Жанр: Мемуары
Жизнь как песТня
... Видя некое раболепие по отношению к себе со стороны преподавательского
состава, Геннадий Викторович этим раболепием широко пользовался, наглел и
практически никогда ничего не учил. Готовясь к экзамену по истории театра,
мы сутками просиживали в библиотеках, перечитывая горы пьес и получая при
этом в лучшем случае троечку. Он же, не прочитав ни одной, врывался в
экзаменационную аудиторию с огромной кипой книг и, упираясь в верхнюю
подбородком, перелистывал языком последнюю страничку, бормоча озабоченно
себе под нос: "...Лопе де Вега. Том третий. Корректор Фильчиков, редактор
Перчиков, тираж десять тысяч, цена рубль двадцать", - после чего захлопывал
ее тем же языком и, выдохнув умиротворенно: "Успел все-таки!", вываливал всю
эту груду бесполезной макулатуры перед изумленным экзаменатором. Понятно,
что тот, потрясенный усидчивостью студента, не спрашивал у него ровным
счетом ничего и безропотно ставил пятерик. А по окончании собирал в
аудитории весь курс и, поглаживая руками так и не убранную со стола
хазановскую кучу книг, с умилением говорил нам:
- Вот как надо готовиться!
Уж не знаю, каким образом, но училище мы все-таки закончили. Я был
приглашен в оркестр к Саульскому, а он к Утесову. Все, что он делал, было по
тем временам не просто остро, а очень остро. И если тогдашние власти еще
как-то вынуждены были смиряться с не-обузданностью Райкина, то прощать
аналогичное поведение какому-то неизвестному выпускничку они явно не
собирались. Над ним начали сгущаться тучи. Команда "фас" пошла по всей
стране. Из гастролей он возвращался с ворохом уничтожающих рецензий, из
которых больше всего мне запомнилась одна. Рецензия эта вышла то ли в
пермской газете, то ли в омской и называлась "Халтура вместо пошлости".
Звучно, не правда ли? Его снимали с поездок, концертов, наконец и вовсе
запретили работать. Но видимо, он недаром был награжден петушиным профилем.
Петушистость и задиристость всегда являлись основными чертами его характера.
Прошло всего два года, и его обыденная фамилия стала одним из самых звонких
имен. Что хочется возразить по этому поводу? А ничего! Молодец! Я вовсе не
претендую на достоверность изложенных фактов. Слишком много воды утекло с
тех пор. Может быть, это было не так, может, не совсем так, может, совсем не
так, но мне почему-то кажется, что все это именно так и было.
Но тогда, сидя в прохладном манеже и наблюдая за старшекурсниками, ничего
подобного я и предположить не мог, да и не время было фантазировать о
будущем. Я мысленно готовил себя к вступительным экзаменам.
И вот я стою один на один с приемной комиссией. Стою, как стоял под
Москвой в грозном сорок первом генерал Панфилов. Насмерть. Отступать некуда.
Со стороны это выглядело так. На подиум, подхалимски сутулясь, вышел
журавлеобразный юноша с большой задницей и маленькой змеиной головкой. Ноги
заканчивались лакированными стоптанными шкарами и коричневыми штанами,
сильно стремящимися к лакированным штиблетам, но так и не сумевшими до них
дотянуться. Все оставшееся между коричневыми штанами и черными башмаками
пространство было заполнено отвратительно желтыми носками. А заканчивался
этот со вкусом подобранный ансамбль красной бабочкой на длинной шее. Она
развевалась, как флаг над фашистским рейхстагом, предрекая комиссии скорую
капитуляцию.
- Как вас зовут? - спросили меня.
- Илюфа.
В комиссии недоуменно переглянулись.
- Как-как?
- Илюфа, - скромно ответил я, про себя поражаясь их тупости.
