650 года. Просторное помещение кухни
располагалось в подвале, рядом была холодная кладовая, где хранились масло,
сыры, молоко и вина, а также комната для посудомойки и мясной погреб. Чуть
поодаль на участке находились небольшой летний домик, конюшня с несколькими
стойлами и жалкий огородишко. Из окон с обратной стороны дома открывался
чудесный вид на все пятнадцать акров лугов со стогами сена; особую прелесть
придавали пейзажу росшие кучно старая вишня, орех, тис, конский каштан,
груша, лиственница, сосна, пихта и раскидистая шелковица.
Чарлз зашел в дом, чтобы подробно все записать для Эммы. Вместительная
прихожая. Одна из просторных комнат, выходивших окнами на дорогу, сможет
служить кабинетом, а комната рядом с ней - столовой. Из гостиной открывался
вид на деревья и луга со стогами сена.
- Что мне больше всего понравилось, - рассказывал он Эмме, вернувшись
домой под вечер, - так это количество спальных комнат. Их там достаточно,
чтобы одновременно разместить Генслея и Фэнни Веджвудов, Сюзан, Кэтти,
Элизабет и Эразма. - Он на мгновение заколебался. - Расположение идеальное:
полнейшая тишина, а до Лондона рукой подать. Кентский ландшафт великолепен,
и, хотя сам дом оставляет желать лучшего, мы сможем усовершенствовать
планировку и переделать все по-своему.
- Давай поедем завтра вместе. Какое это было бы облегчение, если бы
Даун-Хаус нам подошел и можно было наконец переселяться.
Утро следующего дня выдалось хмурым и холодным, к тому же дул сильный
северо-восточный ветер. Тем не менее Эмма настаивала на поездке. С собой
они взяли небольшой саквояж, на случай если придется заночевать в даунской
гостинице. Окружающая дом местность разочаровала Эмму.
- Чарлз, ты не находишь, что места здесь какие-то... пустынные?
- Да, это из-за меловых отложений. У нас под Кембриджем было в десять
раз хуже.
Однако сама усадьба и луга понравились ей даже больше, чем Чарлзу. И
расположен дом был так, как ей хотелось: не слишком близко, но и не слишком
далеко от других.
Утром взошло солнце. Они вторично осмотрели усадьбу и вернулись
экипажем до железнодорожной станции. На этот раз окрестности привели Эмму в
восторг.
- Чарлз, похоже, что я сдаюсь. Эти зеленые волнистые холмы, узенькие
улочки с высокой живой изгородью - сколько в них мира и покоя! Пожалуй, нам
все-таки надо остановиться именно на Даун-Хаусе.
- А тропинки в полях! - воскликнул Чарлз, вдохновленный Эмминой
поддержкой. - Ведь по ним мы сможем кратчайшим путем добираться до таких
чудесных лесов и долин, каких не сыщешь во всей Англии. Мест для прогулок
нам с тобой и детям хватит тут не на один год.
Доктор Дарвин охотно согласился на покупку имения в Дауне, поскольку
Чарлз заверил его, что цена за сам дом, прилегавшие строения и пятнадцать
акров земли была невысокой. К тому же, если еще сдавать в аренду луга на
покосы, это принесет более сорока фунтов годового дохода. Перед самой
покупкой Чарлзу удалось уговорить хозяев сбавить цену до двух тысяч
двадцати фунтов - это оставляло ему сто восемьдесят фунтов, чтобы оплатить
работу плотника, которому предстояло поставить в его кабинете стеллажи для
книг и ящики для картотеки.
Купчая была составлена, нужные бумаги подписаны, деньги уплачены
сполна в течение нескольких недель.
- Эмма, - обратился Чарлз к жене, - Даун-Хаус теперь наш, но не
думаешь ли ты, что надо повременить с переездом, пока не родится ребенок и
ты не придешь в себя? По дому будет столько дел, сама знаешь, во всяком
случае, на месте сидеть не придется. И ты по-прежнему уверена, что хочешь
перебираться сейчас?
- Да. И лучше сделать это как можно скорее. Пусть ребенок родится уже
в нашем новом доме. Мне кажется, в целом для меня было бы даже легче, если
бы мы устроились и я смогла потом не спеша восстанавливать свои силы.
