Жанр: Мемуары
Три Дюма
...ай.
В каком-то театре шли попеременно - один день пьеса Дюма, другой день -
пьеса очень известного в ту пору драматурга, бывшего с Дюма в самых
наилучших отношениях. На одном из представлений они оба сидели в ложе. Шла
пьеса не Дюма, а его друга. И вот писатели чувствуют, что в партере
начинается какое-то движение, слышится шепот, потом раздается задушенный
смех. Наконец зоркий Дюма слегка толкает своего приятеля в бок и говорит с
улыбкой:
- Погляди-ка на этого лысого толстяка, что сидит под нами. Он заснул
от твоей пьесы, и сейчас мы услышим его храп.
Но нужно же было произойти удивительному стечению обстоятельств! На
другой день оба друга сидели в том же театре и в той же ложе, но на этот раз
шла пьеса Дюма. Жизнь иногда проделывает совсем неправдоподобные штучки. В
середине четвертого акта, сидя почти на том же самом кресле, где сидел и
прежний лысый толстяк, какой-то усталый зритель начал клевать носом и
головою, очевидно, готовясь погрузиться в сладкий сон.
- Полюбуйся! - язвительно сказал друг, указывая на соню.
- О, нет! Ошибаешься! - весело ответил Дюма. - Это твой вчерашний. Он
еще до сих пор не успел проснуться.
Конечно, живя много лет интересами театра, создавая для него
великолепные пьесы, восторгаясь его успехами, волнуясь его волнениями и дыша
пряным, опьяняющим воздухом кулис и лож, Дюма с его необузданным
воображением и пылким сердцем не мог не впадать в иллюзии, обычные для всех
владык, поклонников и рабов театра. Заблуждение этих безумцев, впрочем, не
очень опасных, заключается в том, что за настоящую, подлинную жизнь они
принимают лишь те явления, которые происходят на деревянных подмостках
ослепительного пространства, ограниченного двумя кулисами и задним планом, а
будничное, безыскусственное бытие, жизнь улицы и дома, жизнь, в которой
по-настоящему едят, пьют, проверяют кухаркины счета, любят, рожают и кормят
детей, кажется им банальной, скучной, плохо поставленной, совсем неудачной
пьесой, полной к тому же провальных длиннот. И кто же решится осудить их,
если в эту плохую и пресную пьесу без выигрышных ролей они вставляют
настоящие театральные бурные эффекты? Это только поправка.
И зачем же нам удивляться тому, что все увлечения, амуры и связи у Дюма
были исключительно театрального характера?
Есть словесное, а потому и не особенно достоверное показание великого
русского писателя, которого имя я не смею привести именно по причине
скользкой опоры.
Говорят, что этот писатель как-то приехал к Дюма по его давнишнему
приглашению и, как полагается европейцу, послал ему через лакея свою
визитную карточку. Через минуту он услышал издали громоподобный голос Дюма:
- ...Очень рад. Очень рад. Входите, дорогой собрат. Входите. Только
прошу простить меня: я сейчас в рабочем беспорядке.
- О! Не стесняйтесь! Пустяки... - сказал русский писатель. Однако
когда он вошел в кабинет, то совсем не пустяками показалась его дворянскому
щепетильному взору картина, которую он увидел.
Дюма без сюртука, в расстегнутом жилете сидел за письменным столом, а
на коленях у него сидело прелестное, белокурое божье создание,
декольтированное и сверху, и снизу; оно нежно обнимало писателя за шею
тонкой обнаженной рукой, а он продолжал писать. Четвертушки исписанной
бумаги устилали весь пол.
- Простите, дорогой собрат, - сказал Дюма, не отрываясь от пера. -
Четыре последние строчки, и конец. Вы ведь сами знаете, - говорил он,
продолжая в то же время быстро писать, - как драгоценны эти минуты упоения
работой и как иногда вдохновение внезапно охладевает от перемены комнаты или
места, или даже позы... Ну, вот и готово. Точка. Приветствую вас, дорогой
мэтр, в добром городе Париже... Милая Лили, ты займи знаменитого русского
писателя, а я приведу себя в приличный вид и вернусь через две минуты...
В течение всего вечера Дюма был чрезвычайно любезен, весел и
разговорчив. Он, как никто, умел пленять и очаровывать людей. Среди
разговора русский классик сказал полушутя:
- Я застал в вашем кабинете поистине прекрасную группу, но я все-таки
думаю, дорогой мэтр, что эта поза не особенно удобна для самого процесса
писания.
