Жанр: Мемуары
Три Дюма
...очаровательный князь" (по выражению
Жорж Санд) преданно ухаживал за ней и показывал ее самым знаменитым
врачам. В течение этого последнего пребывания Иды во Франции ее отношения
с Дюма были отношениями "кредитора и должника". Она возвратилась в Италию,
где ее болезнь стала прогрессировать угрожающим образом. В Генуе (дом
Пикассо, улица Аква Сола, приход церкви Утешения) она приняла последнее
причастие и отдала Богу душу. Это случилось 11 марта 1859 года.
Жорж Санд - князю де Виллафрата, 14 марта 1859 года: "Мой дорогой
несчастный друг, мы безутешны... Боже мой, какой удар для Вас и какое
горе, какая огромная скорбь для всех тех, кто ее знал! Такое большое
сердце, такой глубокий ум! Какую Вы понесли утрату... Что Вы намерены
делать? Вы не можете оставаться там, где все, решительно все каждую
секунду будет Вам напоминать ее. Надо вернуться во Францию, в Париж...
Здесь Вы сможете говорить о ней с нами, как ни с кем другим... Если бы мы
могли пожать Вашу руку, это было бы утешением в смертельной скорби,
которую испытываем мы все..."
Овдовевший Дюма-отец некоторое время ничего не знал о своем вдовстве,
так как в те дни он гостил у своей дочери в Шатору. 4 мая 1856 года Мари
Дюма вышла замуж за беррийца Пьера Олинда Петель, и свидетелями ее
бракосочетания были Ламартин и (через поверенного) Виктор Гюго.
Дюма-отец - Виктору Гюго:
"Мой самый дорогой и самый великий друг!.. 28-го числа сего месяца моя
дочь выходит замуж. Она просит Вас в письме, дорогой Виктор, чтобы Вы
через поверенного были ее свидетелем вместе с Ламартином. Мы часто видимся
с ним, и не было случая, чтобы мы не говорили о Вас. В конце концов Вы,
мой дорогой Виктор, - частица моей души. И я, Ваш старый друг, говорю о
Вас, как нескромный юный любовник о своей любовнице. Одно из великих и
прекрасных таинств природы, одно из самых трогательных проявлений
милосердия Божьего заключается в том, что разлука бессильна расторгнуть
духовные узы.
Как я говорил, как я писал, как буду говорить и писать без конца, мой
великий и дорогой друг, тело мое - в Париже, душа - в Брюсселе и Гернси,
там, где Вы были, где Вы сейчас.
Я хотел бы, мой дорогой великан, чтобы Вы переписали на большой лист
бумаги те прекрасные стихи, которые Вы посвятили мне. Я заключил бы их в
рамку и повесил между двумя Вашими портретами, и тогда Ваш образ был бы
всегда у меня перед глазами.
До свидания, мой друг. Мари ждет от Вас письма, в котором Вы сообщите
ей, что согласны через посредство Буланже быть ее свидетелем. Это будет ее
дворянской грамотой... Передайте госпоже Гюго, что я - у ее ног. Ее письмо
- это письмо поэта, супруги и матери в одно и то же время. Я храню его, но
не для того, чтобы заключить в рамку, а чтобы перечитывать, подобно
влюбленному, прижимая его к сердцу... До свидания, мой добрый Виктор. Да
соединит нас Бог - во Франции ли, в изгнании или на небесах..."
О смерти Иды Александр Дюма узнал от Альфонса Карра, поселившегося в
Ницце, городе, расположенном поблизости от Генуи.
Дюма - Карру:
"Мой добрый друг! Когда пришло твое письмо, я находился в Шатору. Я
нашел письмо по возвращении... Спасибо! Госпожа Дюма приезжала сюда год
назад и заставила заплатить ей долг - 120 тысяч франков! У меня есть ее
расписка. Я уезжаю в Грецию, потом в Турцию, Малую Азию, Сирию и
Египет..."
Дюма, женившийся когда-то по принуждению и уже так давно расставшийся с
женой, испытывал некоторое облегчение оттого, что стал совершенно
свободным человеком. А князь де Виллафранка - безутешный любовник - горько
оплакивал умершую, похороненную на кладбище в Стальено. Неисповедимы пути
Господни! Князь написал Жорж Санд, прося ее составить эпитафию, которая
будет высечена на памятнике его погибшей подруге.
