Жанр: Мемуары
Прометей, или Жизнь Бальзака
... "Наследница
Бирага" и "Жан-Луи", которые ее, Лору, просто "сразили". Разумеется, и в
"Клотильде" встречаются повторения, небрежности; но эти недостатки
объясняются тем, что Оноре за два месяца пишет четыре тома. Зато
попадаются целые главы, которые звучат превосходно. Незаурядное
воображение автора многое обещает. Оноре, конечно же, признает
справедливость критики. И для начала Лора, отбросив дипломатию, прочла ему
без всяких пропусков письмо матери, "такое сдержанное, разумное и
справедливое"...
"Оноре ничего не ответил, только пробормотал, что все правильно, при
этом вид у него был очень растроганный и грустный; он уселся на оттоманку
и предоставил мне комментировать твое письмо. Если бы я посмотрела на
него, то, верно, не произнесла бы больше ни слова, такие печальные были у
него глаза; я бы сама расплакалась и выбежала из комнаты.
Если хочешь к чему-нибудь склонить Оноре, надо воздействовать на его
чувства, лаской от него можно добиться чего угодно; а потому, милая мама,
уж если ты вздумаешь его журить, то делай это только по серьезному поводу,
предоставь ему полную свободу в мелочах. Разве так важно, как он
одевается? Какая важность, если он и допускает какую-либо пустяковую
оплошность или даже иной раз пренебрегает некоторыми своими обязанностями?
Разве можешь ты сомневаться в его чувствах? Кто сравнится с ним в доброте?
Правда, у Оноре переменчивый нрав, он то печален, то весел, ну и что из
того? Ведь у каждого свои слабости! Не обращай внимания, что он бывает
неровен, тогда и ему будет лучше, да и тебе самой тоже".
Впрочем, "милая мамочка" видит все в слишком мрачном свете. Книга не
подписана именем Бальзака, стало быть, фамильной чести ничто не угрожает;
а распродаваться "Клотильда" будет, верно, хорошо. Романы, которые пишут
ради заработка, не надеясь, что они принесут славу, никогда не бывают
шедеврами. "Оноре не собирается стать ни новым Ричардсоном, ни новым
Филдингом, ни новым Вальтером Скоттом; это не его жанр... Вы придаете
больше значения его роману, нежели он сам".
Это прозорливые слова. Верно, что Оноре в ту пору не столько стремился
создать шедевр, сколько жаждал заработать побольше денег. Правда, он уже
понимает, в чем истинное величие в литературе и что такое прекрасный слог,
однако, не умея достичь совершенства, он притворяется, будто нарочно пишет
небрежно. Ему суждено стать "гением поневоле".
Существует ли на свете писатель, продолжает Лора, который сразу же
начал писать хорошо? Нужен опыт, и Оноре с каждой книгой пишет все лучше и
лучше. Затем она переходит к другим делам: рассказывает о планах Сюрвиля,
который хотел бы перебраться поближе к столице. Они с мужем сильно
опечалены тем, что Оноре на следующий день (9 августа 1822 года) уезжает.
"У нас просто сердце сжимается: мы провели вместе два чудесных месяца.
Так непривычно будет больше не видеть милого Оноре, нашего дорогого брата,
но, быть может, мы скоро опять свидимся. Это меня утешает".
Что ожидает его в Вильпаризи? Госпожа Бальзак приютила у себя в доме
племянника - Эдуарда Малюса, двадцатидвухлетнего довольно богатого юношу;
круглый сирота, он болен скоротечной чахоткой [Эдуард Малюс был сыном Софи
Саламбье (сестры госпожи Бальзак, умершей в 1810 году) и Себастьяна Малюса
(скончался в 1816 году); Эдуард, единственный ребенок в семье, оставшийся
в живых, родился 12 марта 1800 года и умер в Вильпаризи 25 октября 1822
года, в доме тетушки, которой он завещал все свое состояние; словом,
госпожа Бальзак приютила племянника с наследством (прим.авт.)]. У него уже
почти не осталось легких, и бедняга, проводивший ночь в комнате Оноре,
днем лежал на складной кровати возле дома в саду. Бабуля, верная сообщница
Оноре, во время отсутствия внука служила тайным посредником между ним и
госпожой де Берни. "Мы, как обычно, видим "соседок с околицы", - писала
своему любимцу почтенная вдова, - и эти дамы оказывают множество знаков
внимания нашему бедному страдальцу... С большим интересом справляются о
том, что слышно у тебя". "Дама с околицы" приносила со своей фермы
сливочное масло для несчастного Эдуарда, и это служило для нее благовидным
предлогом узнать, что новенького у Оноре. "Твое письмо вручено", -
сообщала ему заботливая бабушка.
