Жанр: Мемуары
Исповедь гейши
...оть и неудобно говорить подобное о себе, но я все же скажу. Каким-то неведомым
шестым чувством я всегда угадывала предстоящие события. Когда-то или иное жилье
становилось мне невыносимо и мной овладевало неодолимое желание оттуда съехать, вскоре
после переезда этот дом сгорал или становился жертвой наводнения.
Я сама не могу это объяснить, но подобные предчувствия посещали меня часто. Одно
время у всех на устах был молодой медиум по имени Фудзита Кототомэ, и моя бабушка в
шутку иногда предлагала мне составить конкуренцию этому Кототомэ.
Во всяком случае, мне стало невыносимо пребывание в нашем доме на Гиндзе. Я ничего
не могла с собой поделать. Поскольку я отвечала за мать, бабушку и ребенка - а о
возвращении мужа можно было только мечтать, - не было никакой необходимости оставаться.
Но вот куда податься, если мы решили оставить дом? К счастью, моя бабушка была
дружна с одной очень милой семьей в городе Нумадзу. Воздух там хороший, рядом море, так
что это лучшее место для ребенка. Кроме того, всегда есть свежая рыба...
Итак, я продала дом, приняв приглашение этой семьи, и вот наконец все добрались до
Нумадзу. Бабушкина знакомая семья подыскала нам жилье и помогла устроиться.
Свои вещи мы по возможности раздарили и взяли в Нумадзу лишь самое необходимое.
Моя бабушка с трудом ходила, да и мама была очень слаба. Узлы и ребенок были слишком
тяжелы для меня. У нас не было никого, кто мог бы нам помочь, так что все оказалось не так-то
просто.
Однако всегда находились готовые помочь люди. Мы жили прямо позади святилища
Сэнгэн, и местность вокруг давала простор для игры детям. Напротив располагался небольшой
ресторан "Тонкацу", и молодая супружеская пара, которой принадлежал этот ресторан, была
очень благожелательно настроена к нам. Их пятилетний сын Кэн-тян был настоящим
сорванцом. Он каждый день играл во дворе с моим малышом как старший брат. Похоже,
сынишка очень любил детей и просто обожал Кэн-тяна.
У меня было очень много молока, и пришлось бы его выливать, если бы я не кормила
грудью дважды в день ребенка торговца велосипедами на улице Хон-мати. У малыша Хитоси
были большие глаза, сам он был очень бледен и слаб. На четвертый или пятый день он уже
подползал ко мне, наверное, понял, что я собираюсь кормить его. Спустя некоторое время он
набрал в весе, и округлившиеся щечки окрасились румянцем.
Чета торговца велосипедами также была очень мила с нами. Когда у них появлялась
свежая рыба, муж первым делом приносил ее нам. Таким образом у моего сына были молочная
сестра и молочный брат. В Нумадзу все готовы были помочь нам, мы получали свежую рыбу, и
я считаю, что нам страшно повезло.
Тем временем американцы стали бомбить Токио, но мы находились в безопасности, и все
страхи были позади. Меня охватывала дрожь при одной мысли, что было бы с нами, останься
мы в Токио. Конечно, я беспокоилась о наших соседях и друзьях на Гиндзе и молилась об их
благополучии.
Когда воздушные налеты участились, то бомбардировщики стали пролетать и над
Нумадзу. Каждую ночь выли сирены, и мы стали ложиться спать в одежде. Только недавно я
хвалила себя за решение покинуть Токио, а теперь то же самое происходило со мной в Нумадзу.
Мать и бабушка не успели нарадоваться нашей спокойной жизни, а я уже не находила себе
места в Нумадзу.
- Опять все повторяется. Я не желаю переезжать. Почему мы должны сейчас, когда
наконец обустроились, вновь куда-то перебираться. Я не тронусь с места. Если уж ты хочешь
переезжать, то делай это одна, - ворчала мать.
Но бабушка доверилась моим предчувствиям:
- Если она говорит, что хочет переезжать, значит, так тому и быть. Послушаемся ее.
