Жанр: Мемуары
Небо войны
...етела, когда в воздухе уже запахло
ранней южной весной. Таял снег, темнели холмы и дороги. В полк влилась целая
группа молодых летчиков, хорошо подготовленных к боям. Возвратились из
госпиталей и многие ветераны - Комоса, Федоров, Речкалов.
...В эти дни в моей жизни произошло очень важное событие. На партийном собрании,
которое проходило прямо на аэродроме, меня приняли в члены партии. А через
несколько дней тут же, у самолета, я получил партийный билет. Комиссар полка
Михаил Акимович Погребной и секретарь партбюро Павел Крюков пожали мне руку и
пожелали новых боевых успехов. Я заверил, что оправдаю высокое звание
коммуниста.
Летали мы по-прежнему на стареньких, залатанных МИГах и "ишачках". Вооруженные
реактивными снарядами И-16 казались нам все еще надежными и даже грозными
истребителями. Один бой мне особенно хорошо запомнился. Как-то группа МИГов
отправилась на штурмовку вместе с шестеркой И-16 соседнего полка. Когда мы
сбросили бомбы и отстрелялись, на нас вдруг навалились двенадцать итальянских
истребителей "макки". Они шли развернутым фронтом, крыло к крылу.
Первой ринулась в лобовую атаку эскадрилья И-16. Мы были немного в стороне и
стали набирать высоту, чтобы атаковать противника сразу вслед за "ишаками".
"Макки" перед опасностью сомкнулись еще плотнее. Когда они подошли на дальность
выстрела реактивного снаряда, один И-16 залпом выпустил по ним шесть своих
"эрэсов". Словно огненные стрелы, снаряды понеслись навстречу вражеской группе
и, взорвавшись, поразили сразу пять самолетов.
Это произошло у всех на глазах. Пять "макки" вспыхнули и рухнули на землю.
Уцелевшие шарахнулись в сторону и бросились наутек. Более удачного залпа
"эрэсами" я не видел за всю войну.
Немецкая авиация в ту зиму подновила свою технику. На нашем фронте вместо
"хеншеля-126" над передним краем стала летать "рама" - "фокке-вульф-189". Вскоре
наши наземные войска ее просто возненавидели. Она подолгу висела над
артпозициями и окопами, корректируя огонь своей артиллерии. Наши пехотинцы не
знали, что предпринять против этого наводчика. Они связывали с "рамой" все
неприятности: внезапные артиллерийские обстрелы, налеты "юнкерсов", тяжелые
потери, неудачные контратаки. И если наш истребитель сбивал ФВ-189, ему
аплодировали все, кто наблюдал за боем. Летчики тоже считали за большую удачу
свалить корректировщика на землю.
Весной 1942 года из-за "рамы" погиб наш товарищ, чудесный летчик Даниил Никитин.
Вот как это произошло. Возвращаясь с боевого задания, он увидел, что над нашим
передним краем висит ФВ-189. Никитин с ходу атаковал его, но выпущенная им
пулеметная очередь прошла мимо, поскольку "рама" искусно маневрировала. Летчика
огорчил промах. Он уже собирался повторить заход, когда с высоты на него
свалилась пара "мессеров", прикрывавшая своего корректировщика. Прорваться к
"раме" в этой обстановке было невозможно, да и горючего у нашего истребителя
осталось в обрез. После короткого боя с "мессерами" Никитин возвратился на
аэродром.
В те дни мы с Даниилом летали на одном самолете, сменяли друг друга. Поэтому я
его встретил первым. Спрыгнув с крыла на раскисшую землю, он выругался. Такое с
ним бывало очень редко. Значит, случилось что-то неладное.
- Ты чего такой злой?
- Понимаешь, был рядом с ней и промахнулся. Жаль, винтом не рубанул по килю. Не
сбил... Позор!
И он рассказал, что произошло с ним в воздухе. Мне стало ясно, что Никитин,
увидев "раму", просто погорячился - уж очень хотелось свалить эту ведьму. А если
бы он, набрав высоту, обрушился на нее сверху стремительным ударом, наверняка
добился бы успеха. Такая внезапная атака почти всегда неотразима. Свое мнение я
тут же высказал товарищу.