С транспортной конторой он договорился об упаковке и доставке всех
вещей в Даун. Но поскольку на это требовалось больше недели, Чарлз в
последний раз сел за стол еще на старом месте, в доме по Аппер-Гауэр-стрит,
и написал статью о влиянии ледников на характер местности Северного Уэльса.
В ней он признавал, что ледники там в самом деле существовали, но все же
утверждал, что "дороги", или "террасы", в Глен-Рое имеют другое
происхождение, которым они обязаны отнюдь не ледниковым запрудам. Статью
тут же принял "Лондонский, Эдинбургский и Дублинский философский научный
журнал", что весьма обрадовало Дарвина, так как публикация в этом органе
наверняка расширила бы круг его читателей. Хорошие новости поступили и из
издательства "Смит Элдер энд К0": на его "Коралловые рифы" вскоре должна
появиться серьезная рецензия, что же касается продажи, то, учитывая
специальный характер книги, расходилась она неплохо. Издатели сообщали, что
с нетерпением ждут выхода другой его книги - о вулканических островах.
Чарлз разобрал свои записи, тщательно рассортировал и упаковал их,
прежде чем уложить в ящики. Книги он заботливо обернул старыми газетами.
Большинство остававшихся экспонатов он запаковал отдельно. Были, правда,
среди них и такие, в которых он больше не нуждался: пакетик с красками,
которыми огнеземельцы раскрашивают тело, два копья для добывания рыбы и
охоты на черепах, выдр и гуанако и крюк, обнаруженный в теле тихоокеанского
дельфина, - их он отослал профессору Генсло для его коллекции раритетов.
После полудня, пока Эмма дремала, Чарлз подводил баланс всех их
расходов, записи которых с педантичностью вел круглый год, с сентября по
сентябрь. Подытожив сотни накопившихся счетов, он выяснил, что за год
проживания в доме № 12 по Аппер-Гауэр-стрит они израсходовали 1062 фунта,
или на 67 больше, чем за предыдущий год. Однако их доход тоже увеличился, и
в банке на счету лежало теперь 475 фунтов 11 шиллингов. Он внушал себе:
каков бы ни был расход по переезду и переустройству Даун-Хауса, они не
имеют права тратить на дом ни на фунт больше того, что он зарабатывает.
Долги - это проклятье.
Вести, которые они получили из Мэра, были безрадостны. Паралич у дяди
Джоза прогрессировал, больной уже не вставал. Из Шрусбери к нему каждые
два-три дня наведывался доктор Дарвин, оказывая посильную помощь. Доктор
Холланд запретил Эмме совершить утомительную поездку в Мэр-Холл, и это
повергло ее в отчаяние.
Наняв самый большой и удобный экипаж, 14 сентября 1842 года Чарлз
отправил Эмму в Даун с Уильямом, которому вот-вот должно было исполниться
три года, и полуторагодовалой Энни. Вместе с ними поехали Броуди,
шотландская няня, успевшая за это время стать незаменимой; Парсло, которому
предстояло руководить переселением, и кухарка Сэлли. Бесси решила, что ей
лучше остаться в Лондоне. Несколько дней она находилась рядом с Чарлзом,
чтобы заботиться о нем, пока ему приходилось заниматься дюжиной самых
разных дел, прежде чем можно будет окончательно вернуть дом его владельцу.
Спальня над гостиной, куда въехала Эмма, была приятной для глаза и
удобной, если не считать того, что окна, выходившие на луг, были чересчур
малы и пропускали не так уж много света.
Чарлз успокоил жену:
- Не волнуйся. У меня есть свой план перестройки всего крыла. В
будущем году к этому времени мы будем буквально залиты светом, а вид на
окрестные холмы откроется изумительный!
Третий ребенок Дарвинов, девочка, названная Мэри Элеанор, родился
через девять дней после переезда. По счастью, совсем близко - их дома
разделяло лишь два поля - жил доктор Эдгар Кокелл, член Королевского
хирургического колледжа, купивший в Дауне имение и переехавший из Лондона
за два года до них; он встретил Чарлза на деревенской улочке и представился
ему: вскоре выяснилось, что у них много общих друзей. Доктор Кокелл
пользовался у жителей деревни большим уважением. Чарлз договорился с ним,
что он примет роды у Эммы.
