Жанр: Мемуары

Исповедь гейши

сторінка №20

рон". Сегодня его женские портреты
причисляют к одним из лучших в мире. Хотя и редко случается слышать, чтобы так хвалебно
отзывались о бывшем муже, я и сегодня убеждена, что он был самым лучшим из всех моих
мужей.
Наш брак оказался удачным, мальчик был по-настоящему счастлив, и остальные, что
помогали мне и на меня работали, также были всем довольны. Единственно обиженными были
моя мать и бабушка. Наши взгляды оказались совершенно разными, и согласие было
невозможным. Своими непрекращающимися жалобами они надоели и моему мужу.
- Нас так или иначе отправят в дом престарелых. Мы уже смирились с этим, - только и
слышалось от них.
Сегодня в этом нет ничего необычного, но тридцать пять лет назад считалось чем-то
ужасным помещение родителей в дом престарелых. Это считалось проявлением черной
неблагодарности.
Я продолжала тянуть лямку, подобно лошади, работая на показах мод, давая уроки
английского языка, обслуживая посетителей салона красоты и преподавая еще в школе на
Вашингтонских холмах. Каждый день я мечтала, как бы отоспаться хоть раз. Об отдыхе не
было и речи, я даже не могла позволить себе расслабиться. Но мне вовсе не хотелось
жаловаться матери и бабушке. В мое отсутствие, когда приходилось ехать на показы мод в
Киото, Кобэ или Осаку, они наведывались каждый день и жалели "бедное дитя". Когда меня не
было, они могли говорить о моей черствости и делать язвительные замечания.
Я не могла постоянно находиться дома в качестве громоотвода. Часто все доставалось и
Н. Хоть они и были моими мамой и бабушкой, выдержать все это было невозможно. Просто
невыносимо становится, когда старые люди оказываются столь язвительными и полными
злобы, да к тому же когда их двое! Меня печалило то, что моя замечательная бабушка и мама,
считавшаяся одной из первых интеллигенток эпохи Тайсё, превратились в таких сварливых
старух и сущих ведьм.
Родители и сестры Н. в Йокохаме были не лучше. Жена с ребенком, старшая по возрасту,
да еще некогда гейша, - самая плохая партия, какую он только мог себе составить. Похоже,
сестры прожужжали ему об этом все уши. Во всяком случае, он стал отлучаться по вечерам и
выпивать.
Конечно, ему пришлось столкнуться с трудностями, к коим он, будучи еще молодым, не
оказался готов. И я чувствовала себя все более незащищенной и несчастной.
Похоже, жизнь моя проходила под знаком "начинать за здравие, а кончать за упокой".
Ведь сама я ничего плохого не сделала, а мои чувства остались прежними... Я надрывалась изо
всех сил, хотя меня угнетала окружающая обстановка и я чувствовала, как она все больше
давит на меня. Так что мне приходилось искать выход из сложившейся ситуации.
Оглядываясь назад, я должна признать, что все выпавшие на твою долю испытания в
итоге оборачиваются благом. Собственно, я прожила жизнь целых пяти женщин... Но все это
дошло до меня потом, когда я прожила уже тридцать лет в Америке.
При расставании мне совершенно чужды всякие мысли о мести, сведении счетов. Поэтому
я сказала Н. следующее:
- Если пойдет так и дальше, нас обоих ждет несчастье. Нам нужно расстаться именно
сейчас, когда мы еще любим друг друга.
Однако Н. был молод и довольно упрям, чтобы так легко согласиться. Я и сама не была
столь решительна, как казалось. Наконец, я посчитала, что будет лучше вначале все уладить.
В 1956 году в Нью-Йорке открылась международная ярмарка. Это была Международная
промышленная ярмарка, устраиваемая каждые три года и длящаяся целых две недели. В новом
Колизее были выставлены самые разнообразные товары изо всех стран.
Я решила туда поехать и показать своих кукол. Сегодня в Нью-Йорке живет пятьдесят
тысяч японцев, а в ту пору там их едва набралось бы пятьдесят человек, и показ изготовления
японских кукол представлялся по-настоящему необычным зрелищем.
- Позвольте мне поехать туда на один месяц, - умоляла я Н., мать и бабушку. Мать, как
обычно, стала причитать, что мне не следует оставлять на произвол судьбы двух старух и
ребенка.
- Поезжай, - неожиданно заявила моя бабушка. - Лучше повидать мир, пока еще ты
молода. Не ограничивайся одним месяцем, а осмотрись лучше. Мы как-нибудь справимся.
Мне не нужно было повторять дважды.
Я продала дом в Адзабу и купила вместо него такой же в Эбису. Маленькую пристройку я
сдала иностранной чете. Я устроила так, чтобы на эти деньги могли жить мои мама с бабушкой,
после чего уехала. Н. нашел себе где-то студию, так что мой отъезд в этом отношении не создал
для него никаких трудностей.
В ту пору еще не было реактивных самолетов, и я полетела из аэропорта в Ханэда на
четырехвинто-вой машине компании "Северо-западные азиатские авиалинии" (Northwestern
Oriental Airlines).
Выдался необычайно холодный день. Поскольку я не выношу, когда меня провожают, то
хотела одна ехать в аэропорт. Но так как госпожу Одзава, мастерицу кукол, в автобусе
сопровождали ее ученицы, все прошло очень весело. Целая гурьба молодых девушек со
звонкими голосами провожала нас, и уже при сгущающихся сумерках мы поднимались по
трапу в самолет. Тогда я не могла и подумать, что вернусь в Японию лишь через двадцать лет.
Садясь в самолет, я страстно желала, чтобы Н. не страдал, а мое сердце не разрывалось от
разлуки.