Жорж Санд - князю де Виллафранка:
"Дорогой друг, самые лучшие слова - всегда самые короткие, и того, что
Вы мне написали о Ней, - достаточно. Если Вы хотите добавить к этому еще
несколько слов, подводящих итог ее жизни, не пишите: "Здесь покоится" или
"Здесь нашла упокоение", - ибо души не находят упокоения в земле, а
напишите: "В память о..." - и после всех имен: "чей высокий ум и
благородная душа оставили глубокий след в жизни тех, кто ее знал. Большая
артистка и великодушная женщина, она ушла от нас молодой и прекрасной,
обаятельной и самоотверженной... В этой гробнице похоронено сердце
мужчины".
Добряк Тео, так восхищавшийся двадцать лет назад белокурой пышнотелой
Идой, тоже горевал о ней: "После смерти г-жи Эмиль Жирарден и г-жи Дюма в
этом мире не осталось ни одной умной женщины..."
Слова, свидетельствующие лишь о том, что Теофиль Готье постарел.
Глава четвертая
"ДИАНА ДЕ ЛИС"
- Ты не страдаешь желудком?
- Нет.
- Напишешь еще несколько пьес, тогда
посмотришь, что с тобой будет.
Лабиш
"Дама с камелиями", несмотря на весь ее успех, не обогатила Дюма-сына,
у которого хватило порядочности (глупости, как сказал бы его отец)
воспользоваться этой улыбкой Фортуны, чтобы расплатиться со всеми своими
долгами. В 1853 году, снова оставшись без денег, он поселился на
Сен-Жерменской дороге на вилле "Монте-Кристо", которую все еще оспаривали
друг у друга кредиторы. Дом пустовал. Дюма-сын обставил его кое-какой
мебелью, взятой напрокат, и устроился там вместе с тремя друзьями, одним
из которых был художник Маршаль. "Расходы мы делили между собой столовые
приборы у нас были из простого металла стряпал для нас садовник. Там-то я
и написал "Диану де Лис".
Сын не обладал ни легкомыслием, ни жизнерадостностью отца. Творческий
труд всегда вызывал у него настоящую физическую усталость, доводившую до
головокружения и спазм в желудке. Раннее знакомство с куртизанками, а
вслед за тем мучительный роман с госпожой Нессельроде превратили его в
человека разочарованного. Не отличаясь могучим воображением, которое
позволяло его отцу оставаться лучезарным в мрачном мире, он взирал на
людей с печальной суровостью. У него был тот же идеал, что у его матери, -
честность и прямота. Ему хотелось основать семью, которая была бы
противоположностью его собственной.
Дюма-сын стремился найти в каждой женщине Прекрасную Даму рыцарских
романов. Но живая женщина - не Дама, так же как живой мужчина - не Рыцарь.
Самая лучшая по-своему сумасбродна. Шекспира и Мюссе это сумасбродство
вдохновляло на стихи Шатобриан восхищается "смешением слабости и лент".
Дюма-сын был не столь мудр и не столь терпим. Вступив в связь с графиней
Нессельроде, он узнал человеческую самку в ее самом соблазнительном и
самом ужасном виде. Он прошел школу аморализма. Он наблюдал мир Второй
империи, населенный бесстыдными распутниками вроде герцога де Морни,
ограниченными и тупыми мужьями, ловкими и развращенными женщинами.
Светский человек глуп, празден, безнравствен, в молодости он делает детей
портнихам, а женившись, обманывает жену. "Женщина, несчастливая в браке и
соблазненная девушка соблазненная девушка и женщина, несчастливая в
браке, - из этого круга Дюма не выйти" [заметки к лекции "Театр Александра
Дюма-сына", которую Бек должен был читать в Марселе 27 ноября 1895 года
лекция эта была отменена, так как Дюма находился при смерти он умер на
следующий день].
Кем хотел стать он сам? Честным человеком, счастливым отцом семейства.
Этого не случилось, и он стал Вершителем Правосудия, Другом женщин, но
также их Судьей. Его персонажи, подобно мушкетерам, готовы были служить
тому, что он считал подлинной справедливостью. Удары они будут наносить
словами, подчас жестокими. Какова их цель? Спасти наивных молодых людей от
опасных любовниц, белошвеек - от прожигателей жизни, простодушных молодых
девушек - от развратных отцов семейства. В нем появится что-то от
полководца и укротителя. Дюма-сын будет с хлыстом в руках входить в клетку
со львицами. Но прежде чем взять на себя эту видную и неприятную роль, он
должен был окончательно изжить эпизод с графиней Нессельроде -
рассчитаться с ним в своих произведениях.