Следует пояснить, что, поскольку первые восемнадцать лет я провел в
Кишиневе, то разговаривал я на какой-то адской смеси молдавского, русского и
одесского. К этому "эсперанто" прибавлялось полное неумение произносить
шипящие и свистящие. Вместо С, З, Ч, Ш, Щ, Ц я разработал индивидуальную
согласную, которая по своим звуковым данным напоминала нечто среднее между
писком чайного свистка и шипением гадюки. Что-то вроде "кхчш". Все это
фонетическое изобилие подкреплялось скороговоркой, что делало мою речь
совершенно невразумительной. Меня понимали только близкие друзья. По
каким-то интонационным оттенкам, мимике и телодвижениям они улавливали
генеральное направление того, что я хотел сказать, а уж дальше полагались на
свою интуицию.
Очевидно, увидев, а тем более услышав меня, экзаменаторы предположили,
что я являюсь посланцем неведомой им доселе страны. Однако, посовещавшись,
пришли к единому мнению, что я таким странным образом заигрываю с ними.
- Значит, Илюфа? - приняли они мою игру.
- Илюфа! - подтвердил я, ничего не подозревая.
- И откуда фе вы приефафи, Илюфа? - раззадоривали они меня.
- Иф Кифинефа, - отвечал я.
- Ну, фто фе, Илюфа иф Кифинефа, пофитайте нам фто-нибудь.
Они явно входили во вкус. "Ну, за-сранцы, держитесь!" - подумал я, а
вслух сказал:
- Фергей Мифалков. Бафня "Жаяч во фмелю".
В переводе на русский это означало: "Сергей Михалков. Басня "Заяц во
хмелю".
Ф жен именин,
А, можеч быч, рокжчения,
Был жаяч приглакхчфен
К ехчву на угохчфеня.
И жаяч наф как сел,
Так, ш мешта не кхчщкодя,
Наштолько окошел,
Фто, отваливхкчишкхч от фтола,
Ш трудом шкажал...
Что именно сказал заяц с трудом, отвалившись от стола, комиссия так и не
узнала. Я внезапно начал изображать пьяного зайца, бессвязно бормоча,
за-икаясь и усиленно подчеркивая опьянение несчастного животного всеми
доступными мне средствами. И когда к скороговорке, шипенью, посвистыванию и
хрюканью прибавилось еще и заячье заикание, комиссия не выдержала и дружно
ушла под стол. Так сказать, всем составом.
Я ничего этого не замечал, я упивался собой.
- Хватит! - донеслось до меня откуда-то снизу. - Прекратите! Прекратите
немедленно!
Это кричал из-под стола серый от конвульсий все тот же Юрий Павлович
Белов.
- Прекратите это истязание! Мы принимаем вас! Только замолчите!
Я был счастлив, но счастье мое длилось недолго. Нина Николаевна, педагог
по сценречи, окунула меня в ушат с холодной водой.
- Дитя винограда! - сказала она. - Если ты не займешься своей дикцией,
через полгода вернешься домой.
Каждый день с утра до вечера я как проклятый выворачивал наизнанку язык,
наговаривая невероятные буквосочетания. И наконец на одном из занятий
отчеканил:
Шты, штэ, шта, што.
Жды, ждэ, жда, ждо.
Сты, стэ, ста, сто.
Зды, здэ, зда, здо.
Шипящие и свистящие звенели, как туго натянутая струна.
- Молодчина! - похвалила меня Н.Н.
- Хфто, правда хорофо? - по привычке спросил я.
И все улыбнулись.
ДЕЙСТВИЕ
Общежитие циркового училища располагалось в Кунцеве, метрах в двухстах от
станции.
Ничто не предвещало того, что Кунцево вскоре станет одним из самых
престижных московских районов.
Это был небольшой уютный поселок, состоящий в основном из небольших
деревянных домов, в центре которого стояла наша общага, где и жило двадцать
молодых, пышущих здоровьем бугаев. Общага была настолько стара, что помнила
еще времена Наполеона. Во всяком случае, как утверждал комендант, первый раз
она горела в 1812 году.