Я решила перебраться подальше в глушь. Нумадзу был хоть и небольшим, но все же
городом. Я лее хотела оказаться где-то в сельской местности, чтобы нас окружали одни
рисовые поля и пашни. Итак, взвалив ребенка на спину, я пересекла мост Нумадзу и
отправилась на поиски.
Каждый уголок, даже захудалая хижина были заполнены беженцами. Пройдя километров
десять на юг, я обнаружила в одной деревне неподалеку от крестьянской хижины сарай. Там
стояли две коровы, а рядом было еще помещение, где разводили гусениц шелкопряда. Оно
было светлым и площадью примерно в десять квадратных метров. Когда я туда заглянула, то
увидела, что на полу лежит татами. На полпути к хижине был колодец. Если там возвести
навес, то можно было бы готовить пищу. Недолго думая, я пошла в хижину.
Разговаривать пришлось с пожилой и молодой женщинами, которые только что вернулись
с поля, после чего я внесла залог и предоплату за жилье и договорилась организовать переезд
сюда как можно быстрее. Вскоре после того, как мы переехали сюда, Нумадзу полностью
сгорел. Так что я уберегла нас от самого худшего.
Гейша в шароварах
В дождливую погоду и зимой, когда в поле нечего делать, женщины из нашей деревни
собирались вместе и плели шляпы из тростника.
В сарае или перед печью просторной кухни в хозяйской хижине мы раскладывали
соломенные циновки, на которых умещались десять женщин. Они очень сердечно приняли
меня, чужую, помогали в случае необходимости и все мне показывали. Я тоже проявляла
большое усердие. Все хвалили меня за расторопность и ловкость, и я старалась как могла.
Ведь когда я чувствую себя польщенной, то готова лезть из кожи вон, чтобы только
угодить. Они показали мне, как высаживать рис и жать пшеницу, и у меня все спорилось в
руках, когда мои труд получал должное признание.
Тем временем вместо соски, как повелось испокон веку в деревне, я давала сосать сыну
редьку. Хотя бабушка и мама содрогались при виде всего этого... Грызть большой кусок
соленой редьки или твердый засохший сладкий картофель очень полезно, когда у детей
прорезаются зубы. Поскольку невозможно было купить соску, дома он вместо нее сосал
набалдашник крышки от чугунка или пробку от грелки.
В обед мы съедали большие рисовые колобки, а пополудни перекусывали чаем и
подаваемой к нему китайской капустой. Иногда гостеприимная хозяйка угощала нас жареными
оладьями или мягким сушеным сладким картофелем. Всегда находился кто-то, чтобы отнести
ребенка сделать "пи-пи". Поскольку многие женщины заботились о нем, то я могла в это время
по-настоящему отдохнуть.
Я все еще не имела никаких сведений о том, жив ли мой муж в Бирме. Я даже не знала,
передали ли ему секретные службы письмо и фотографию малыша. Но не одну меня угнетали
заботы; почти не было женщины в деревне, которая бы знала, жив ли ее муж, сын, брат или
отец.
Когда кто-то получал похоронку, переживали всем миром. Но в отличие от прочих
мертвых, тех, что отдали свои жизни за родину, почитали особо и к оставшимся вдовам и
матерям относились как к героиням нашего отечества. Многие из них не пролили ни одной
слезы. Я бы на их месте в случае гибели своего мужа, за родину или нет, рыдала как безумная.
Зачем тогда, спрашивается, растить детей? И все-таки, когда люди рассказывали о выпавших на
их долю во время эвакуации невероятных испытаниях, мне порой становилось даже неловко,
почему у нас все так хорошо обошлось. Я даже не могла себе вообразить, какие чудеса бывают
во время войны!
Комната по разведению шелкопряда площадью примерно десять квадратных метров, что я
снимала, была полна воздуха и света и располагалась в южной стороне сарая. Зимой там было
довольно тепло, и мою бабушку очень радовало, что она могла там нежиться на солнце. По
ночам же, даже при закрытых ставнях, было холодно, но мой сын и я тем не менее ни разу не
простыли. Рядом с нашей комнатой держали двух коров. Поначалу они просовывали свои
головы к нам, но, когда мне это стало надоедать, плотник приладил, где полагается, доску.