Послесловие ко второй части

Первая часть моих воспоминаний заканчивается предвоенными событиями. Однако я
хотела непременно поведать о тяжелых военных и послевоенных временах. Так появилось
продолжение. Я с охотой написала бы больше, но сейчас меня тревожит Япония, ибо, к своему
удивлению, я должна признать, что есть вещи, о которых там непозволительно говорить и тем
более писать. Кое-что я бы с удовольствием описала подробнее, однако правда о некоторых
вещах наверняка оказалась бы похоронена цензурой. Это доставило бы неприятности и самому
издательству, поэтому кое-что так и осталось недосказанным... Но я тем не менее попыталась
по возможности живо описать как пережитые мной печальные, так и счастливые минуты
жизни. Разумеется, многим женщинам моего поколения выпали на долю подобные беды.

Не в состоянии больше терпеть царящую в Японии озлобленность и ограниченность, я в
начале 1956 года отправилась в Америку. Этим заканчивается данная книга.
Экранизация первой части была показана НХК на Новый год. Роль Кихару исполнила
Огиномэ Кэй-ко. Я очень была рада тому, как она представила юную, честолюбивую и
жизнерадостную Кихару в ее шестнадцать лет. В действительности же я не отличалась такой
красотой...
Я прошу вас доброжелательно отнестись и к моей следующей книге, где повествуется о
жизни в Америке.
Я очень признательна господину Китани из "Со-сися" за наше плодотворное
сотрудничество. Также я выражаю глубокую благодарность господам Касэ, Кобояси и госпоже
Масуда.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