Только не тогда, когда вся Москва была сожжена из патриотических
побуждений, а несколько позже.
Да и причина была более прозаиче-ская, нежели у Кутузова.
Пьяный кучер, используя войну с французами в корыстных целях, поймал в
сенях дворовую девку, чтобы надругаться. А так как в сенях было темно и
надругаться над жертвой в столь нерабочих условиях было несподручно, то он,
подлец, разжег лучину и начал свое бандитское дело. А девка как назло так
разохотилась, что и забыла, дуреха, что ее силой взяли. "Ишшо, - говорит, -
хочу!" А кучеру только того и надо.
Тут-то сени и занялись. Любовнички cначала не заметили. А потом увидели
вроде, а остановиться не могут. Вот ведь народ - видят же, что горят, а не
могут. В общем, оба накрылись.
Каждый раз, рассказывая эту трагиче-скую легенду, комендант заканчивал ее
одними и теми же словами:
- Так что, стервецы, коды увключаити газ, будьти осторожны с огнем! И
сигаретками нечего шмалить на территории - самовозгоримся к едрене-фене!
Так общага и жила! В ожидании самовозгорания. И, хотя ждала она его
еже-дневно, пожар, как оно и бывает, случился неожиданно.
Произошло это 9 Мая. Вся страна с ликованием встречала День Победы, ну и
мы, сирые ее дети, привезя в общагу несколько пудов выпивки и взвод баб,
тоже дружно присоединились к всенародному празднику.
Шухер стоял на всю округу. Танцы-шманцы-обжиманцы, песни под гитару, ор,
рев - в общаге густо запахло развратом. Гуляли истерично, пока некая особа -
по всему видать, серьезная девушка, - деловито посмотрев на часы, не
произнесла:
- Ну-с, как говорится, делу - время, а потехе - час! Пошустрили и будя.
Айда по койкам!
Через несколько минут двухэтажный особнячок погрузился во тьму и,
по-старчески осев, начал недвусмысленно поскрипывать. Лежащая рядом со мной
растекшаяся, как капустный лист по огороду, цирцея после весьма недлительной
фиесты, глядя в бесконечность, нежно проворковала:
- Боже, какой удивительный рассвет, прямо как у Тургенева!
Я, несколько обеспокоенный кратко-стью эротического процесса, не обратил
никакого внимания на вдохновенные слова лирически настроенной партнерши. Но
поэтическое настроение не покидало ее.
- Неужели ты не видишь, какой сегодня багряный рассвет? - продолжала
допытываться она.
"Какой еще на хрен рассвет в два часа ночи?" - подумал я и неохотно
подошел к окну. То, что тургеневская поклонница приняла за восхитительное
явление природы, на самом деле оказалось весело полыхающим флигельком.
- ПОЖА-АР! - завыл я зычным голосом, тут же забыв о неприятном инциденте.
Однако увлеченные любовью цирковые бугаи не отнеслись к моему тревожному
кличу с должным вниманием.
- Да пошел ты... - неслось из комнат.
- Козел!!!
- Кайфоломщик, нашел время хохмить...
- ПОЖА-АР!!! - продолжал завывать я, и бугаи, наконец прочувствовав в
моем кликушестве полное отсутствие юмористических интонаций, повскакав в чем
мать родила, неорганизованным стадом чухнули к выходу. За ними вслед,
попискивая и повизгивая, выпорхнула испуганной стайкой группа полуголых баб.
А выскочив и прикрывшись, кто подушкой, кто полотенчиком, бабы дружно
уселись на скамеечку, всем своим видом показывая, что ждут от нас самых
решительных действий.
Не находись они в эту праздничную ночь рядом - никто бы и пальцем не
пошевелил, но присутствие столь причудливо одетых и к тому же только что
охваченных нами дам настолько возбудило наше бугайское сознание, что мы
готовы были погасить даже луну, а не то что какой-то занюханный домик.