На следующее утро Никитин снова первым вылетел на разведку. А я на УТ-2
отправился на соседний аэродром, где находились наши мастерские: надо было
опробовать отремонтированный МИГ и пригнать его в полк.
Все это решил сделать к возвращению Никитина. Не хотелось, чтобы самолет
простаивал на аэродроме. И все-таки я немного не уложился в срок. Летел и ругал
себя за опоздание. Но каково же было мое удивление, когда я, вернувшись, увидел
нашу стоянку пустой.
- Подбили, наверное, - грустным голосом сказал техник.
Я тоже об этом подумал: "Значит, где-то сел на вынужденную. Такой летчик
самолета не бросит".
До вечера ждали, звонили, разыскивали. После ужина летчики собрались в землянке.
Все думали о Никитине. Его школьный товарищ Андрей Труд, наверно, уже в десятый
раз прокручивал на патефоне одну и ту же заигранную пластинку. И только потому,
что в записанной на ней песенке были слова: "Тебя здесь нет..." Я не выдержал и
остановил патефон:
- Хватит, Андрей, этой сентиментальной тоски.
Скрипнула дверь. Не он ли? Нет, вошел адъютант командира эскадрильи.
- Звонили из штаба дивизии, - доложил он. - Самолет упал на переднем крае.
Летчик не выпрыгнул.
Утром группа наших товарищей выехала на передовую. Командир стрелкового
батальона показал им через амбразуру наблюдательного пункта место, где упал
самолет. И рассказал о последнем воздушном бое Никитина с четырьмя
"мессершмиттами".
Сначала над передним краем повисла "рама". Вдруг откуда ни возьмись высоко над
ней появился наш истребитель. Он, словно сокол, стремительно упал с заоблачной
выси на вражеского корректировщика и открыл огонь. Тот сразу загорелся и рухнул
на землю. А на нашего МИГа набросились четыре "мессера". Никитин бился отчаянно.
Одного фашиста он поджег, другого - таранил. У его машины тоже отлетело
полкрыла. Самолет вместе с летчиком врезался в заболоченный луг.
Под покровом ночи наша полковая группа добралась до этого места. Там валялись
лишь обломки крыльев и хвостового оперения. Мотор и кабина самолета вошли в
землю на несколько метров. Барахтаясь в грязи, авиаторы попробовали откопать
останки машины и вытащить тело Никитина. Но мешала вода, которая моментально
заполняла яму. А откачать ее было просто невозможно. Стало ясно, что, совершив
героический подвиг, Даня сам навсегда похоронил себя на болотистом берегу реки
Миуса, вблизи села Мамаев Курган.
А через несколько дней полк с почестями похоронил Лукашевича. Его жизнь,
испытанная в боях с "мессерами" и в зенитном огне "эрликонов", оборвалась от
нелепого случая.
К тому времени уже все наши летчики отказались от фонаря на кабине МИГ-3. На
большой скорости он не открывался, и в критический момент летчик не мог
выброситься с парашютом. Но в мастерской, где ремонтировалась машина Лукашевича,
пренебрегли мнением летчиков и поставили фонарь.
И вот печальный результат: едва Лукашевич взлетел, как управление машиной вдруг
заклинилось и она камнем понеслась к земле. А пилот не смог открыть фонарь и
оставить кабину. Он погиб под обломками самолета, в фюзеляже которого под тягой
нашли забытый слесарем медный молоток.
Вместе с Лукашевичем мы проложили немало боевых маршрутов на карте и в небе. Его
нелепая смерть и гибель Никитина сильно подействовали на меня. Я стал
раздражительным.
В один из хмурых дней этой бесцветной весны меня вызвали в штаб дивизии.
Заместитель комдива сообщил, что на нашей территории недавно приземлился летчикхорват
на "мессершмитте-109".
- Думаем назначить тебя в спецгруппу, - сказал он. - Нужно полетать на
"мессершмитте" и изучить его досконально. Пойдешь?
Я, не задумываясь, ответил:
- Пойду.