В Америке

Прибывая каждый раз в Японию, я слышу новые печальные вести: либо сообщается о
наступающей переполненности (mobbing), что царит в конторах, либо о растущем числе
самоубийств среди все более молодых учащихся школ. Человек - редкий зверь. Агрессоры
большей частью оказываются образованными людьми и до такой степени материально и в
социальном плане обеспечены, что даже не подумаешь, что у них возникнет потребность
мучить до крови других. Среди взрослых также - замечу, здесь речь идет не о детях -
встречаются типы, которые беспричинно ненавидят других и даже глумятся над людьми с
врожденными недостатками.
Я сама часто становилась мишенью для подобных людей и не могла понять, почему они
так плохо обходятся со мной. Даже образованные и обеспеченные домохозяйки смотрели на
меня свысока. Похоже, они презирали меня, бывшую гейшу. Например, в конторе, где я
работала вначале по прибытии в Америку, мне особенно доставалось от супруги управляющего.
Но, к счастью, у меня было много американских друзей, которые поддержали меня, и
таким образом я очень быстро смогла прийти в себя.
Если бы мне пришлось повседневно терпеть подобные муки в чуждом мне окружении, я
бы определенно возжелала себе смерти. В Японии многие дети дразнят своих однокашников за
их приплюснутый нос, выступающие зубы, свисающие уголки глаз или идущий от тела запах.
Смотреть свысока на женщину, что была некогда гейшей, столь же нелепо.
От своего прошлого человеку некуда деться; так что не следует его замалчивать или
стыдиться. И тем не менее подобные предрассудки все еще живы.
Мне бы хотелось в этой третьей части своих воспоминаний подробнее описать дурные
японские привычки, а также многие иные различия между американцами и японцами.
Когда японский ребенок идет в американскую начальную школу, совершенно не зная
английского языка, ему приходят на помощь одноклассники. Часто другие защищают его и от
нападок одного или пары встречающихся в классе мучителей. Здесь редко встретишь, чтобы,
как в Японии, практиковались коллективные издевательства, а не участвующие в этих
безобразиях остальные дети просто отводили глаза.
Я убедилась в этом здесь на своем опыте. Это случилось в нью-йоркской подземке. Рядом
со мной уселся негр лет пятидесяти, хотя вокруг было достаточно свободных мест. От него
несло спиртным, и вид у него был жалкий.
Он стал рассказывать мне, что в 1948 году, в период оккупации, был в Сагамихара, и
спросил, откуда я сама. Я ответила, что из Токио. Знала ли я некую Кимико? Улыбаясь, я
сказала, что в Токио проживает не одна тысяча Кимико. Напротив нас поднялись два молодых
негра.
- Не приставай к даме. Оставь ее в покое, - набросились те на него.
На самом деле я стала испытывать некую неловкость от разговора, но стала защищать его:
- Он был в Японии и поэтому заговорил со мной.
Тем не менее оба юноши подняли его с места и на следующей станции высадили.
Если к женщине пристают, то здесь, в Америке, ей обязательно придут на помощь. В
случае со мной, пожалуй, было виновато бросающееся в глаза кимоно, что я неизменно носила.
Стоило мне попасть в затруднительное положение на улице, в автобусе или в подземке, меня
всегда кто-нибудь выручал.
В Токио же все обстоит иначе.
Когда на подмостках театра танца "Симбаси" ставилась первая часть моей книги, я как
раз перенесла операцию по поводу перелома. Мне требовалась пара минут, чтобы с палкой
добраться из отеля Ocean до самого театра. В хорошую погоду все было ничего, но, когда шел
дождь, мне приходилось ковылять в театр с палкой, да еще с зонтиком и сумочкой, и это
каждый день, вплоть до последнего дня представления. В перерывах я продавала в фойе театра
программки самой пьесы.
В театр вели три ступени. Вскарабкаться по ним в дождливые дни было особо тяжело. Я
не могла отложить ни палку, ни зонтик, ни свою сумочку. В Америке на помощь мне поспешил
бы всякий ребенок. Перед входом в театр всегда толпилось много людей, и все они безучастно
смотрели, как я мучаюсь с подъемом. В Америке случилась бы настоящая давка из
добровольных помощников, если бы мне пришлось с таким трудом преодолевать ступени.
Во время своего пребывания в Токио я села в Асакуса на поезд сообщением в Тобу. Рядом
со мной расположился рабочий, который как две капли воды походил на Тора-сан из Сибамата.
Он был крепко выпивши, все время что-то бормотал и непрестанно качался из стороны в
сторону. Конечно, мне лучше было бы поменять место, но, поскольку я была сильно нагружена,
сделать это было непросто.