Все прошло благополучно, и Эмма мучилась меньше, чем во время двух
предыдущих родов. Но Мэри Элеанор с самого начала оказалась болезненным
ребенком. Она постоянно плакала и затихала только во сне. Доктор Кокелл
отыскал для нее в деревне хорошую молодую кормилицу, но девочка почти не
сосала грудь. Роженицу с ребенком каждый день навещал доктор. Но ему так и
не удалось установить, что вызывает болезнь девочки.
- Мне что-то тревожно, Чарлз, - поделилась Эмма с мужем. - Она такая
бледненькая. И в весе не прибавляет, и личико у нее такое сморщенное. Мне
кажется, она ни на мгновение не перестает мучиться.
Чарлз, сидевший подле нее на краю кровати, поцеловал жену в лоб,
постарался как-то успокоить:
- Но, дорогая, перемена к лучшему может наступить каждый день.
- Знаешь, Чарлз, я так люблю ее. У нее черты лица моей матери. Я
надеялась, что к Мэри перейдут также ее красота и характер.
- Тут неподалеку живет еще один врач. Я приглашу его на консультацию.
Эмме с каждым часом становилось все лучше, но в состоянии ребенка
перелома не было. Малышку явно мучило какое-то внутреннее недомогание.
Чтобы хоть чем-нибудь занять себя и перестать тревожиться за ребенка, Чарлз
весь ушел в работу по дому: он вел переговоры с плотником, владельцем
маленькой гостиницы над бакалейной лавкой, где они с Эммой однажды
останавливались на ночлег, обмеривал свой кабинет, набрасывал эскизы полок
разной высоты для своих книг и выдвижных ящиков для картотеки, которыми
плотник занял пространство, остававшееся между дверью и полками: на каждый
из ящиков Дарвин сделал соответствующую наклейку.
Эмма наняла еще одну служанку, тринадцатилетнюю Бесси Хардинг, чью
семью она в свое время знала в Стаффордшире. Девочка была приветливой по
натуре и, чем могла, помогала Броуди в ее делах. Чарлз нанял человека по
фамилии Комфорт, который выполнял обязанности садовника и кучера. Он сразу
же ликвидировал жалкий огородишко, усеянный осколками кремня, разбил новый
на гораздо более подходящем месте и привез перегной, чтобы удобрить землю.
Вскоре Чарлз приобрел фаэтон и лошадей, коров и свиней (с которыми
управлялся все тот же Комфорт), закупил седло, уздечку, кукурузу, овес и
набор садовых ножниц для Комфорта.
Мэри Элеанор умерла, не прожив и месяца. Они похоронили ее на
маленьком кладбище рядом с деревенской церковью. Чарлз был сломлен горем,
церемония похорон повергла его в ужас. Эмма, напротив, приняла удар с
исполненным печали смирением. Именно она принялась утешать мужа:
- Ты будешь неутешен лишь до тех пор, пока на свет не родится другой,
здоровый ребенок, а это обязательно произойдет.
ВСЯ ЖИЗНЬ
Высокии маятник в прихожей знай себе отсчитывал минуты и часы, а
листки календаря облетали так же быстро, как листья кленов и вязов. Время
то неслось стремглав, то стояло на месте, как пересохший ручей.
В самом начале 1844 года Чарлз передал рукопись о вулканических
островах издателю. В феврале, вычитав последние листы гранок, он достал
свой почти что девятисотстра-ничный труд по геологии мест, посещенных за
время плавания на "Бигле", и записи, делавшиеся им чернилами на листках
размером восемь на десять дюймов на борту судна.
- Да тут хватит на полторы книги! - воскликнул Дарвин. - Материал
необходимо как следует скомпоновать.
Он перелистал страницы, затем отложил папки в сторону.
- Пока что начинать работу еще слишком рано, - пояснил он Эмме,
собиравшейся, по обыкновению, играть для него на рояле в течение часа
немецкие песни, - мне нужна передышка между двумя книгами.
- К чему спешить, - сказала она, опуская пальцы на клавиши. - У тебя
хватит времени не на одну, а на дюжины книг.