По ночам они постоянно били копытами в дощатую перегородку. Малыш пугался и
кричал, как будто его резали. Пока мы не привыкли к этим стукам, каждый раз чуть ли не
сваливались с кровати от страха. Летом нас изводили мухи и блохи. Посреди ночи я вскакивала,
зажигала свет и ловко ловила снующих повсюду блох. Когда я похвасталась, что стала
настоящей мастерицей по ловле блох, бабушка заплакала: "Ты все же не обезьяна, чтобы
хвалиться тем, сколь хорошо можешь истреблять блох. Прискорбно слышать такое".
Тем не менее я каждый вечер забавлялась охотой и находила в этом удовольствие. Когда
мы посыпали желтый порошок - смесь из далматской ромашки и хризантемы, так называемый
пиретрум, - наших мучений поубавилось. Атак как шея продолжала немного зудеть, я не
прекращала борьбу на два фронта. В конце концов нам удалось избавиться от блох.
В хозяйском доме жила крестьянская семья, однако отец семейства уже шесть лет как
умер. С хозяйкой жили ее совершенно очаровательная двадцатилетняя падчерица Кикуэ и
семилетний сынишка.
Она была второй женой хозяина, ибо мать Кикуэ рано умерла, и обе после смерти главы
семейства управляли хозяйством. Кроме того, имелся еще "амбарный дедушка". Это был
младший брат хозяина, но, хотя ему перевалило за пятьдесят - он был всего лишь на год
моложе покойного, - он не имел семьи, так как был вторым сыном, и жил один в амбаре за
хозяйским домом.
Спустя годы я прочитала роман "Дзумму из Тохо-ку" Фукадзава Ситиру, и мне тотчас
вспомнился "амбарный дедушка". Не только в Тохоку на севере Японии, но и здесь
приходилось второму или третьему братьям искать иные средства заработка или же оставаться,
подобно "амбарному дедушке", холостыми и работать на рисовых наделах и полях своих
старших братьев.
"Амбарный дедушка" был очень словоохотлив. Он с удовольствием разговаривал с
матерью и бабушкой, и, когда у нас открывались двери и ставни, он устраивался на нашей
завалинке и начинал рассказывать. Вторая жена, дескать, плохая, тогда как мать Кикуэ была
очень тихой, добродетельной женщиной, но она умерла, когда Кикуэ ходила лишь в шестой
класс, и мачеха с Кикуэ не очень-то ладят...
- Кикуэ выглядит доброй, но на самом деле она черствая, ужасно черствая, - жаловался
он.
"Амбарный дедушка" боялся второй жены брата и взрослой племянницы, но постоянно
твердил, какой он нужный работник, ведь приходится иметь дело с исключительно женским
хозяйством. Но у обеих женщин он пользовался дурной славой, они считали его "лентяем и
выпивохой", "плутом, который не работает, а только бьет баклуши".
И тем не менее хозяйка, Кикуэ и "амбарный дедушка" были очень славными людьми, к
которым я хорошо относилась. Кикуэ иногда уходила в поле и приносила нам четыре или пять
пучков зеленого лука. Но мы не должны были проговориться хозяйке. К тому же она
передавала для малыша несколько сушеных сладких картофелин.
Поскольку Кикуэ считала меня молодой и я ходила сажать рис, полоть сорняки и плести
соломенные шляпы, несмотря на то что была городским жителем, она прониклась доверием ко
мне. Кроме того, как бывает присуще молодой женщине, она сопереживала мне, поскольку я не
знала, жив ли мой муж, и должна была рассчитывать только на себя.
Хозяйка была крепкой женщиной и, когда она видела, как я вытаскиваю воду, кричала:
"Погоди, я сейчас". Затем доставала для меня без всякого надрыва два кувшина воды.