Поезд тронулся. Постепенно мой попутчик потерял всякое приличие и стал попеременно
класть свою руку то мне на колено, то на плечо. Не в силах больше терпеть, я со всем своим
скарбом двинулась к двери. Пьяный поднялся и заорал:
- Зачем вы встали, я ведь ничего не делал.
Наконец поезд прибыл в Нарихирабаси. Я выскочила наружу. К моему облегчению, дверь
тотчас же закрылась. Пьянчуга продолжал что-то кричать мне вслед. Никого вокруг это не
беспокоило. В Америке наверняка что-нибудь предприняли бы, прежде чем мне пришлось
встать.
В чем здесь дело?
Когда в Японии я говорю или пишу о чем-то подобном, японцы возражают: мол, это
происходит лишь оттого, что я тридцать лет прожила в Нью-Йорке, а, согласно пословице, всяк
кулик свое болото хвалит. Только поэтому мне и кажется все в Америке лучше. Но подобное ко
мне не относится, ведь она приглянулась мне с самого начала, и именно по этой причине я живу
здесь уже тридцать лет. В Америке мало предрассудков, и внешний вид не играет здесь такой
большой роли, как в Японии. Поэтому я предпочитаю жить в Америке. Свой образ Америки я
вовсе не придумываю. Все обстоит совсем наоборот. Этого и не могут понять японцы.
Стоит мне написать то, что я действительно думаю, меня начинают обвинять в
"пристрастном отношении к Америке". Однако я вовсе не являюсь бездумной поклонницей
Америки, а скорее принадлежу к японцам еще старой закалки.