Народ приступил к героическому тушению. Признаюсь, больше никогда в жизни
я не совершал такого количества бессмысленных поступков, как в ту ночь. Да
что там я?
Все мы, в каком-то непостижимом, диком стремлении понравиться беззаботно
сидящим на скамеечке боевым подругам, суетились, колготились, - словом,
делали все, чтобы не только погасить пламя, но и заставить его бушевать еще
пуще.
В жуткой суматохе мы принялись спасать железную, а потому никак не
могущую загореться бочку с песком и доспасались до того, что обрушили
стоящий рядом и уже вовсю полыхающий забор на находившегося подле него
флегматичного, неуклюжего Колю Сорокина. Забор, покрывалом накрыл собой
жирное сорокинское тело, а тот, совсем уже было готовый вовсю заорать:
"Угораю, бляди!" - вдруг вспомнив про девушек, благородно заметил:
- Жарко что-то, плесните там что-нибудь.
Потом все-таки решили вызвать пожарных. Пожарные приехали, развернули
шланг, выцедили из его недр ржавую одинокую каплю, свернули шланг обратно и
со словами: "И куды только эта вода девается, етишкина мать?" - уехали. Так
что дотушивать пожар опять-таки пришлось нам. Через час со стихийным
бедствием было покончено.
Счастливые и довольные, покрытые гарью, мы вновь вошли в погасшее, но еще
пахнувшее жареным общежитие, где и продолжили празднование.
Прочитав докладную коменданта о "героическом поведении студентов" с
прось-бой выдать каждому в качестве поощрения по десять рублей, директор
училища порвал ее.
- Им по червонцу дашь, а они напьются и сожгут общежитие окончательно, -
мудро заметил он и приказал объявить благодарность, кою мы и отметили
выпивкой.
Я прожил в этом памятнике деревянного зодчества около двух лет и сохранил
о нем множество приятных воспоминаний. Например, о том, как мы питались.
С занятий все возвращались поздно, а возвратившись, принимались готовить.
Все, кроме меня. Я обычно так напихивался в обед, что был уверен: к ночи
никак не захочу есть. "Ну, - думал я, садясь за обеденный стол и оглядывая
немыслимое количество тарелок с дешевыми гарнирами, - уж сегодня я
обязательно наемся так, что до завтра хватит". Но вечером, придя в родное
логово, с удивлением обнаруживал у себя чувство голода. Чувство это
усиливалось упоительным запахом жареной картошки, доносящимся со стороны
кухни, - единственным доступным лакомством для его безалаберных обитателей.
Попроситься на халявку мне казалось неудобным. В конце концов, я и сам
мог пойти в магазин и купить килограмм той же картошки. Но, как я уже
говорил, - ошибочное дневное убеждение, что сегодня мне точно не захочется,
мешало добраться до торговой точки.
Иногда я покупал докторскую колбасу. Граммов сто. Для того чтобы колбасы
казалось побольше, я разрезґал ее на бесчисленное количество мелких
кусочков, пока на подстеленной газетке не возникала эдакая колбасная
пирамидка Хеопса. Но соблазнительный запах, идущий с кухни, не давал мне
получить полное удовлетворение от докторских обрезков.
Однажды я, превозмогая обеденную сытость, все-таки заставил себя
заглянуть в овощной отдел. И вот уже отборная картошка бултыхалась в пакете,
смиренно дожидаясь своего конца. Я любовно омыл ее, аккуратно освободил от
шкурки, разрезал тонкими ломтиками, приготовил сковородку... и вдруг
вспомнил, что не купил масла. Масло в общежитии по причине дороговизны
относилось к предметам роскоши. Возможность приобрести его без ущерба
бюджету имело всего несколько человек, и все они по этой причине считались
куркулями. Они как бы являлись монополистами и задарма масла не давали.
Продать могли, но чтобы за так?.. Да не в жисть!