Чарлз ничего не говорил Эмме о том, как ему не терпится вернуться к
прерванной работе о трансмутации видов. С тех пор как летом 1842 года в
Мэр-Холле был закончен тридцатипятистраничный набросок, надежно запертый в
ящике письменного стола, он не написал больше ни строчки.
На этот раз Дарвин мечтал создать целую книгу, основывавшуюся не
только на его собственных наблюдениях во время кругосветного плавания, но и
на сравнительном анализе данных естественных наук, которым он занимался уже
семь лет. Об этом немного знал Лайель, как и кузен Фокс. Не так давно
Дарвин нашел и нового друга, которому счел возможным довериться, - совсем
еще молодого человека Джозефа Гукера.
Их познакомил доктор Роберт Маккормик незадолго до отплытия Гукера в
качестве ботаника на судне "Эребус". Он отсутствовал почти четыре года,
прислав Чарлзу письмо с описанием своей с каждым днем разраставшейся
коллекции. Дарвин считал, что у его юного друга - Гукер был на восемь лет
моложе - есть все данные, чтобы стать первоклассным ботаником и
натуралистом: работоспособность, преданность делу и глубокое проникновение
в его суть. После возвращения Гукера из плавания они успели обменяться
письмами: Чарлз настойчиво побуждал его составить подробнейшее описание
всех растений и цветов, собранных во время путешествия.
11 января 1844 года, когда он вновь засел за работу о видах, Чарлз
открыто признался Гукеру: "С самого первого дня моего прибытия в Англию я
занимаюсь одним делом, что не только самонадеянно с моей стороны, но и
весьма глупо, как это признали бы все вокруг. В свое время я был так
поражен распространением живых существ на Галапагосах и характером
обнаруженных мною в Южной Америке млекопитающих, что решил собирать, пусть
даже вслепую, любые факты, которые имеют хотя бы малейшее отношение к
вопросу о том, что же такое виды. Я прочел груды книг по сельскому
хозяйству и цветоводству. Луч света наконец-то забрезжил, и теперь (в
противоположность тому, в чем я был убежден в начале своих исследований) я
почти уверен, что виды не являются (это все равно что признание в
убийстве!) неизменными и неизменяемыми... Я полагаю, что нашел (вот она,
самонадеянность!) простейший путь, объясняющий, как виды могут удачно
приспосабливаться к тем или иным задачам. Сейчас вы заскрежещете зубами и
воскликнете про себя: "И на такого человека я потерял столько времени,
столько раз писал ему!" Что ж, пять лет назад и я подумал бы точно так же".
В конце месяца он получил от Джозефа Гукера обнадеживающий ответ: "Что
касается растительности, то в давние времена она с несомненностью весьма
отличалась в тех же самых местах от нынешней... По моему мнению, речь могла
идти о появлении в разных местах целого ряда новых форм, а также о
постепенном изменении видов. Я с удовольствием желал бы услышать вашу точку
зрения о природе этих изменений, поскольку ни один из нынешних взглядов на
сей предмет меня не устраивает".
Перечитав всю имеющуюся литературу, Чарлз узнал, что еще в 1749 году
французский натуралист Бюффон подсчитал: возраст Земли может составлять
семьдесят тысяч лет. В 1755 году немецкий философ Иммануил Кант высказал
предположение, что Земля могла существовать не тысячи, а миллионы лет. Ни
тот, ни другой, впрочем, даже не пытались подтвердить свои предположения
фактами. Первый, кто выступил с обоснованием эволюционных изменений в
природе, был французский натуралист Ламарк: в 1809 году он изложил свою
теорию изменений всего живого - от растений до животных и человека. О
теории Ламарка Дарвин впервые услыхал от своих профессоров в Музее
естественной истории Эдинбургского университета. Но ошибка француза, как
уже давно понял Чарлз, состояла в том, что он относил эволюцию за счет
естественного инстинкта, заложенного во всех организмах как неизбежное
стремление к совершенствованию своего собственного вида.
В холодные и вьюжные месяцы, январь и февраль, Эмма вслух читала
Чарлзу романы шведской писательницы Фредерики Бремер и выдержки из писем
лорда Честер-филда. К тридцатипятилетию она подарила ему "Конституционную
историю Англии" Генри Холлама. К пятой годовщине их свадьбы он преподнес ей
необычайно красиво изданные романы Вальтера Скотта из серии "Уэверли", но
упросил жену избавить его от большого семейного торжественного обеда.