Поскольку мой сын совершенно не страшился незнакомцев, каждый вечер его забирал с
собой в баню какой-нибудь мальчишка. Когда ребята на велосипедах показывались на
проселочной дороге, малыш с криком устремлялся к ним. Он любил всех без разбора -
учащихся начальных, средних классов или подростков постарше.
Больше всего ему нравилось, когда ребята навещали его вечером, после работ в поле. Как
раз тогда он начал говорить и горделиво пел "Прекрасный Ку-сацу" - про горячий целебный
источник - или "Песенку сборщика чая". Эти песенки доставляли ему огромную радость.
Моя бабушка и мать недовольно морщились, но малыш весело орал свою песенку. Но
когда позже, в поезде на Токио, он своим детским голосом, хоть и проявляя музыкальный дар,
громко запел "Загляни в прекрасный Кусацу", даже я слегка покраснела.
Тогда ежедневно в газетах писалось, сколь бессердечно обходились с эвакуированными
их хозяева (крестьяне), сколь заносчивы горожане и как они свысока смотрят на деревенских
жителей, которые, со своей стороны, желали как можно быстрее избавиться от этих "выскочек"
из города. Совместное ежедневное проживание и без того чревато конфликтами. Я думаю, что
пришлось хлебнуть горя и крестьянам, и горожанам.
Мы же, напротив, были счастливы, и я могла бы пожить в деревне дольше, поскольку все
там оказались такими отзывчивыми. Я представляла себе возвращение мужа, то, как расскажу
ему, сколь доброжелательно отнеслись к нам эти радушные люди, и как он будет смеяться,
узнав, что наш сын во все горло распевает "Прекрасный Кусацу" и "Песенку сборщика чая".
Когда я чудными лунными ночами с плачущим ребенком на спине шла рядом с
проселком, поскольку мы боялись с шумом бредущих рядом коров, я порой спрашивала себя, а
не смотрит ли и мой муж сейчас на эту самую луну, похвалит ли он меня за все старания, когда
увидит мои натруженные руки, которым приходилось выполнять крестьянскую работу. Мне
нужно было набраться терпения. Мысль о том, что после возвращения мужа я буду с грустью
вспоминать обо всем, придавала мне сил.
В индийском лагере для интернированных Иида Миюки постоянно твердила стихи
"Прежде мир вызывал у меня отвращение, но вот ныне я тоскую о нем". Придет время, когда
мы со смехом будем вспоминать наши теперешние мытарства, говорила она тогда.
Мне просто доставалось больше... ведь от меня целиком зависели бабушка, мать и
сынишка. К счастью, мои услуги в качестве помощницы невесты, которая наряжает и красит ее,
пользовались большим спросом, и это давало возможность выживать нашей семье из четырех
ртов.
Старики в деревне обычно собирались в храме, чтобы посмотреть танец цветения вишни в
исполнении девочек из союза молодежи. Им я тоже предоставляла все свои уцелевшие кимоно.
Из бумажных носовых платков мы вырезали вишневые цветы, красили их румянами и
украшали ими тонкие веточки. Таким способом мы мастерили для храма цветущие вишневые
ветки.
Собиравшихся в храме крестьян, особенно стариков, это трогало до слез. За всю свою
жизнь мы не видели столь чудного танца, говорили они. Разумеется, многие из них были
дедушками и бабушками юных танцовщиц...
Я делала это в знак благодарности за то, что все так радушно принимали меня, беженку.
Тем временем моему сыну стало недостаточно только грудного молока, и мне пришлось
думать о пище для него. Ему требовался отвар из белого риса, яйца и вареные овощи. Тогда и в
помине не было детского питания.
Я уже не могла полагаться только на хозяйский дом, так что мне приходилось
отправляться за покупкой еды и в другие деревни.
Это случилось чудесным солнечным днем.