Оружие врага... Наземные войска, захватив трофеи, использовали немецкие автоматы,
пушки, винтовки, громили тех, кто пришел с ними на нашу землю. Мы, летчики, до
сих пор видели на своих аэродромах только обломки вражеских самолетов. Ну-ка
попробую "худого" в воздухе. Как он покорится мне?
Меня так тянуло скорее перескочить со своего аэродрома в Новочеркасск, куда
надлежало прибыть, что я, получив разрешение от Виктора Петровича на вылет с
Искриным, не посчитался с сильным боковым ветром - самолет развернулся, и
подломилась стойка шасси.
- Разгильдяй! - выругал командир полка, выслушав у КП мое ничем не оправданное
нарушение правил взлета. - Вон видишь террикон? - вдруг спросил он.
- Вижу, - ответил я, посмотрев туда, куда показывал командир рукой.
- Тебе нужно в том направлении. Иди пешком!
Виктор Петрович серьезно обиделся на меня. Надо было подождать. Я знал, когда он
успокоится, то даст другой самолет.
Поселки, терриконы, шахты, дороги и степь. Тронутая теплом, она пробуждалась
после снега.
Рыжая лиса, услышав гул мотора самолета, просто растянулась в беге. Искрин,
сидевший в задней кабине, первым увидел лису. В его глазах загорелся охотничий
огонек, и он чуть не вывалился из кабины. Я тоже заразился желанием припугнуть
зверя, погоняться за ним. Снизился так, что еле-еле не задевал колесами
прошлогоднюю стерню. Лиса, сообразив, что ей по прямой не уйти от чудовища,
наседавшего на нее, начала петлять. Свернув несколько раз за ней, слыша за
спиной улюлюканье и хохот Искрина, я и в самом деле проникся идеей придавить
лису колесами шасси. Но, пребывая в плену азарта, я вспомнил о Викторе
Петровиче.
Что сказал бы Виктор Петрович, увидев, как я гоняюсь за лисой на самолете? Что я
делаю?
Мой УТ-2 взмыл над равниной. Искрин притих за моей спиной, наверное недовольный
таким неожиданным финалом. Простор сразу стал шире и приятнее.
Еще в воздухе я различил на аэродроме среди наших самолетов три "мессершмитта".
Это была местная затея: потренировать летчиков на "мессерах" и попробовать
использовать их для свободной "охоты" и разведки тылов противника. На аэродроме,
куда я прилетел, меня встретил командир спецгруппы генерал Науменко. Он приказал
сразу же идти знакомиться с немецкими самолетами.
Техник, принимавший участие в восстановлении двух "мессеров", уже назубок знал
эту машину. Он объяснил мне систему управления, назначение всех кнопок и
приборов. Я посидел в кабине истребителя, пощупал все руками и отправился к
генералу за разрешением подняться в воздух.
- Лети! - сказал он, с нетерпением ожидая, когда прирученный "мессершмитт" будет
кружить над аэродромом.
Я запустил мотор, вырулил, взлетел. Сделал два круга. Машина шла легко. Ничего
необычного в ее поведении я не заметил. Увидев, что звезды, нарисованные бледной
краской прямо на крестах, еле заметны, я невольно подумал: а вдруг меня встретят
в воздухе наши? Несдобровать тогда. Но все обошлось благополучно.
Приземлился. Командира группы почему-то обеспокоило мое возвращение.
- Почему так мало летал? - спросил он. - Что-нибудь случилось?
- Ничего не случилось, - ответил я. - Хочу пойти на высоту.
На следующий день я испытал "мессершмитт" в высшем пилотаже. Летчику нужно не
много времени, чтобы оценить машину, если она легко делает горку, быстро
набирает скорость на пикировании, если он в бою догонял ее на вираже и вместе с
тем видел, какие дыры в крыльях оставляют снаряды установленных на ней пушек. Я
опять сравнивал "мессершмитт" с нашей новой машиной ЯК-1 и снова приходил к
выводу, что в этих самолетах есть что сравнивать.
Через полчаса кувыркания в воздухе я совсем забыл, что в моих руках чужой
самолет, и, когда заметил вдали наш бомбардировщик СБ, очевидно возвращавшийся
домой, спокойно направился к нему. Летчик увидел меня внезапно с близкого
расстояния. Наверно, именно так шарахаются овцы, когда увидят голову волка,
продравшего крышу сарая. Покачиванием крыльев я несколько раз передал сигнал "Я
свой", но "бомбер" так рванул прочь, что я даже начал опасаться за его судьбу.