Живший вместе со мной Володя Шмагало (мы прозвали его Жигало, так как за
кусочек сыра он мог переспать даже с пожилым ежиком) волком рыскал по
комнате. Но было видно, что Шмагало не прочь перекусить, да вот беда -
нечего.
- Шмагало, - затаенно спросил я, - ты случайно не знаешь, у кого есть
масло?
При слове "масло" шмагальи глаза алчно блеснули.
- У Петьки Толдонова, - с ненави-стью сказал он. - У него кулацкое рыло!
По всему ощущалось, что с голодухи внутри Шмагало назревала революционная
ситуация.
- Хавать хочешь? - забросил я удочку.
- А то! - откликнулся Шмагало.
- Тады пошли к Петюне.
- А что мне за это будет? - поинтересовался изголодавшийся Шмагало.
- Картошка будет! Жареная! - пообещал я.
- Привет, Толдонов! - тепло поздоровались мы с еще ничего не
подозревающим масличным монополистом. Я стал шарить глазами по комнате в
поисках вожделенной бутылки и вскоре нашел ее на шкафу, хитро
замаскированную коробками.
- Чего пришли? - спросил Толдонов, косо поглядывая на непрошеных гостей и
нутром чуя какой-то подвох.
- Да так! - как-то чересчур по-доброму сказал Шмагало. - Поболтать,
покалякать...
- Делать мне больше нечего, кроме как с вами разговоры разговаривать, -
огрызнулся Толдонов.
- Нет, ты погоди, ты послушай...
И тут Шмагало включил третью скорость и пулеметной очередью принялся
извергать на бедного Петюню миллиарды слов, смысл которых не имел никакого
значения. Значение имел темп, а темп, товарищи, Шмагало задал бешеный.
Толдонов оцепенело выслушивал шмагалье стрекотанье, а я, воспользовавшись
паузой, подкрался к шкафу, цапнул заветную бутыль, заглотнул чуть ли не на
четверть и стремглав кинулся из комнаты к сковородке, куда и выплеснул ее
пахучее содержимое прямо изо рта. Масло приятно зашкворчало. Я забросил туда
уже нарезанную картошку и начал шкворчать вместе с маслом. Вскоре притопал и
Шмагало.
- Жарится? - вдохновенно спросил он, и так видя, что жарится.
- Ну, как там Толдонов? - поинтересовался я на всякий случай.
- Да ничего он не заметил, твой Толдонов, - отмахнулся Шмагало,
полно-стью погруженный в процесс жарения.
- Эх, сейчас бы чайку, - мечтательно произнес он, - да с заваркой
напряженка! Может, опять к Толдонову? У него и заварка есть, я точно знаю! А
я бы поотвлекал, а?
Но я решил не искушать судьбу дважды.
- Как-нибудь в другой раз, - сказал я и, зажав ручку сковородки
тряпочкой, чтоб не жглась, понес ее на съедение.
Как-то на молодежной вечеринке я познакомился с Юрой Николаевым,
Он, как и я, приехав в Москву из Кишинева, учился на втором курсе
театрального института и знать не знал, что впереди его ожидает слава
популярного телеведущего "Утренней почты".
Общежитие ГИТИСа, в отличие от нашей куриной избенки, находилось в самом
центре, неподалеку от Рижского вокзала.
Рижский вокзал был хорош тем, что на нем частенько ночевали туристские
поезда, к которым в обязательном порядке подцепляли вагон-ресторан.
То, что туристы не подъедали за день, оставалось на ночь. Мы же, зная об
этом, совершали иногда ночные набеги на поваров. Это, конечно, нельзя было
квалифицировать как грабеж, поскольку делалось все деликатно и вежливо.
Я приезжал к Юре, он прихватывал с собой кастрюльку, и вот, на ночь
глядя, с кастрюлькой наперевес, мы направлялись к ближайшему составу с
рестораном. Тихо скреблись в вагонную дверь, дожидаясь, пока она
растворится, и на немой вопрос повара протягивали пустую кастрюльку, говоря
только:
- Батя, шваркни чего осталось, все равно выбрасывать!