- Ничуть! - решительно воскликнул Дюма. - Если бы на другом колене
сидела у меня вторая женщина, я писал бы вдвое больше, вдвое охотнее и вдвое
лучше.
На что его изящная подруга возразила, кротко поджимая губки:
- Посмотрела бы я на эту вторую!
Все недолговечные романы Дюма проходили точно под большим стеклянным
колпаком, на виду и на слуху у великого парижского амфитеатра, всегда жадно
любопытного к жизни своих знаменитостей, как, впрочем, в меньшей степени,
любопытны и все столичные города. Каждое его увлечение сопровождалось
помпой, фейерверком, бенгальскими огнями и блистательным спектаклем, в
который входили: и неистовые восторги, и адски клокочущая ревность, и
громовые ссоры, и сладчайшие примирения; тропическая жара перемежалась
полярной стужей, за окончательным разрывом следовало через день нежнейшее
возвращение; бывали упреки, брань, крики и слезы и даже, говорят, небольшие
потасовки. И так же театрально бывало действительно последнее, на этот раз
неизбежное расставание. Бывшая подруга и вдохновительница собирала в корзины
свои тряпки, шляпки и безделушки, а Дюма носился по комнате в одном жилете,
с растрепанными волосами, с домашней лесенкой в руках, похожий на ретивого
обойщика. Он приставлял эту стремянку то к одной, то к другой стене,
торопливо взбирался по ней и, действуя поочередно молотком и клещами, срывал
ковры, картины, бронзовые и мраморные фигурки, старое редкое оружие. Спеша
ускорить отъезд замешкавшейся временной супруги, он лихорадочно помогал ей.
- Все! - кричал [он]. - Возьми себе все. Все. Все. Оставьте мне только
мой гений.
Возможность такого курьезного случая я считаю вполне достоверной.
Известный переводчик И. Д. Гальперин-Каминский, близко и хорошо знавший
Дюма-сына, не раз повторял мне то, что он слышал из уст Александра
Александровича Дюма II.
Дюма-младший был свидетелем такой трагикомической сцены в ту пору,
когда он был еще наивным и невинным мальчиком и не особенно ясно понимал
различие слов.
- Меня очень удивляло, - говорил он впоследствии г. Каминскому, -
почему папа с такой яростной щедростью дарит много чудесных дорогих вещей и
в то же время настойчиво требует, чтобы ему оставили какой-то его жилет. Я
думал: "А может быть, этот жилет волшебный?" [Созвучие слов "genie" и
"gillet". (Примеч. автора.)]
Нелепо пышным апофеозом, блестящим зенитом была та пора в жизни
Дюма-отца, когда он купил в окрестностях Парижа огромный кусок земли и при
ней чей-то старинный замок. Этот замок Дюма окрестил "Монте-Кристо" и
перестроил его самым фантастическим образом. В нем было беспорядочное
смешение всех стилей. Дорические колонны рядом с арабской вязью: рококо и
готика, ренессанс и Византия, персидские ковры и гобелены... И множество
больших и малых клеток с птицами и разными зверьками. Чудовищнее всего была
огромная столовая. Она была устроена в форме небесного купола из голубой
эмали, а на этом голубом фоне сияло золотое солнце, светились разноцветные
звезды и блуждала луна.
Шато "Монте-Кристо" с его бесчисленными комнатами всегда, с утра до
вечера, было битком набито нужными и ненужными, а часто и совсем
неизвестными людьми. Каждый из них ел, пил, спал и развлекался, как ему было
удобнее и приятнее. Право, если такой жизненный обиход можно с чем-нибудь
сравнить, то только с жизнью русских вельмож XVIII столетия.
Но уже в эти роскошные дни бедный Дюма, перевалив незаметно для себя
самого высокую вершину своей жизненной горы, начинал катиться вниз с роковым
ускорением. Этот беспечнейший из писателей никогда не знал размеры своих
долгов и по-детски верил в то, что его кредит безграничен. Но уже
показывались в его бюджете роковые предостерегающие трещины...
И здесь к месту один почти трогательный анекдот.
Рядом с владениями Дюма купил землю и соседний замок какой-то
миллионер-нувориш. Чтобы достойно отпраздновать новоселье, этот
свежеиспеченный "проприо" привез из Парижа большую и пеструю компанию вместе
с обильным грузом шампанского вина. Но он забыл позаботиться о том, чтобы
заранее запастись льдом, а пирушка предполагалась от вечерней зари до
утренней.