Немедленно отправился домой. При подходе к аэродрому проскочил мимо заходившего
на посадку У-2. Его летчик тоже не обратил внимания на звезды. Увидев меня, он
перевалил машину на крыло и тут же, за аэродромом, плюхнулся на пашню. Экипаж
выскочил из кабины и, не выключив мотора, бросился к лесополосе.
На КП, куда я пришел для доклада, меня ожидали неприятности. Сначала летчик У-2,
узнав, что "мессер" наш, ругал и самолет и меня. Потом позвонили из Миллерова.
- Кто у телефона?
- Дежурный, - ответил я, случайно взяв трубку.
- Что у вас там за чертовщина? - гремел голос.
- Какая чертовщина? - таким же тоном спросил я.
- Кто разрешает гоняться на "мессершмиттах" за нашими самолетами?
Я опешил. Что сказать в ответ? Я ни за кем не гонялся, но как это доказать, если
экипаж бомбардировщика именно так расценил мои действия?
Голос в трубке требовал наказать виновного за то, что СБ сел на вынужденную в
плавнях. Я передал трубку командиру спецгруппы. А потом мне пришлось подробно
объяснять, как все произошло.
Несколько дней мы летали на "мессершмиттах" только в пределах своего аэродрома.
Затем Науменко послал одного из нас - капитана - "прощупать передний край", то
есть проверить, как там отнесутся к появлению "мессершмитта" со звездами.
"Мессершмитт" не возвратился.
К вечеру генерала пригласили на КП пехотной дивизии. Я отправился вместе с ним.
По дороге строили разные догадки. Что же случилось? Но все моментально
прояснилось, когда на командном пункте мы увидели нашего капитана. Он сидел в
уголочке с разукрашенным синяками лицом. Капитан бросился нам навстречу, как
бросаются осужденные на казнь к своим избавителям. На обратном пути он с горечью
рассказал, что с ним произошло.
В полете у его машины заклинило мотор, и он вынужден был приземлиться у самого
переднего края нашей обороны с убранными шасси. Бойцы окружили "вражеский"
самолет и даже несколько раз пальнули по нему для острастки. Летчик, выбравшись
из кабины, заговорил с ними на русском языке. Тут-то и началось.
- А, предатель! - воскликнул один из бойцов. - Бей его!
И уже никакие заверения: "Товарищи, я наш!" - не могли сдержать гнева толпы.
Перед ней был "мессершмитт", на крыльях которого из-под звезд явственно
проступали ненавистные черно-белые кресты.
- Если бы не подоспел комиссар батальона, - сказал капитан, - приговор мне, как
"изменнику", был бы приведен в исполнение. Но тумаков досталось. А за что?
- За эксперимент, - ответил я, смеясь.
- Покорнейше благодарю. Синяки я согласен разделить на всех нас поровну. Больше
я на нем не ездок!
- Как так? - насторожился генерал.
- Сегодня же уезжаю в свой полк - и все! На аэродроме я увидел Виктора
Петровича. Он ходил вокруг одного из немецких истребителей, осматривая его со
всех сторон.
- Какую науку уже взял от него? - спросил Виктор Петрович, кивнув на
"мессершмитт".
Я коротко рассказал о своих наблюдениях. Мои полеты на "мессершмитте" не были
бесполезными. Я теперь лучше знал и его положительные качества и недостатки. А
когда знаешь противника, легче бить его в бою.
- Хорошо, - сказал Виктор Петрович. - А воевать ты не разучишься в этой
"академии"? Наш полк перебазируется в другой район.
Под Харьковом уже шли упорные бои на земле и в воздухе. Там будут сражаться мои
товарищи. Значит, и мне нечего здесь отсиживаться. Я не намерен ожидать тумаков
или чего-нибудь похуже от своих же солдат.