Когда я, как обычно, шла по проселку с малышом на спине, мне повстречалось несколько
человек из города, которые также шли за продуктами. Сами они были из городов Нумадзу и
Мисима. Большинство составляли женщины средних лет, возглавлял шествие мужчина
пятидесяти лет, владелец лавки по продаже насосов.
Неожиданно завыла сирена.
Воздушная тревога! На безоблачном небе показались два изумительно красивых
американских самолета, чьи крылья отливали серебром.
Какая красота! Мы, словно остолбенев, любовались открывшимся зрелищем. Однако
мужчина впереди закричал:
- Быстро на землю!
Все побежали к рисовому полю и попадали ничком на живот. Я же, опасаясь, что могут
попасть в ребенка у меня на спине, легла в отличие от других на спину, опершись обеими
руками о землю.
Один из самолетов низко прожужжал над нами. Так низко, что я смогла разглядеть лицо
сидящего в нем американского пилота.
"Тра-та-та", - застрочил пулемет.
Бессильно я закрыла глаза и, лежа так без движения, подумала, что станет с моим
ребенком, если меня убьют. Пулеметный треск все не прекращался, и, когда я наконец со
страхом открыла глаза, самолет, задрав нос, поднимался все выше - его крылья еще раз
блеснули в лучах солнца, - пока не растаял в небесной синеве. Лицо молодого американского
солдата никак не выходило у меня из головы. Наконец я встала.
Малыш, должно быть, принял все происходящее за игру, когда при появлении самолетов
мне пришлось упасть на спину. Он был в хорошем настроении, смеялся и что-то бормотал про
себя. Когда я, отряхивая грязь со штанов, оглянулась вокруг, то увидела, что шестеро так и
остались лежать. Мужчина, который шел впереди, поднявшись, прохрипел:
- Они мертвы.
Женщина средних лет, которая лежала рядом со мной, тоже не двигалась. Когда я
пригляделась, то увидела, как у нее из плеча сочилась кровь. Меня охватила дрожь, и я не
знала, что делать.
- Эй, вы там, бегите в деревню за подмогой! - крикнул мне мужчина.
Спотыкаясь, я, словно в забытьи, бросилась бежать в том направлении, откуда держала
путь. Как я передвигала ноги и выбралась на дорогу, не знаю. У меня перехватывало дыхание, а
сердце готово было вырваться из груди. Задыхаясь, я продолжала бежать и бежала, покуда не
показалось здание молодежного союза.
- Скорее на помощь! - крикнула я из последних сил. Выбежал мужчина. Я опустилась
на землю.
- Они все мертвы, - промолвила я и показала направление рукой, уже не в силах встать.
Я подумала, что страх парализовал меня. Казалось дурным сном, что женщины, которые пару
минут назад шли со мной, болтая, по проселку, теперь лежали в луже собственной крови. Я еще
заметила, как сын тянул меня за волосы, а из здания с шумом выбежали несколько подростков,
но затем все погрузилось во мрак.
Многие из горожан, которых везли на волах в больницу Нумадзу, по дороге скончались.
Лишь продавец насосов, который шел впереди, и я, замыкавшая шествие, оказались
невредимыми.
Однажды Кикуэ сообщила нам, что перед самым обедом в доме деревенского старосты
должны собраться не только жители деревни, но обязательно и эвакуированные. Моя мать
сопровождала меня, и когда мы с Кикуэ вошли в дом старосты, там уже собрались люди. Как
раз что-то важное передавали по радио, и староста с женой сидели возле приемника.
Однако это был очень старый громкоговоритель, и когда один юноша из Синдэн
поворачивал ручку, он гудел, как паровоз, и, кроме треска, ничего нельзя было разобрать.
- Сегодня с обращением к своему народу выступает его величество император, - сказал
староста.
- Наверняка нам следует еще больше затянуть пояса и еще больше сдать железа и
металла, - стал философствовать "амбарный дедушка".
Наконец зазвучал тихий, высокий голос императора.
- Ну и вот, голос его высочества, - сказал староста, и все обратились в слух.
Установилась такая тишина, что можно было слышать, как муха пролетит. Он приложил ухо к
радио.