Говорил в основном я, а сам Юра, покрываясь от смущения пунцовой краской,
застенчиво протягивал кастрюльку. Ему было чего смущаться - отец Юры служил
начальником тюрьмы, и весь город находился в курсе того, что его
единственный сын учится в Москве на артиста. Узнай случайно
Николаев-старший, что возлюбленное чадо, вместо того чтобы жадно поглощать
знания, ошивается жалостливо с кастрюлькой у вагона-ресторана, пристрелил бы
последнего прямо у вагона вместе со мной, поваром и всем составом.
Пока баловень судьбы сгорал со стыда, я бессовестно торговался с поваром,
еще и укоряя его при этом:
- Чего ж ты, батя, одной гречки напхал, можно было и мясца подкинуть!
И так далее. Мне, в отличие от Юры, стесняться было нечего, мой разбитной
папаня в то время, находясь под следствием, работал грузчиком.
Повар уходил и, как правило, возвращал кастрюльку уже с мясом, кое мой
новоиспеченный приятель, с благодарностью поглядывая на меня, урча и
похрюкивая, поглощал тут же, не отходя, как говорится, от кассы.
В такие минуты я ощущал себя матерью-одиночкой, которая не доедает сама,
но отдает безоглядно и жертвенно последние крохи своему малорослому,
болезненному малышу.
Окунаясь в ностальгию, нельзя не вспомнить о любимом нашем развлечении -
игре под названием "Напарь контролера".
Суть ее была незатейлива как веник - проехать в электричке без билета,
так как в училище нам приходилось добираться именно на этом виде транспорта.
И хоть месячный проездной и стоил всего 80 копеек, покупать его считалось
моветоном, в проще говоря - западло.
Это была давняя традиция и не нам было ее разрушать. Я, по незнанию,
трепыхнулся как-то к кассе, но товарищи одарили меня таким выразительным
взглядом, что я тут же отказался от этой нелепой выходки.
Особенно же согревало наши мятежные души то, что священная традиция
поддерживалась не только снизу, но и сверху - училищные бухгалтеры
прямо-таки с каким-то остервенением выбрасывали пачки приходящих квитанций,
не только не читая их, но даже и не разглядывая.
Росло в нашем дворе грушевое дерево. Толку от него не было, так как
давало оно до издевательства бестолковые плоды - гнилые и червивые. Никому
бы и в голову не пришло есть подобную гадость. Но дерево не трогали - росло
себе и росло. Кто-то из наших придумал историю, происходящую на базаре.
Придумал, чтобы разыграть ее как этюд на уроке актерского мастерства - был у
нас такой предмет. Основной, между прочим. Мне в этой истории отводилась
роль узбека-спекулянта. Чтобы придать ей большую достоверность, я обкарнал
дерево и, собрав полную сумку фруктового дерьма, поехал на занятия.
Контролеры появились неожиданно. Как понос. А появившись - сразу
направились ко мне. Дебют прошел в блестящем пиитическом стиле.
- Ваш билет?
- Билета нет!
- Документ!
- Один момент!
Однако далее наш разговор из возвышенного - стихотворного русла плавно
перетек в грубо прозаическое.
- Стало быть, - проявили смекалку контролеры, - нет ни билета, ни
документа?
- Стало быть, нет! - подтвердил я, пораженный их нечеловеческой
прозорливостью.
- Чем объясняете свой антиобщественный поступок? - безуспешно попробовали
они воздействовать на мое гражданское сознание.
- А ничем не объясняю, - хорохорился я. - Потерял и все.
- Ну что ж, - громогласно провоз-гласили блюстители порядка, - тогда
придется изымать штраф. А в случае неуплаты доехать до ближайшего отделения
милиции для составления протокола.
- Видали? - сказал я всему вагону, театрально выкинув руку в сторону
контролеров, точь-в-точь как памятник Пушкину на Тверском бульваре. - Билет
им понадобился! А у кого они так бесцеремонно его выпрашивают, им известно?