Лед возможно было достать только в одной гостинице, которая находилась
как раз на меже имений миллионера и Дюма.
Однако миллионер давно уже слышал о том, что хозяин этой остелери -
человек характера независимого, грубоватого и брыкливого. На денежные
соблазны он мало обращал внимание; был очень богат, чувствовал себя в своем
кабачке независимым королем и вскоре собирался задорого продать насиженное
место, чтобы удалиться на заслуженный и комфортабельный покой.
Но, с другой стороны, "проприо" знал и то, с каким обожанием относились
люди попроще к Дюма не только за его обольстительные сочинения, доступные
каждому сердцу, но и за его личное обаяние.
Взвесив эти условия, нувориш позвал лакея и сказал ему:
- Послушайте, Жан, вы пойдете сейчас в гостиницу "Пуль а ля Кок" и
купите у хозяина весь лед, какой у него найдется. А так как он меня совсем
не знает, то вы скажите, что пришли от господина Дюма. И когда он даст вам
лед, то вы положите ему на прилавок вот этот большой луидор. Понятно?
- Совершенно понятно. Бегу.
Он очень быстро сделал все, что ему было приказано, прибежал в
гостиницу "Пуль а ля Кок" и сказал хозяину:
- Господин Дюма приказал мне просить у вас льда сколько найдется.
- Вы, вероятно, недавно служите у господина Дюма? - спросил
приметливый хозяин.
- Совсем недавно. Со вчерашнего дня.
- Не правда ли, прекрасный человек ваш патрон?
- О да, вы правы. Прекрасный!
И все шло благополучно. Хозяин бережно завернул в бумагу и в тряпки
четыре глыбы льда и аккуратно перевязал пакет веревкой.
Но когда лакей брякнул о стойку двойной луидор, то патрон вдруг весь
побагровел, затрясся от злобы и заорал:
- Негодяй! Как смел ты меня обмануть! Да знаешь ли ты, лжец, что наш
славный господин Дюма никогда и нигде не платит? - и швырнул в лицо лакею
двойной тяжелый луидор.
Все быстрее и быстрее катилась вниз, по уклону, изумительная судьба
Дюма-старшего. Замок "Монте-Кристо" был продан с аукциона. Всюду, где ни жил
творец "Трех мушкетеров", всюду описывали его имущество, ставили печати на
его вещи и мебель. Ежедневно предъявляли ему векселя, денежные претензии и
вызывали его - самого непрактичного человека на свете - в коммерческий суд.
Бесчисленные поклонники, прихлебатели и льстецы давно покинули великого
Дюма.
В эту пору посетил его один из редких преданных друзей. Жалкая квартира
Дюма была мала, сыра и темновата. Кроме того, находясь в самом людном месте
Парижа, она вся беспрестанно содрогалась и дрожала от ломовой езды.
Беседуя с хозяином, приятель обратил внимание на маленький золотой
десятифранковик, лежащий на мраморном подзеркальнике.
Дюма поймал его взгляд и сказал:
- Да. Это символ. Когда я приехал из далекой провинции завоевывать
Париж, столицу мира, то у меня не было в карманах ничего, кроме маленького
луидора. Посмотри: теперь карьера моя описала параболу, но от нее у меня
ничего не осталось, кроме такого же луи... Странная штука жизнь!..
И какая жестокая! - можно прибавить к этим печальным словам Дюма. Ум
его оставался ясным, твердым, но фантазия, воображение и вдохновение
безвозвратно покинули эту прежде столь пламенную творческую голову.
Подобно сказочному, фантастическому, гигантскому шелкопряду, выматывал
Дюма из себя в продолжение многих десятков лет драгоценную шелковую нить и
ткал из нее волшебные узоры. Суровый закон природы: нить, казавшаяся
бесконечной, вымоталась. Творческий источник медленно иссяк.
За все в жизни надо расплачиваться - таково таинственное я неумолимое
правило возмездия. Наполеон, которому тесен казался весь земной шар, умирает
на крошечном, проклятом самим Богом скалистом островке. Бетховен глохнет.
Гейне, вся жизнь которого была радость, веселье, смех и любовь, покорно
подчиняется в свои последние дни параличу и слепоте. Дюма, плодовитейшего из
всех бывших, настоящих и будущих писателей, неумолимая судьба карает
бесплодием. И всего ужаснее то, что этим чудесным людям судьба оставляет
чересчур много времени, в течение которого они могли бы сознательно
созерцать и ощущать собственное разрушение... Не слишком ли это,
всемилостивейшая госпожа судьба?