Мы еще немного походили вокруг "мессеров". Виктор Петрович внимательно слушал
мои объяснения, даже кое-что записывал. Он сказал, что прилетел поторопить
мастерские с ремонтом наших машин. Но я понял и то, чего не сказал Виктор
Петрович. Наш полк, уже носивший имя гвардейского, был накануне серьезных боевых
испытаний. Прорыв нашей обороны под Харьковом разрастался в новую катастрофу.
Туда и направлялся полк. Виктор Петрович хотел, чтобы я был вместе со всеми: мой
опыт, мои руки бойца были нужны, очень нужны полку.
Через несколько дней меня, наконец, освободили от сугубо специальных занятий.
Захватив свой маленький чемоданчик и реглан, я торопливо зашагал к У-2. Летчик
армейской авиации согласился попутно забросить меня в полк.
Мы взлетели. Весенняя, покрытая изумрудной зеленью степь радовала глаз. Однако
вскоре на горизонте, слева по маршруту, появились темно-серые пятна. Но эти были
не тучи, как показалось мне вначале. Это зловещими столбами дыма и пыли вылезала
из окопов война.
Лето, отданное врагу
Пилот, неподвижно сидевший в передней кабине, оглянулся, и наш У-2 сразу пошел
на снижение. По привычке я посмотрел сперва вверх, потом на землю. На аэродроме,
расположенном рядом с селом, стояло множество самолетов.
В полку меня ожидало какое-то новое назначение. Я уже слышал, что наша
эскадрилья получила самолеты ЯК-1, что ее командиром стал капитан Анатолий
Комоса, что Матвеева перевели в другую часть, а нам прислали нового начальника
штаба.
У командного пункта я увидел группу летчиков. Еще издали узнал Крюкова,
Фигичева, Федорова, Труда, Речкалова, Искрина, Науменко, Вербицкого, Мочалова,
Бережного... После крепких рукопожатий посыпались вопросы, реплики:
- Ну, как "мессеры"? Лучше наших ЯКов?
- А сколько "худой" берет снарядов?
- Подсчитаешь в бою, когда по тебе выпустит!
- Долго, сатана, стреляет.
- Все равно у него есть своя ахиллесова пята. Точно?
- Конечно!
- Отпустите, братцы, - взмолился я, чувствуя, что разговор затягивается. - Надо
же доложить о прибытии. Потом все расскажу.
- Давай иди, но учти: сейчас уезжаем.
В землянке темно. Свет коптилки освещает только тех, кто у самого стола.
Командир полка, сидя на табуретке, держит трубку телефона, читает с листа боевое
донесение за день. После очередной длинной фразы он заметил меня, я отдал честь.
Он кивнул: "Подожди".
Подошла Валя. Ее лицо поразило меня своей бледностью. Она приветливо улыбнулась.
Я подал ей руку. Ее глаза пытались мне что-то сказать.
Слушая донесение, я представлял, чем был для полка минувший день. Он дышал
жаром, дымом и пылью Молдавии. Словно бы на этих рубежах война снова начинала
свой девятый вал. Немцы наводили переправы на Северном Донце, как год тому назад
- на Пруте. Истребители разведывали переправы, штурмовали войска, занимавшие
плацдармы. Однако здесь почти каждый вылет истребителей происходит в содружестве
с ИЛами. Эти ширококрылые, упрямые горбатые машины занимают добрую половину
аэродрома. С такими близкими и мощными напарниками на штурмовку ходить
интересней, чем одним.
- Совсем? - вдруг слышу обращенный ко мне вопрос командира.
- Да. Эксперименты окончены.
- Хорошо! Куда же тебя определить? - Виктор Петрович Иванов внимательно смотрит
на меня. - Командир вашей эскадрильи уже назначен. Пойдешь к нему заместителем?
- Мне все равно, лишь бы воевать.
- За этим дело не станет. Комэск часто болеет, поэтому тебе придется водить
эскадрилью.
- Разрешите идти? - говорю я, вспомнив, что меня ожидают летчики.
- Иди. Завтра соберем ребят, расскажешь о "мессершмитте".
- Есть!
Меня подхватили крепкие дружеские руки и подняли в кузов. Когда ехали, Комоса
протиснулся ко мне.
- С тебя причитается.
- За что? А-а!