- Ну что, войне конец или как? - громко спросила жена.
- Мы проиграли. Япония проиграла, - возразил тот жалобно.
- Однако войне конец, не так ли? - повторила жена.
- Да, потому что мы проиграли.
Когда староста стал плакать, разрыдались и "амбарный дедушка", и юноша - одним
словом, все мужчины.
У меня нечаянно вырвалось:
- Ну и слава богу.
Мать ущипнула меня за колено, ибо всякий, кто говорил такое, считался предателем.
Все рыдали. Плечи мамы вздрагивали. Я не плакала и думала лишь о том, что теперь
никому не нужно умирать...
Возвращение в столицу, подобное сошествию в ад
Это случилось весенним днем 1946 года. Я только что вернулась с приготовлений к
свадьбе с большим количеством о-моти. Обычно их заворачивали в газету, но на этот раз их
обернули двумя страницами старого журнала.
Когда я случайно разглаживала бумагу, мне в глаза бросилось имя "Кихару". Удивленная,
я расправила лист. Там сообщалось о разговоре между иностранными журналистами, которые
прибыли в Японию вместе с оккупационными войсками. Оказалось, что так подробно
рассказывала обо мне корреспондентка Гвен из Детройта, с которой я до войны дружила.
"Японки очень откровенны. Они не выставляют напоказ свой ум и по сравнению с
американками более сердечны. Что стало с моей подругой Кихару? Надеюсь, что она жива, и
мне очень хотелось бы ее увидеть. Она, кажется, вышла замуж за дипломата, и у нее есть
ребенок, но, возможно, она погибла при воздушном налете. Мысль о Кихару не дает мне покоя.
Я с такой радостью заключила бы ее в свои объятия". Это могла быть только моя Гвен.
Здесь приводились мнения и других участников встречи журналистов. Но в каком
журнале появилась сама статья, из этих двух страниц видно не было. Вторую страницу
занимало уведомление какого-то банка. Под некоторыми сообщениями стояли лишь инициалы
участников встречи.
Однако я была рада узнать, что Гвен находится в Токио и не только помнит обо мне, но
даже проявляет беспокойство. Мне непременно захотелось поехать в Токио и увидеться с ней.
Я также хотела обязательно выведать, жив ли еще мой муж, а то, несмотря на окончание войны,
у меня не было никаких известий от его семьи в Осаке. Разумеется, у меня не было никаких
известий и от властей. Поскольку мой официальный адрес значился в Осаке, я не могла здесь
ничего узнать.
Первым делом я написала письмо госпоже Иида. Я собираюсь ехать в Токио, обращусь
там в министерство иностранных дел и поинтересуюсь, где находится мой муж и жив ли он
вообще. Продолжая так жить, не думая о завтрашнем дне, зарабатывая пропитание своей семье
участием в свадьбах, я не могла рассчитывать на многое. Рано или поздно все кончится. Мне
необходимо что-то придумать, иначе будет поздно... Поскольку с возвращением мужа царит
полная неопределенность, нам придется вчетвером голодать, если я не буду больше работать.
Всеобщую нужду еще более обострила денежная реформа. Чтобы обуздать инфляцию,
были заморожены счета со старыми йенами, и никто не мог снять более пятисот йен в месяц.
"Конечно, мы поможем тебе что-то разузнать о местонахождении твоего мужа. Токио
сгорел дотла. Мы живем в доме, который едва ли лучше барака, но у нас есть комната, где ты
могла бы переночевать. В любом случае приезжай как можно быстрее", - писала госпожа
Иида в трогательном письме.
Вся Япония лежала в руинах, и каждому здесь пришлось хлебнуть лиха. Собственно
говоря, никто не мог себе позволить заботиться еще о других, но Иида Миюки была, как всегда,
добра... И втайне я решила ехать в Токио.
Конечно, было непросто идти на вокзал, покупать билет и затем, взяв его, сесть в поезд.