В первый раз он сделал это в 1852 году в романе "Дама с жемчугами", где
он повествовал о своем приключении, почти ничего в нем не изменив. Героиня
- иностранная герцогиня, в восемнадцать лет вышла замуж за человека,
который, как и Дмитрий Нессельроде, носил знатное имя и занимал в своей
стране видное положение. Там было все: ненавистная золовка,
"очаровательно-неразборчивый" почерк Лидии, наперсница любовников Элизабет
де Норси, в жизни - Элиза де Корси. Автор книги явно стремился к тому,
чтобы его узнали в герое - Жаке де Фейле, так как герцогиня говорила
последнему: "Если вы когда-нибудь опишете мою историю, вы назовете ее
"Дама с жемчугами" эта книга будет парой к той, которую вы написали
раньше и героиня которой - куртизанка..." Разница только в одном: развязка
романа более лестна для Дюма, чем действительный конец его связи, ибо в
книге герцогиня Анкет, разлученная с любимым, умирает от горя, тогда как
настоящая графиня Лидия преспокойно жила и успела забыть его.
"Диана де Лис" - поначалу короткая новелла, затем драма в пяти
действиях. Это снова история несчастной патрицианки, влюбленной в
художника Поля Обри. Покинутая мужем, Диана де Лис пускается в разгул.
Поль Обри - еще один автопортрет - с благородной деликатностью удерживает
ее от "позорных похождений". Тогда в дело вмешивается муж. Он не любит
свою жену, но это не важно, он муж, у него есть права. Он намерен увезти
Диану подальше от Поля "с помощью всех тех средств, какие предоставляет в
его распоряжение закон", совершенно так же, как увез свою жену
Нессельроде. Когда Поль и Диана пытаются бежать, чтобы обрести свободу,
граф де Лис холодно дает им юридическую консультацию.
"ГРАФ: Сударь, возможно, что общество устроено плохо, что вам хотелось
бы исправить его ошибки, что мне и графине не следовало вступать в брак.
Все это возможно, но в действительности я - муж этой женщины, она
останется со мной, и ничто не может этому помешать, ибо она - моя жена...
Даю вам честное слово, что если еще когда-нибудь я застану вас с госпожой
де Лис, как застал сейчас, - даю вам слово, что я воспользуюсь правом,
которое дает мне закон, и убью вас".
Как закончить пьесу? Выстрелом из пистолета без комментариев? Такая
концовка искушала Дюма-сына отчасти потому, что она была бы симметрична
развязке "Антони". В "Антони" любовник убивал жену в "Диане де Лис" муж
убьет любовника. Отчасти же потому, что моралист при всем своем отвращении
к невыносимому мужу в душе оправдывал его. Но публика, без сомнения,
предпочитала, чтобы победа оказалась на стороне симпатичных любовников.
Автор долго колебался. После триумфа "Дамы с камелиями" директора
театров охотно взяли бы у него вторую пьесу. Но цензура снова поставила
рогатки. Не потому, что сюжет был аморален: Персиньи, когда-то
покровительствовавший молодому Дюма, не мог простить ему, что тот
отказался написать для Оперы слова к верноподданнической кантате,
приуроченной к какому-то случаю. Причины, которые выставил Дюма-сын, были
основательны. Во Франции жили тогда великие поэты: Ламартин, Виньи, Гюго,
Мюссе. Если они отказывались или если к ним не обращались, не подобало
начинающему, к тому же очень слабому поэту, который дорожил своей
независимостью, лезть на их место. Директор Оперы Нестор Рокплан
настаивал: "В конце концов будете вы писать, да или нет?" - "Нет". - "Что
же, - ответил он, смеясь, - вы правы".
За "Диану де Лис" вступился Монтиньи, директор театра Жимназ. Это был
добрейший из людей, силач с квадратным лицом, с короткими волосами,
бакенбардами и усами щеткой. Он походил на сторожевого пса. Его театр
назывался Жимназ [по-французски "Gym a e" означает "гимназия"], ибо
когда-то, на заре своего существования, должен был в силу дарованной ему
привилегии стать театром-школой, где могли бы практиковаться учащиеся
консерватории. Позднее там начали играть водевили с куплетами. С 1844 года
Монтиньи боролся за то, чтобы привлечь туда публику, которой надоело
видеть на сцене полковников, крестьянок и опереточных канонисс. В 1847
году он женился на очаровательнейшей актрисе Мари-Розе Сизо родители ее
тоже были актеры совсем еще юная, она выступала под псевдонимом Розы
Шери. Скриб - автор, которого много играли в театре Жимназ, взялся сделать
ей предложение от имени Монтиньи.