Пригласить не всех, а только некоторых было невозможно, и поэтому за
обеденным столом кроме них были лишь двое старших детей, не считая лежавшей
в своей кроватке четырехмесячной Генриетты [Третья дочь в семье Дарвинов. -
Прим. пер.]. Парсло разложил самые лучшие серебряные приборы, постелил
парадную льняную скатерть и поставил веджвудовский сервиз. Сэлли два дня
трудилась на кухне над праздничным обедом - прозрачный суп, суфле из
креветок, цыплята а ля Маренго, телячий ростбиф с мятным соусом, молодой
картофель с маслом, ананасы и рис. Они были едва в состоянии отведать
каждое из блюд. Сэлли испекла также фирменный кекс-данди со смородиной,
рубленым изюмом и цукатами, мускатным орехом, бренди и миндалем.
- Целых два часа смешивала и пекла, - произнесла она с гордостью. - Но
может, и вправду стоило повозиться.
Между засахаренными миндалинами были вставлены шесть свечей.
- Одна на прибавление семейства, - еле слышно проговорила Эмма. -
Полагаю, что так оно и будет. Трое детей для нас явно недостаточно. Правда,
мне не мешает передохнуть годик-другой.
Чарлз взял ее ладонь в свои.
- До чего это жестоко, что женщине достаются все мучения, а мужчина не
может взять полагающейся ему доли!
- К тебе, мой родной, это не относится. Мучения, которые ты
испытываешь во время моих родов, столь же сильны, как и мои.
Она взглянула на Уильяма, Энни и Генриетту.
- Как согревают они наши сердца!
У Фэнни Веджвуд вот-вот должен был появиться шестой ребенок, и Эмма
попросила у мужа разрешения взять пятерых ее детей к ним в Даун-Хаус.
- Дорогая, эти пятеро не только твои племянники и племянницы, но и мои
тоже - ведь как-никак моя мать из Веджвудов.
Генслей прислал весь свой выводок в большой карете в сопровождении
гувернантки. Уильям и Энни были счастливы, когда разом заполучили столько
товарищей для игр. В хорошую погоду они выбегали из всех дверей в своих
шерстяных шарфах и вязаных шапочках и резвились вокруг раскидистой
шелковицы прямо под новым окном, весьма кстати повторяя слова песенки: "Мы
хоровод свой водим вкруг шелковицы той". Когда же погода не позволяла
гулять на воздухе, Эмма устраивала для них игры в комнате наверху. Здесь
она убедилась, сколь добротно построено старое здание. От визга, криков и
смеха семерых детей, играющих в "Ну-ка, Дженкинс", когда требовалось
определить, в чьем кулаке зажат стеклянный шарик, и в "Змеи и лестницы",
когда на доске подбрасывали два кубика, от положения которых зависело,
продвинется ли бросавший вверх по "лестнице" или же, угодив в "змею",
должен будет спускаться вниз, сотрясалась мебель, полы и стены игровой, а в
остальную часть дома при этом не доносилось ни звука.
Чарлз не возражал против ералаша в коридорах и комнатах. И он, и Эмма,
бывало, неделями, а то и месяцами гостя у своих тетушек и дядюшек, точно
так же жили и играли вместе со своими кузинами и кузенами. Его приводила в
восторг смена эмоций, столь ясно отражавшаяся на лицах его собственных
детей и гостивших у них в доме младших Веджвудов. Ко всем своим друзьям он
обращается с просьбой понаблюдать за своими маленькими и прислать ему
результаты этих наблюдений. Папка с заметками становится все более пухлой,
затем Дарвин заинтересовался поведением животных. Разве в животном мире не
существует эмоций? Удовольствие от еды и подвижных игр, привязанность к
хозяевам и прислуге, к себе подобным, настороженность в ожидании нападения,
страх, боль? Он начинает описывать реакции животных, которые ему удавалось
наблюдать во время стоянок "Бигля", а затем в лондонском зоопарке,
разыскивает рассказы о животных в своей библиотеке. Материала набралось
порядочно, но из писавших никто не занимался до сих пор исследованием
причин или установлением границ эмоциональных реакций животных. Он был
уверен: собранный им материал на многое может пролить свет: возможно даже,
что между эмоциями детей и животных существует определенная связь.