Прежде всего я из полотенца смастерила торбу и наполнила ее белым рисом, ведь не подобало
являться к кому-то, чтобы заночевать, без съестных припасов, как бы вас радушно ни
принимали.
Я обвязала торбу вокруг бедер, расположив под ножками малыша, которого усадила на
спину. Утром на рассвете воловья повозка довезла меня до вокзала Мисима. Когда мы наконец
прибыли туда, перед вокзалом столпилась большая очередь. Она была такая длинная, что
невольно подумалось: а удастся ли вообще купить в этот день билет.
Время от времени появлялись несколько человек, для которых очереди, похоже, не
существовало. Они, как ни в чем не бывало, протискивались сквозь проход на перрон.
"Это несправедливо", - жаловались все, но ничего нельзя было поделать, ведь они
принадлежали к "победителям". Хотя нас одолели американцы, это были вовсе не они. И позже
мне доводилось встречать много таких людей, которые разыгрывали из себя победителей и
грубо теснили других, прокладывая себе дорогу. Меня это очень удивляло, но все молчали.
Если бы не ребенок у меня на спине, я бы подбежала к ним и пристыдила: "Что же вы делаете,
мы стоим здесь уже полдня", - но если бы я оставила очередь, еще неизвестно, получила ли
бы я вообще билет. Так что приходилось сдерживаться. Однако в очереди было много мужчин,
которые ничего не предпринимали. "Они победители, так что тут ничего не поделаешь", -
только ворчали они. И каждый раз повторялось то же самое.
Из-за долгого стояния малыш начал ныть, а я так проголодалась, что стала кружиться
голова.
Хотя у меня было с собой два рисовых колобка, я не могла съесть их сразу, ибо не знала,
сколь долго придется еще ждать. Рисовые колобки, которые мы все же понемногу уплетали,
сидя на бетонном полу вокзала, были на удивление безвкусными.
Между тем перевалило за вторую половину дня, и, когда я наконец держала в руках
билеты, на перрон с шумом устремилась толпа тяжело груженных рыночных торговцев. Я было
попыталась сесть в поезд, но не сумела.
Я не могла даже пробиться к проходу на перрон. В поезде не было окон, они были
заколочены. Торговцы сорвали доски и забрались вовнутрь через отверстия. Люди сидели и на
крыше.
Даже если бы я проявила решимость, с ребенком на спине ничего не смогла бы сделать.
Отчаянные торговки с огромными корзинами на плечах крепко держались за поручни,
свешиваясь наружу. Но моим грузом был живой ребенок, и поэтому я ни за что не хотела
рисковать. Когда я в отчаянии смотрела на прибывающие и отходящие поезда, ко мне
обратился одетый в форму железнодорожный служащий:
- С ребенком на спине не стоит и пытаться. Вы оба погибнете, вас просто раздавят...
Даже и не думайте, это слишком опасная затея.
- Мне непременно нужно в Токио, чтобы разузнать о своем муже, - сказала я, чуть не
плача.
- Первый утренний поезд всегда не так набит. Садитесь завтра на поезд, что идет в 6.28
утр а. Вам придется стоять, но это все же лучше, чем этот адский поезд. Сейчас
неблагоприятное время, поскольку едет много торговцев.
Он взял мой билет и поставил печать. Затем рассказал мне случай, когда одного человека
раздавили бидоны с маслом рыночных торговцев.
- С ребенком на спине безопасней стоять в тамбуре, нежели в середине вагона. Можно
развернуться. Конечно, когда дождь, там не очень приятно, - дружески посоветовал он.
Итак, я молилась, чтобы завтра поутру не было дождя. Вблизи вокзала, похоже, не найти
было ночлега. Хотя было две рёкан, но я не знала, сколько стоит ночлег в гостинице вблизи
вокзала. В прежние времена без риса нигде нельзя было переночевать. Рис, который был у
меня, предназначался госпоже Иида. Но если я ничего не придумаю до темноты, мне придется
возвращаться. Я опустила малыша, и мы, грустные, побрели домой. Было уже три часа
пополу
...Поділитися у соцмережах