Я как натурщица в Академии художеств

"Change pose"1 - распоряжается профессор. Я поворачиваюсь и подвожу раскрытый
веер, который до сих пор держала на вытянутой руке, к груди. "Beatiful, beatiful!" -
восклицает тот радостно, и можно слышать шепот среди студентов.
Каждые пять минут мне необходимо менять положение. Мы находимся в Школе
изобразительных искусств, иначе Академии художеств, на 23-й улице, что в Манхэттене. В ней
преподавали многие известные учителя, и, помимо нескольких китайцев, там больше не было
выходцев из Азии, а значит, и японцев.
Я же работала здесь в качестве натурщицы. Во время написания портрета мне нужно было
позировать пятнадцать минут, неподвижно застыв в одном положении, затем давалось пять
минут на отдых. Во время эскизных работ мне приходилось, наоборот, менять позу каждые
пять минут. Моим коньком были японские танцевальные позы. Американские натурщицы
ограничивались позированием в положении стоя, сидя или лежа, в профиль и со спины. Когда
приходится менять положение каждые пять минут, весь ваш арсенал быстро расходуется.
Поэтому учителям и самим студентам каждый день требуется другая натурщица. Но я могла
нескончаемо долго демонстрировать все новые позы. Уже один рукав кимоно может служить
для разных поз, к тому же я пользовалась опахалом или зонтиком от солнца.
Благодаря большой востребованности и достаточно солидному на то время заработку
натурщицы я не могла и желать себе лучшего доходного места. Впрочем, открыл для меня
такого рода деятельность исключительно случай.
По соседству со мной жила незамужняя молодая женщина по имени Нэнси. Как и
подобает американке, она с самого начала вела себя непринужденно со мной. Мы сошлись с
ней, и она сопровождала меня по магазинам и посвящала во многие незнакомые мне вещи.
Сама Нэнси работала в канцелярии Академии художеств. Однажды она пригласила меня в
один итальянский ресторан поблизости от самой Школы изобразительных искусств. Около
двенадцати часов я пришла в вестибюль академии, ожидая там Нэнси. Тут открылась входная
дверь, и вошел крупный мужчина. Его отличал не только рост, но и полнота, у него было
красное лицо, и сам он походил на водителя грузовика или боксера. Неожиданно он
остановился как вкопанный и уставился на меня. Конечно, ему приходилось уже видеть японок
на картинах или в кино, но здесь он впервые лицезрел живую японку в кимоно.
Он приблизился ко мне и с удивлением меня рассматривал. Это случилось около тридцати
лет назад, а я тогда была еще довольно привлекательной. Я пролепетала, что договорилась с
Нэнси пообедать, тут как раз и она вышла.
Нэнси представила меня, и я узнала, что это руководитель художественной школы. Он
был так потрясен, что захотел дать своим студентам возможность нарисовать меня.
На удивление, он вовсе не походил на художника. Когда мы на прощание подали руки, я
заметила, что они у него были размером с бейсбольную перчатку. Позже я посетила музей в
Бруклине, где были выставлены его картины. Они представляли собой умиротворенные
изображения цветов, детей и пейзажи, написанные в мягких, чудных красках и совершенно не
гармонирующие с внешностью их создателя.
Но его отличали удивительно добрые глаза, а позже, после ежедневного общения с ним, я
увидела, что это очень доброжелательный человек, которого обожали ученики.
Я получала четыре доллара за час позирования. В то время поездка на метро стоила
пятнадцать центов (по сравнению с одним долларом сегодня). Университетские профессора
получали за одночасовую лекцию пять долларов. Я благодарила судьбу, что, будучи японской
простушкой, зарабатывала целых четыре доллара в час.
При содействии профессора я была представлена преподавателям различных школ
искусства. Начиная со Студенческой лиги на 57-й улице, я работала во всевозможных школах и
институтах, как, например, на отделении прикладного искусства Нью-Йоркского университета.
Я особо была благодарна за эту предоставленную мне работу, поскольку надо было
каждый месяц посылать деньги бабушке, маме и сыну.
Я снимала комнату в доме на Эст-Энде, принадлежавшем некой вдове, госпоже Даймонд.
Она жила там одна с дочерью-подростком Даяной и оказалась очень интеллигентной и
отзывчивой женщиной. Когда срок моей визы подошел к концу, она вместе со мной пошла к
иммиграционным властям и стала моей поручительницей. Так я без труда смогла продлить еще
на полгода свою визу.

В ту пору хождение к иммиграционным властям для японцев было сущей мукой,
поскольку американцы, все еще осознавая себя победителями в войне, большей частью вели
себя высокомерно и развязно.
Мне повезло, что в моих хлопотах о визе меня сопровождала миссис Даймонд и мне ни
разу не пришлось с содроганием сердца одной общаться с иммиграционными властями, как
другим японцам. Удача, о которой я уже писала в первых двух частях своей истории жизни,
никогда не оставляла меня.