- Я принес вам, - сказал Скриб юной Розе, - очаровательную и
оригинальную роль.
- Драматическую?
- Надеюсь, что нет.
- Пьеса кончается свадьбой?
- Наоборот, со свадьбы она только начнется.
Директор и актриса составили образцовую чету. Мягкая и сдержанная. Роза
Шери оказалась примерной матерью семейства. Ее неподдельный талант,
благородный и отточенный, нравился публике Жимназ. Она преобразила театр.
Присутствие за кулисами жены директора заставляло всех вести себя
пристойно, хотя беспорядок, царивший в театре, поощрял свободу нравов.
Артистическое фойе походило на неприбранную контору омнибусов с
одним-единственным стулом для хозяйки. В кабинете директора всевозможные
рукописи загромождали бархатный диван, стол и все углы. Монтиньи увидел в
Диане идеальную роль для своей жены, потребовал снятия запрета и добился
его.
За время репетиций между Монтиньи, Розой Шери и Дюма-сыном завязались
прочные узы дружбы. Автор нашел обоих супругов столь умными, надежными,
справедливыми и добрыми, что Жимназ стал его "собственным" театром. Он
способствовал созданию легенды, превратившей Розу Шери в святую
покровительницу корпорации актеров. Монтиньи молил Дюма дать "Диане де
Лис" счастливую развязку. Однако автор упрямо держался за выстрел из
пистолета и сохранил его. Публика и критика были сбиты с толку успех
пьесы, хотя и значительный, не шел в сравнение с триумфом "Дамы с
камелиями". Граф де Лис мог сколько угодно говорить: "Этот человек был
любовником моей жены я отомстил за себя я убил его", - столь свирепое
правосудие ошеломляло.
Автор защищался от обвинений в том, будто он доказывал определенный
тезис: "Разве искусство, в особенности театр, призвано очищать нравы
трудящихся классов?.. Волнение, вызываемое зрелищем подлинной страсти,
каков бы ни был ее характер, если только эта страсть говорит прекрасным
языком, если она выражается пластическим движением, - такое волнение стоит
больше, чем любые тирады... и оно совершенно по-другому воздействует на
человека, заставляя его заглянуть в собственную душу, глубоко затрагивая
самые глубины его существа..." До сих пор, в своих первых двух пьесах, он
воспроизводил события собственной жизни. В пьесе "Полусвет", которая
последовала за "Дианой де Лис", он описал среду, которую пристально
наблюдал.
Это среда, в которой вращаются женщины, занимающие промежуточное
положение между светскими дамами и куртизанками. Полусвет, по определению
Дюма-сына, - это "не скопище куртизанок, а класс деклассированных". Когда
позднее "дамами полусвета" стали называть женщин, сделавших любовь
профессией, это слово потеряло смысл. Полусвет у Дюма - еще до некоторой
степени свет. Там встречаются любовницы, которые не предъявляют счетов к
немедленной уплате, ибо любовь здесь - добровольная. Но бесплатная ли? В
основном - да, однако женщины, отвергнутые за неверность, молодые девушки
"с пятном", составляющие полусвет, должны на что-то жить. Они ищут
мужа-спасителя или же, если это необходимо, постоянного покровителя. "Этот
свет начинается там, где кончается законный брак он кончается там, где
начинается продажная любовь. От порядочных женщин он отделен публичным
скандалом, от куртизанок - деньгами..."
По отношению к несчастным созданиям, образующим полусвет и отделенным
от так называемых светских женщин всего только барьером случая, Дюма-сын
проявляет такую жестокость, которая вызывает возмущение. По его мнению,
первейший долг - помешать порядочному человеку жениться на авантюристке.
Долг столь настоятельный, что для исполнения его Вершитель Правосудия
готов пойти на подлость. Чтобы вырвать своего друга Раймона де Нанжак,
доверчивого и наивного любовника, из сетей баронессы д'Анж, Оливье де
Жален (который здесь олицетворяет автора) не побрезгует никакими
средствами. Он считает такую женщину ядовитой гадиной, ее надо безжалостно
раздавить.