- То-то! - Комоса засмеялся. Глаза его теплились.
Проезжая мимо белых украинских хат, мимо стада коров, поднимавшего пыль и
расползающегося по дворам, думалось о том, что от нас зависит отстоять тишину
этого села, не дать нарушить ее лязгом гусениц танков и взрывами бомб. Хотелось
быстрее включиться в боевую работу.
Утром, до получения приказа на вылет, командир полка собрал у КП все эскадрильи,
пригласил садиться на землю и предоставил мне слово. Я увидел весь полк.
Летчики, штабисты, техники. Они сами произвольно поделились на три группы,
придерживаясь комэсков. Вокруг Фигичева было больше всего близких мне ребят:
эскадрилья все еще летает на наших стареньких МИГах, на которых мы начинали
войну.
В эскадрилье Комосы были летчики, овладевшие ЯКом после того, как мы так много
учили их с Крюковым под Ровеньками искусству вождения устаревшего "ишачка".
Комоса выглядел уставшим, понурым. Виктор Петрович, комиссар и начштаба сидели
впереди всех на скамейке, доставленной сюда снизу.
Родной полк. 16-й гвардейский! Стоя перед всеми, ощущая на себе сосредоточенные,
серьезные взгляды, я глубже почувствовал значение полетов на "мессершмитте",
полезность их. Я знал что-то такое, чего не знали другие, и теперь должен всем
поведать о своих выводах. И я все рассказал о "мессершмитте-109". Он теперь был
для меня не тем абстрактным противником, которого я видел на расстоянии или в
прицеле. Я вертел перед глазами моих слушателей его макет, то обстреливал его,
то бросал в пике, то вел его на себя, то сам прижимал его на вираже. Я пробовал
разъяснить, на что способен "мессер" в воздушном бою, на каких маневрах его
лучше подловить.
Не успел я ответить на все вопросы, приказ штаба дивизии поднял всех на ноги.
Надо сопровождать старых знакомых - СУ-2.
- Кто ведет вашу группу? - обращается к Комосе начальник штаба. - Вы сами?
Комоса, стоявший рядом, кивнул на меня: Покрышкин, он с "мессерами" теперь на
"ты".
- Я плохо знаю этот район. Разрешите сходить в этом вылете ведомой парой.
Мы молча направляемся к стоянкам.
- Вот твой самолет, - указывает Комоса на ЯК и все так же медленно, без особого
энтузиазма двигается дальше.
У самолета меня встречает соскучившийся Чувашкин. Он чем-то взволнован.
- Товарищ капитан, это машина не моя. Вы были когда-нибудь недовольны мной?
- А вы от меня слышали об этом?
- Нет. Тогда вам надо попросить командира полка.
- Не волнуйся. Будем работать вместе.
- Спасибо. Мы слишком много пережили, чтобы все забыть. Эта машина неплохая, я
осмотрел ее тоже.
К самолету, вижу, бегут две девушки, тащат, держа на весу, парашют в чехле.
- Что это, Чувашкин? - удивился я.
- Ансамбль песни и пляски, - широко улыбается он. - Укладчицы парашютов.
Девушки в столовой или в штабе - явление обычное. Но девушки на аэродроме, у
самолетов - это ведь не к добру. Такой предрассудок бытует в авиации издавна. А
они вот весело, с улыбкой, словно забавляясь, подают мне на крыло парашют. Я
мельком взглянул на них и что-то прошипел...
Взлетаем. Комоса почему-то никак не может завести мотор своего самолета.
Очевидно, неисправность. А бомбардировщики уже над нами. Ждать, пока взлетит
командир и его ведомый, больше нельзя.
В воздухе нас шесть вместо восьми.
Четверка идет выше моей пары, непосредственно прикрывающей СУ-2. В моей группе
не хватает пары Комосы. Непредвиденная задержка с вылетом смазывает все
договоренности на земле. Радиосвязи нет, вынужденно взятая на себя роль ведущего
группы сводится к нулю.
Под нами на запад зигзагообразной лентой тянется Северный Донец и где-то далеко
впереди пропадает в утренней дымке. Моя пара на большой скорости переходит с
фланга на фланг группы бомбардировщиков, идущих ниже, впереди, готовая отразить
удар "мессершмиттов", если они появятся.