Последние годы, месяцы и дни Дюма-отца скрасил заботой, лаской и
вниманием Дюма-сын. Он в те времена уже стал не только модным, но даже
знаменитым европейским писателем. С неописуемой нежностью и деликатностью он
перевез отца из его закоптелой парижской квартиры в свою виллу, которая была
расположена где-то на южном побережье. Название места я позабыл, но помню,
что из виллы открывался прекрасный вид на море, а под ее террасами был
разбит очаровательный цветник.
Трогательный рассказ: наутро после приезда Дюма к сыну, за утренним
кофеем, Дюма-младший спросил отца:
- Как ты спал, папа? Надеюсь, что ты хоть немного отдохнул от адского
парижского шума и грохота.
Старый Дюма немного замялся:
- Видишь ли... Видишь ли... Я вовсе не спал...
- Может быть, перемена места? Может быть, какое-нибудь неудобство?
- Ах нет, милый, совсем не то. Ночлег мой был поистине царский, но...
но...
Этот великолепный, храбрый, самоуверенный Дюма как будто бы стеснялся и
конфузился.
- Мне стыдно сказать. Я захватил с собою из Парижа одну маленькую
книжонку и как начал с вечера ее читать, так и читал до самого утра.
Младший Дюма спросил:
- Может быть, папа, это не секрет? Как заглавие твоей книжки?
- "Три мушкетера", - ответил тихо отец.
Закат Дюма был тих и беззлобен. Те попечения, которыми окружил его сын,
были гораздо более ценными и вескими, чем все его сочинения.
Удивительную историю рассказывал впоследствии младший Дюма:
- Однажды я застал отца на его любимой скамейке в цветнике. Нагнувшись
и склонив голову на ладони, он горько плакал. Я подбежал к нему.
- Папа, дорогой папа, что с тобой? Почему ты плачешь? И он ответил:
- Ах, мне жалко бедного доброго Портоса. Целая скала рухнула на его
плечи, и он должен поддерживать ее. Боже мой, как ему тяжело.
А.И.Куприн А. И. Куприн. Дюма-отец
Приключения Лидерика
Пипин Короткий. Перевод Т. Сикачевой
Карл Великий. Перевод Т. Сикачевой
Пьер де Жиак. Перевод Т. Сикачевой
Комментарии
ББК 84.4 Д96
Составление:
В. Бережков, В. Казаров, В. Коркия, Т. Сикачева
Главный редактор В. Бережков
Редакторы тома: Е. Остроумова, Т. Сикачева
Комментарий А. Бережков
Иллюстрации: A. Мирзоев, B. Пингачев
Художник М. Шамота
Дюма А.
Д96 Собрание сочинений. Том 1. Изабелла Баварская.
Роман. Приключения Л ид ерика. Пипин Короткий. Карл Великий. Пьер де
Жиак. Повести. Перевод с французского. - М.: АРТ-БИЗНЕС-ЦЕНТР, 1992. - 480
с, илл.
4703010100-003
Д---------------без обьявл.
(01)-92
ISBN 5-7287-0010-1
(C) М. Шамота, художественное оформление, 1992
(C) А. Мирзоев, В. Пингачев, иллюстрации, 1992
(C) А. Бережков, комментарий, 1992
(C) Т. Сикачева, перевод, 1992
(C) АРТ-БИЗНЕС-ЦЕНТР - АПС, подготовка текста, 1992
Александр Дюма
ИЗАБЕЛЛА БАВАРСКАЯ
ПОВЕСТИ
Художественный редактор М. Странд
Технический редактор А. Пригода Корректоры Т. Березнева и С. Ткаченко
Сдано в набор 25.06.91. Подписано к печати 23.01.91. Формат 84x108/32.
Гарнитура Тайме. Печать офсетная. Усл. печ.л. 25,2. Уч.-изд.л. 38,05. Тираж
100 000 экз. фотоофсет. Заказ № 1376
Издательство "АРТ-БИЗНЕС-ЦЕНТР" 121069, Москва, Скатертный пер., 23а
Можайский полиграфкомбинат Министерства печати и информации Российской
Федерации. 143200, Можайск, ул. Мира, 93.
OCR Pirat
Закладка в соц.сетях