Оливье де Жален открывает собой блестящую плеяду резонеров в пьесах
Дюма-сына. Это ясновидящие, прозревшие тайны сердца, воинствующие
моралисты, раздражающие своим самодовольством, уверенностью в своей
непогрешимости и присвоенным себе правом руководить совестью. На первый
взгляд они кажутся скептиками и нигилистами на самом же деле они защищают
общепринятую мораль. Некоторые их черты есть уже у Поля Обри, однако Поль
Обри еще сам участвует в игре. Оливье де Жален хочет быть вне игры и
управлять ею.
В первой редакции пьесы он был еще более невыносим и догматичен. "Есть
многое такое, чего человек моего возраста чаще всего не знает, но что я
уже познал и оценил по достоинству. И, повторяю вам, это прежде всего
любовь, как ее понимают в мире, где мы живем. Я признаюсь, что такую
любовь - любовь, которую женщина ищет в браке, жажда которой заставляет ее
опускаться до адюльтера, которая обрекает ее на повседневную ложь...
признаюсь, что я не способен почувствовать такую любовь даже к вам, менее
всего к вам... Видя вас такой чистой, верной, доверчивой, я понял, сколько
зла может эта любовь причинить женщине..." Таким был в тридцать лет сам
Дюма-сын, пресыщенный легкой любовью, измученный любовью трудной, всецело
занятый женщинами, старающийся, чтобы его поведение по отношению к ним
соответствовало его идеалу, и изображающий на театре героя, каким бы ему
хотелось быть: д'Артаньяна, для которого любая авантюристка - Миледи.
"Полусвет" ужаснул Монтиньи своей "дерзостью", но вдохновил Розу Шери:
она увидела в баронессе д'Анж выигрышную роль, весьма отличную от тех,
которые она привыкла играть. В течение нескольких недель министр Ашиль
Фуль пытался вырвать у Дюма его пьесу для Французского театра, который он
мечтал омолодить. Дюма, желая сохранить верность Жимназ, прибегнул к
маленькой хитрости: он передал Фулю рукопись, вставив туда несколько
крепких слов сами по себе вполне безобидные, слова эти в то время
считались неприемлемыми для сцены. Император и императрица приказали
прочесть им пьесу они вскрикивали от ужаса. Жимназ был спасен.
Во время репетиций Дюма восхищался чудесной интуицией, с какою
добропорядочная Роза Шери, с лицом наивного и шаловливого ребенка,
угадывала и выражала чувства, казалось, ей совершенно неведомые Оливье де
Жален, несомненно, сказал бы, что в каждой добродетельной женщине дремлет
авантюристка. Что касается Монтиньи, то он был не способен отделить
"госпожу Монтиньи" от персонажа, который она воплощала и который, по его
мнению, бросал на нее тень. Дюма требовал от актрисы ярких красок,
Монтиньи сдерживал ее. За спиною мужа Роза делала Дюма знаки, чтобы тот не
уступал. С обоюдного согласия автор и актриса приберегали для премьеры
некоторые смелые эффекты, которые на репетициях могли бы испугать мужа.
"Она заранее наслаждалась ими, как школьница - какой-нибудь шалостью и
говорила: "Только бы патрон ни о чем не догадался!" Успех был
ошеломляющий. Неожиданная развязка обеспечила триумф. Даже Дюма-отец был в
восторге. Он только что вернулся в Париж и с приятной гордостью
наслаждался успехом сына.
Моралист предполагает случай и страсть располагают. В то время как
Дюма-сын в своих пьесах присуждал адюльтер к смертной казни, сам он
вступил в связь с замужней женщиной и оторвал ее от мужа. Это снова
оказалась русская, на сей раз - княгиня, уроженка Прибалтики, дочь
статского советника. Красавице Надежде Кнорринг, "сирене с зелеными
глазами", было двадцать шесть лет, когда Дюма сделался ее любовником.
Проведя годы юности в глуши, она почти девочкой была выдана замуж за
старого князя Александра Нарышкина. Этот неравный брак превратил ее в
существо неудовлетворенное и необузданное. Она была подругой, наперсницей
и соучастницей Лидии Нессельроде. Так как она скучала под сенью икон, то
без колебаний бросила все, чтобы открыто жить во Франции с молодым
Александром Дюма. Однако, бежав из Москвы, она не забыла взять с собой ни
свою дочь, Ольгу Нарышкину, ни фамильные драгоценности.
"Больше всего я люблю в ней то, - писал Дюма-сын Жорж Санд, - что она
целиком и полностью женщина, от кончиков ногтей до глубины души... Это
существо физически очень обольстительное - она пленяет меня изяществом
линий и совершенством форм. Все нравится мне в ней: ее душистая кожа,
тигриные когти, длинные рыжеватые волосы и глаза цвета морской волны..."