Мы что-то вроде телохранителей. Но это определение чисто внешнее. На самом деле
для каждого истребителя, сопровождающего другие самолеты, эта роль исполнена
большого смысла и значения. Ты летишь ради того, чтобы СУ-2 поразили цель и
невредимыми возвратились домой. Их задача становится твоей задачей. Значит, надо
заботиться о том, чтобы подопечные самолеты без потерь вышли на объект, точно
ударили. А доверие к нам, истребителям, к нашему боевому мастерству, разве это
не обязывает, не приковывает к этим медлительным, нагруженным бомбами самолетам?
Там ведь ребята думают об удаче.
Девятка СУ-2 плотной группой идет навстречу опасностям. Летчики, конечно, видят,
что высоко над ними вьется четверка ЯКов, а непосредственно возле них только
пара. Мне понятно их отношение к моей паре: "Что-то маловато вас, "яшки", и я
стараюсь частой сменой места со своим напарником Бережным - "ножницами" -
демонстрировать "мощь": будьте, мол, уверены! Немного волнуюсь, давно не летал в
бой, отвык от напряжения боевого полета.
Весенние облака. Голубое небо. Зеленый простор внизу. Белые горы Лисичанска. Их
сразу фиксирует память. В каждом полете перво-наперво будешь искать глазами этот
ориентир.
Дым расползся по берегу Донца. СУ-2 с ходу сбрасывают бомбы на переправы, на
войска. С разворота они устремляются домой. Первое звено быстро отрывается.
Второе также. Передо мной уже не строй эскадрилий, а то, что мы пренебрежительно
называем "колбаса". Вот и прикрой их, если они так растянулись. Каждый из них
спешит на свой аэродром.
А "мессершмитты" на высоте поджидали именно этих минут беспечности. Они
вывалились из-за облаков несколькими парами. Их восемь, нас шесть. Вступать с
истребителями в драку им ни к чему, им цель нужна поважнее. Я понял их тактику с
первого захода. Они сразу полезли на отставших бомбардировщиков.
Мы с Бережным бросились "мессершмиттам" наперерез, стреляя в упор. "Мессеры",
выйдя из атаки, взмыли к облакам. Один с дымом потянул на запад, сопровождать
его отвалил еще один.
Я проводил их взглядом с усмешкой - теперь осталось шесть, и нас тоже столько.
Ведь там, под облаками, наша четверка: больше их сюда не пустят, навалятся
сейчас. Но, посмотрев вокруг, под облака, я не обнаружил там ЯКов. Где же они?
В трудную минуту мне не раз приходилось искать тревожным взглядом товарища, как,
впрочем, случалось в бою кому-то искать и меня. Но исчезновение нашей четверки
из виду сейчас, уход за облака - это глубоко встревожило меня. Бомбардировщики,
заметив опасность, растянулись еще больше. "Мессершмитты" снова падают на них с
высоты. Не на нашу пару истребителей. Чтобы сбить кого-нибудь из нас, им
необходимо повозиться, а одиночный бомбардировщик - верная добыча. Это мы знаем.
Потому бросаемся от одного к другому, подставляем свои машины под удар, стреляем
- лишь бы сорвать их атаку. Вот один пошел колом в землю, и сразу же
"мессершмитты" отвалили, оставили нас в покое. Видимо, жертвой стал ведущий.
Мы с Бережным, проносясь над бомбардировщиками, пересчитываем их, не доверяя
своим глазам. Все целы! Как нам удалось защитить их? Трудно самим поверить в
это. СУ-2 возвращались домой. Переправы были уже далеко позади. Небо в тихих
облаках и голубых проталинах. Земля в майской зелени. А я, чем ближе к
аэродрому, тем становился злее.
На войне, оказывается, бывает так же, как и в жизни. Мы с Бережным невероятным
напряжением сил защитили бомбардировщиков, а в донесении будет фигурировать
шестерка, "надежно прикрывшая"...
Такого прощать нельзя! Сопровождение бомбардировщи ков требует тоже своих
тверд
...Закладка в соц.сетях