Нью-Йорк

Когда в середине пятидесятых кто-то в Японии хотел поехать в Америку, требовалось
приглашение от человека, жившего там, иначе нельзя было получить заграничный паспорт.
Согласно слухам, подобное письмо стоило от пятисот до семи тысяч йен.
К счастью, я вместе с мастерицей кукол, госпо-жей Одзава, поручителем которой
выступил один полугосударственный союз, получила как посланник ведомства культуры
желанный паспорт. Расходы на поездку, разумеется, оплачивала я сама. Нашей целью было
показать на Международной нью-йоркской промышленной ярмарке в Колизее, как
изготавливаются японские куклы. На четырехвинтовом самолете компании "Северо-западные
азиатские авиалинии" мы летели около тридцати восьми часов. Сегодня, когда
беспересадочный полет от Токио до Нью-Йорка занимает двенадцать часов, мой первый
перелет мне представляется как некое наваждение.
Госпожа Одзава и я проводили показы вместе, причем мне приходилось выполнять и роль
переводчицы. Поскольку у нее в Японии остались муж и сын, по окончании выставки она
тотчас вернулась домой, тогда как я решила остаться в Нью-Йорке.
Все осуждали мое замужество с Н. Сегодня многие жены старше своих мужей, но
тридцать лет назад нечто подобное воспринималось обществом, и даже семьей, как вызов. Меня
там ругали вплоть до самого отъезда.
Поэтому я решила жить сама в Америке, а бабушке, маме и сыну высылать деньги.
Моя поездка в Америку обернулась в итоге бегством, а прибытие туда, если говорить
начистоту, несло мне огромное душевное облегчение.
Прежде чем отправиться в Америку, я устроила все так, чтобы бабушка и мама могли
безбедно существовать. Я расширила наш дом и получившуюся пристройку сдала молодой
американской супружеской паре, чтобы мать и бабушка могли жить на доходы от арендной
платы. Супруги были стипендиатами фулбрайтской программы по обмену студентами и
обучались в Токийском университете. Поскольку, несмотря на свою молодость, они оказались
очень рассудительными и обходительными людьми, я посчитала, что такими являются все
образованные люди в Америке. Даже маме с бабушкой они приглянулись.
К сожалению, заболел отец юноши, и им пришлось срочно возвращаться уже после того,
как я улетела в Америку.
После них въехали супруги Диксон, которые не платили за жилье ни гроша. Находясь в
Америке, я ничего не могла предпринять. После трех месяцев ожидания бабушка и мама
обратились к служащей школы, знавшей немного английский язык, чтобы та напомнила
постояльцам о долге. Вслед за этим те предложили моей матери в качестве оплаты два старых,
грязных и поношенных футоп.
- Они по стоимости примерно соответствуют трехмесячной плате за жилье, и мы даем их
вам вместо арендной платы, - так было заявлено.
- Они, пожалуй, были дорогими, когда вы их покупали, но столь грязные футон мы не
можем принять в счет оплаты за жилье, - возразила им бабушка.
- Ваша страна побеждена Америкой, и вы должны быть благодарны, а не требовать еще
платы за жилье, - заявила госпожа Диксон.
Бабушка и мама чувствовали себя беспомощными. Никакие уговоры не помогали - им не
удалось получить ни цента. Супруги оставались там целых восемь месяцев, не платя ничего за
жилье.
Встречаются и такие американцы.
Нам следовало бы при въезде жильцов заключать с ними договор по американскому
образцу, но, поскольку молодая супружеская пара студентов была неизменно с нами
обходительна и всегда старалась порадовать моего ребенка сладостями, бабушку цветами, а
меня косметикой, мы просто не думали, что и среди образованных американцев попадаются
негодные люди.
Я каждую неделю получала из дома просительное письмо. Обе пожилые женщины всякий
раз писали, как скудны их средства. О наличных, что я оставила им на непредвиденные
расходы, они вообще не упоминали и постоянно призывали или выслать денег, или лее
немедленно вернуться домой. Легко сказать вернуться, но у меня не было средств на обратный
путь, а если начать влезать в долги, то потом из них не выберешься.
К тому же мне пришлось бы денно и нощно терпеть жалобы матери и бабушки, их
причитания и любопытство соседей. Муж и я счастливо жили вместе с моим ребенком, однако
давление со стороны окружения на удивление становилось все невыносимее по мере того, как
росло наше с мужем взаимопонимание.
Я всегда завидовала другим японцам в Нью-Йорке (иностранным студентам и будущим
врачам), когда те получали от родителей посылки с нори или чаем.
Получая письмо, я находила там одни недовольства и жалобы. Постепенно я стала
испытывать чуть ли не страх перед приходящей из Японии почтой.
В Японии господствовал неприемлемый для меня принцип внешней благопристойности.
Я и в Америку поехала оттого, что была вдоволь сыта двуличием, доносительством, слежкой,
злословием.