Было что-то опьяняющее в том, что в его власти оказалась эта
"великосветская дама", готовая пожертвовать всем ради того, чтобы
принадлежать ему. Если браком с Эвелиной Ганской Бальзак брал реванш у
надменной маркизы де Кастри, то Надежда Нарышкина должна была искупить
измену ветреной графини Нессельроде. Чтобы прочнее утвердить свою победу
над русской знатью, Дюма-сын демонстрировал крайнее презрение к
аристократии, владевшей необозримыми степями и потерявшей счет золотым
рублям. Это не уменьшало его нежной привязанности к "Великороссии"
(Надежде) и "Малороссии" (Ольге) - так он называл их в письмах к Жорж
Санд. "Мне доставляет удовольствие, - писал он владелице Ноана, -
перевоспитывать это прекрасное создание, испорченное своей страной, своим
воспитанием, своим окружением, своим кокетством и даже праздностью..."
Пигмалион полагал, что изваял себе любовницу позднее статуя отомстила
скульптору.
"Я знаю ее не со вчерашнего дня, и борьба (ибо между двумя такими
натурами, как я и она, это именно борьба) началась еще семь или восемь лет
тому назад, но мне только два года назад удалось одолеть ее... Я изрядно
вывалялся в пыли, но я уже на ногах и полагаю, что она окончательно
повержена навзничь. Последнее путешествие доконало ее..."
Поездки в Россию были для княгини неизбежны. Чтобы взять денег из своих
личных доходов и получить новое разрешение на пребывание за границей,
Надежда Нарышкина должна была раз в год ездить в Санкт-Петербург. Там один
услужливый врач предписывал ей лечение в Пломбьере, объявляя русский
климат "вредным для ее легких", и рекомендовал ей длительное пребывание на
юге Франции. Дюма-сын хотел жениться на своей иностранке, чтобы привести
свое поведение в соответствие с собственными принципами, однако князь
Нарышкин отказался дать ей развод. Царь, враждебно относившийся к
открытому разрыву супружеских уз, требовал, чтобы среди аристократии браки
были нерасторжимыми, а воспротивиться самодержцу - значило немедленно
подвергнуться репрессиям. Развестись, сказал Нарышкин, значит лишить его
дочь Ольгу части тех владений, коих она является единственной наследницей.
Замужняя любовница, мать семейства... Ничто не могло так противоречить
идеям Дюма-сына, как его личная жизнь. Любовники страдали от сложившейся
ситуации. Они скрывали свою любовь. В 1853 году мать княгини Ольга
Беклешова, "проживающая в Москве, от имени своего мужа Ивана Кнорринга,
российского статского советника", купила в Люшоне красивую виллу в
английском георгианском стиле (ионические пилястры, треугольный фронтон).
Этот дом, называвшийся тогда "Санта-Мария", известен по сей день под
именем "виллы Нарышкиной". С 1853 по 1859 год можно было видеть, как на
газоне и посыпанных песком дорожках перед домом играют в мяч красивый
молодой человек, красивая девочка и женщина с глазами цвета морской волны.
ПОЕЗДКА В РОССИЮ
После того как эпизод с "Мушкетером" завершился и газета перестала
существовать, Дюма охватила охота к перемене мест. Он всегда любил
путешествия и умел возвращаться домой с объемистыми рукописями. На сей раз
его влекла к себе Россия.
Отношения Дюма-отца с Россией восходят ко времени его первых шагов в
театре. С 1829 года в Петербурге с успехом шел "Генрих III и его двор".
Великий актер Каратыгин играл роль герцога Гиза, его жена - герцогини
Екатерины. Затем, после того как Каратыгин перевел на русский язык
"Антони", "Ричарда Дарлингтона", "Терезу" и "Кина", драматургия Дюма
произвела в России настоящую литературную революцию. Чтобы увидеть пьесы
Дюма, в театры повалила знать. Позднее Гоголь - по соображениям
эстетическим - и официальная критика - по соображениям политическим -
холодно отзывались о Дюма. Все эти недовольные (Антони, Кин), объявлявшие
войну обществу, противники брака, тревожили официальные круги. Однако
демократы - Белинский, Герцен - приняли Дюма всерьез и восторженно хвалили
его.
В 1839 году Дюма пришла в голову мысль преподнести Николаю I,
императору всея Руси, рукопись одной из своих пьес, "Алхимик", в нарядном
переплете. И вот поч
...Закладка в соц.сетях