Его работа о происхождении видов между тем продвигалась. Он вел записи
на чем попало, иногда разделяя большие листы на три колонки. Писал он
только по памяти. Сохранив прежние наименования разделов своего наброска,
законченного в Мэр-Холле, он с каждым днем все глубже проникал в материал,
захватывая все более широкие пласты. К первой главе Дарвин добавил:
"...Воздействие внешних условий на размеры, окраску и форму, которое редко
и притом в весьма смазанном виде может быть прослежено в пределах одного
поколения, становится ясно видимым через несколько поколений:
незначительные отличия, часто едва поддающиеся описанию, которые
характеризуют породы разных стран или даже отдельных регионов в той же
самой стране, и объясняются, по всей видимости, этим длительным
воздействием.
...Так как разные человеческие расы хотят видеть у своих домашних
животных разные качества, которыми они восхищаются, то каждая из них тем
самым, пусть неосознанно, занимается постепенным выведением отличной от
других породы".
Расширил он и вторую главу, записав: "В одной из своих работ Декандоль
весьма верно подметил, что вся природа находится в состоянии войны: один
организм сражается с другим или с внешними силами. Лицезрея мирный лик
природы, в этом вначале сильно сомневаешься, но по зрелому размышлению
неизбежно приходишь к выводу, что это, увы, так и есть. Война эта, однако,
не носит постоянного характера: в ослабленном виде она возобновляется через
короткие промежутки времени, а в более суровой форме - через промежутки
более длительные, так что ее последствий легко и не заметить. Это и есть
доктрина Мальтуса, только применимая в большинстве случаев с десятикратной
силой... Даже медленно размножающееся человечество и то удвоилось за
двадцать пять лет, и если бы оно могло без особенных усилий увеличить
количество потребляемой пищи, это удвоение произошло бы еще скорее. Но для
животных, при отсутствии каких-либо искусственных средств, в среднем
количество пищи для каждого вида должно находиться на постоянном уровне; в
то же время численность особей имеет тенденцию возрастать в геометрической
прогрессии и в подавляющем большинстве случаев ее знаменатель выражается
огромной величиной..."
Тут же он добавил: "Все, что рождается, рождается для того, чтобы есть
и быть съеденным".
В конце марта склоны вокруг Даун-Хауса покрылись бледно-голубыми
фиалками. Повсюду цвели примулы. В окрестных рощицах, где гуляла семья
Дарвинов, среди деревьев в изобилии цвели анемоны и белая звездчатка. Луга
расцветились колокольчиками. Появились жаворонки, не редкостью были и
соловьи; большое количество голубей наполнило леса своим воркованьем.
- Напоминает мурлыканье кошки, - заметила Эмма. Она взяла мужа под
руку:
- Помнишь, Чарлз, какой пустынной казалась здешняя земля, когда мы
только купили дом. С нашей стороны это было почти актом отчаяния. А сейчас
мне кажется, что это самое прекрасное место на свете.
Все вокруг Дауна цвело. На тропинках им встречалось теперь куда больше
народу, местные жители приветствовали их дружелюбно и радушно. Семейство
Дарвинов приняло несколько приглашений к обеду, и Чарлз был счастлив, что у
Эммы появились здесь первые знакомые.
В апреле Чарлз высадил лилии, дельфиниум, портулак, вербену и газании
- "как по науке, так и без оной". Рядом с ним трудился и Комфорт. В теплую
июньскую погоду они выходили посидеть на скамейках за домом под окнами
гостиной. Кент славился своими розово-пурпурными закатами. В этот час
Парсло подавал чай, и тогда к взрослым присоединялись дети, чтобы отведать
пирога с красной смородиной.
К 4 июля Чарлз написал уже почти сто девяносто страниц трактата о
видах. К прежним формулировкам прибавились новые наблюдения и выводы.
"... До чего же интересными становятся инстинкты, когда мы задаемся
вопросом об их происхождении. Что это - переданные по наследству привычки
или слегка видоизмененные прежние инстинкты, увековеченные в отдельных
особях и ставшие врожденными? Когда любой с
...Закладка в соц.сетях