Итак, мое первое путешествие за границу привело меня в Нью-Йорк, и свою первую ночь
в гостинице и все с этим связанное я представляла как в кино и поэтому страшно волновалась.
Наш спонсор зарезервировал для нас комнату в отеле Martha Washington, предоставлявшем
приют лишь одним пенсионеркам. В лифте, как и в столовой, нам встречались исключительно
пожилые дамы.
Приглашаемые министерством женщины-профессора и женщины-служащие всегда
требовали для себя гостиницы, предназначавшиеся "только для женщин". Поэтому
предполагалось, что две мастерицы кукол, естественно, предпочтут подобный отель "только
для женщин".
На следующее утро мы отправились в находившееся неподалеку управление нашей
организации, и, проходя по Пятой авеню, я впервые могла любоваться небоскребом Empire
State Building (известным мне еще по фильму "Кинг Конг"). Поскольку прохожие (что
естественно!) все были американцами, я, как и подобает туристу, с любопытством их
рассматривала. Затем мы вошли в управление.
Под эгидой данной организации мы должны были показать на выставочных площадках
Пятой авеню и на Международной промышленной ярмарке то, как изготавливаются японские
куклы.
В то утро нас ожидали управляющий, его заместитель и руководитель отдела рекламы.
Управляющий осведомился, как нам понравилась гостиница.
- Гостиница просто замечательная. Там так спокойно, - скромно заметила госпожа
Одзава.
- А вам, госпожа Накамура? - спросил меня ответственный за рекламу господин И.
- Да, вот только там полно пожилых дам. А это нагоняет на меня скуку, - без задней
мысли сказала я, и все рассмеялись.
- Вы по крайней мере честны. Это чудесно. И не будем отступать от этого в дальнейшем.
Позже ответственный за рекламу господин Н. всегда заступался за меня. Я за это ему
благодарна, поскольку была совершенно одна и никого не знала в Нью-Йорке.
Мне хотелось бы немного рассказать о своем приезде в Нью-Йорк и первых своих шагах
там.
Поначалу меня поразило то, что у всех прохожих разный цвет волос. Я представляла себе,
что американцы поголовно светлокудрые и с длинными носами, но такой встречался один на
двадцать человек. У одних были каштановые волосы, у других седые, а у третьих вороного
цвета, как у японцев. (Позже я узнала, что латиноамериканцы имели черные как смоль волосы,
а итальянки тоже часто отличались темными волосами.) Тогда здесь еще не было никаких
крупных японских фирм-экспортеров с сотнями своих служащих.
Меня поразило также то, что в нашей спонсорской организации ни у кого - ни у
управляющего, ни у его заместителя, ни у руководителя отдела рекламы - не было
секретарши. Естественно, не было еще и в помине коммутатора. Всем шести служащим работы
хватало. Пятидесятые годы были для японцев (всех слоев) трудной и тяжелой порой. Из самой
Японии не разрешали вывозить свыше пятисот долларов, а жалованье составляло лишь десятую
часть той суммы, что выплачивают сейчас.
Говорят, что сегодня в Нью-Йорке трудятся пятьдесят тысяч японских служащих. Так,
каждая фирма имеет несколько сотен сотрудников, сами конторы отличает изысканность
обстановки, а многие нанимают американских секретарш.
Но тридцать лет назад те, кто, к примеру, хотел сделать себе карьеру у Марубени, сами
отправлялись с огромными чемоданами образцов в Техас, который в ту пору почти целиком
занимали поля с хлопком. Один служащий Марубени как-то поведал мне, что вокруг аэропорта
современной столицы штата Даллас простирались, насколько хватало глаз, хлопковые поля, и,
чтобы добираться до самых захудалых лавок и добиться успеха, нужно было иметь воистину
стальные нервы.
Я полагаю, что н

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.