Вагон, наполовину состоящий из таких же безответственных безбилетников,
как и я, а потому - искренне заинтригованный желанием узнать, у кого же эти
моральные уроды так опрометчиво потребовали проездной документ, даже
привстал в ожидании скорой развязки.
- У студента они требуют! - продолжал я, распаляясь не на шутку. - У
бедного студента, покинувшего отчий дом ради образования - образования не
корысти ради, а исключительно во благо отечеству! У студента, не могущего
позволить купить себе не то что билет, а элементарный коробок спичек!
Пассажиры, на мгновение представив себе, как я в поисках копеечки
выворачиваю наизнанку карманы, с непередаваемой ненавистью посмотрели на
контролеров. А те, совершенно не понимая, что происходит, недоуменно
поглядывали друг на друга.
- А знают ли эти так называемые гуманисты, что, например, этот человек
ест? - дерзко спросил я, неожиданно заговорив о себе в третьем лице, и,
открыв сумку, вывалил из клеенчатых недр все ее червивое содержимое прямо на
пол.
По вагону начал активно распространяться омерзительный сладковато-трупный
запах. А так как на занятия я ехал отнюдь не один, а с целой группой таких
же раззвездяев, то все они, моментом раскусив ситуацию, ни секунды не
раздумывая, набросились на слипшиеся отходы с какой-то животной страстью и
на глазах потрясенных пассажиров принялись поедать эту поистине адскую
смесь, вырывая из рук товарищей грушевые хвосты и обсасывая их, как
изнеженный гурман куриную косточку.
В вагоне воцарилась страшная тишина. Даже колеса стучать перестали. Оно и
понятно - зрелище было не из приятных. Душераздирающее было зрелище. Выйдя
из столбняка, какая-то чистенькая старушка перекрестилась и, плюнув в
сторону насмерть перепуганных контролеров, бросила им в лицо:
- Фашисты! Палачи! Нелюди! Неужели вас мать родила? Да как же вас
земля-то носит?
- Да чо там говорить, ваще, - сочувственно отозвался несвежий гражданин
из тамбура, судя по пальто - не директор Института ядерной физики. - Душить
таких сволочей надо! Беспощадно!
По всему было видать, что он и сам бы с легким сердцем исполнил эту
полезную социальную процедуру, да вот беда - на работу опаздывает. Некогда.
Я не знаю, каким бы историческим катаклизмом обернулась эта история, но,
к счастью для моих обидчиков, электричка остановилась, и, благодаря судьбу
за чудесное спасение, едва не растерзанные толпой контролеры вышмыгнули
наружу. А мы, опрометью бросившись в темный угол и проклиная собственную
находчивость, принялись с ненавистью выковыривать из зубов остатки только
что поглощенного яства, после чего, выпив лошадиную дозу газировки, дружно
направились к гастроэнтерологу.
Вообще, мы часто устраивали в электричках некое подобие театрального
действа.
Однажды сокурснику Виталику Довганю кто-то из его родственников сдуру
подарил стартовый пистолет. Солидный такой, массивный. Если не знать, что
стартовый, можно и трухануть. Довгань его все время носил с собой.
- Да я так, на всякий случай, - оправдывал себя он. - Вдруг шпанюга
какая-нибудь нападет? А я бац-бац - и готово!
Но шпанюги как назло не покушались на Довганя, а скорее наоборот -
всячески игнорировали. Зато менты при виде тяжело оттянутого кармана
слетались на него, как мухи на мед. При первой же вязке Довгань честно
признался, что пистолет ему подарила родная тетя, помешанная на оружии, и
чуть было не лишился любимой игрушки. Отпустили его только после того, как
он поклялся подаренную теткой цацку с собой не таскать, а хранить ее в ящике
стола подальше. Сержанту, задержавшему Довганя в следующий раз, Виталик,
наученный го
...Закладка в соц.сетях