Перед отъездом в Байе Оноре отправил госпоже Де Берни меланхолическое
послание.
"Я не решаюсь сказать, как вы меня огорчаете тем, что больше не
вкладываете цветы в свои письма. Туалетная вода у меня кончилась, и, если
бы не томик Шенье, я бы остался без амулета... Есть люди, родившиеся под
несчастной звездой, я из их числа".
Этот веселый малый испытывал приступ меланхолии в духе юного Вертера.
Сколько горьких разочарований в себе самом и в своем искусстве! "Господи,
уж лучше бы я вообще не появлялся на свет!" Напрасно госпожа де Берни
сообщала ему, что она "вновь обрела свободу воли", - этим она давала ему
понять, что отныне муж предоставляет ей полную свободу. "Я добровольно
отказываюсь видеть вас", - с грустью писал Оноре. Неудача "Клотильды"
угнетала его.
Бальзак - госпоже де Берни, 30 июля 1822 года:
"Я заблуждался на свой счет; больше того, я заблуждался во всем, что
касается моей жизни... Отныне я удовольствуюсь тем, что буду жить в вашем
сердце, если только мне отведено там такое же место, какое вы занимаете в
моем: я стану тешить себя воспоминаниями, иллюзиями, мечтами, стану жить
воображаемой жизнью; впрочем, отчасти я уж давно так живу".
Госпожи Саламбье - Лоре Сюрвиль:
"Стало быть, твой брат возвращается домой. Дай-то Бог, чтобы его
великие планы не развеялись, как это обычно с ним бывает; он, увы, не
всегда приносит радость лучшей из матерей".
Бабуля не понимала, что, строя свои "великие планы", Оноре пытался
таким образом вознаградить себя за несправедливость судьбы и забыть о
разочарованиях, которые постигали его в реальной жизни. Действительность
разрушает иллюзии; литературное творчество вновь оживляет их. И "над всеми
иллюзиями, этими изящными дочерьми слишком живого воображения, - писал он
"даме с околицы", - будет вечно сиять немеркнущая звезда, указывая мне
путь. Этой звездой будете вы, милый мой друг". Но не следует ли ему
удовольствоваться лишь созерцанием своей звезды?
Бальзак - госпоже де Берни:
"Когда ты - человек заурядный, когда все твое богатство - незлобивая,
но бездеятельная натура, ты обязан взглянуть на себя трезвыми глазами;
посредственность не сулит больших радостей, и тот, кому не дано волновать
сердца и щедро расточать сокровища, которыми наделяет человека слава,
талант и душевное величие, обязан уйти со сцены, ибо не следует обманывать
других. В противном случае он совершит нравственное мошенничество, подобно
плуту, расхваливающему дом, который вот-вот рухнет. Превосходство,
присущее гению, и преимущества, отличающие людей выдающихся, - вот
единственное, что невозможно присвоить. Карлик не в силах поднять палицу
Геракла.
Как я уже говорил вам, я умру от горя в тот день, когда окончательно
пойму, что надежды мои неосуществимы. Хотя до сих пор я еще ничего не
сделал, я предвижу, что этот роковой день приближается. Мне предстоит
стать жертвой собственного воображения. Вот почему я заклинаю вас, Лора,
не думать обо мне; умоляю, порвите все нити, связывающие нас".
Что это? Сомнения влюбленного? Или смутное предчувствие непрочности
любви, которую время неизбежно должно было разрушить? Гораздо позднее он
напишет:
"Эти наслаждения, внезапно открывающие нам поэзию чувственности,
создают те крепкие узы, которые привязывают молодых людей к женщинам
старше их возрастом, но эти узы, подобно оковам каторжника, оставляют в
душе неизгладимый след, рождают в ней преждевременное равнодушие к чистой
свежей... любви" [Бальзак, "Лилия долины"].
Но пока что любовное желание отгоняло все сомнения.
В том же письме к госпоже де Берни - всего несколькими строками ниже -
он задает множество нежных вопросов. Гуляет ли она на лугу? Бывает ли в
саду? Сидит ли на их скамье? Выходит ли за живую изгородь? Играет ли на
фортепьяно, поет ли? Когда он писал это письмо, Сюрвиль рядом с ним
напевал: "Как медленно теченье дней". Великий Боже, как он фальшивил! И
какое холодное небо в Нормандии!
Когда Бальзак проездом оказался в Париже, его перехватил там
Шарль-Александр Полле, издатель и книгопродавец; он предложил ему
подписать договор на два романа: "Столетний старец" и "Арденнский
викарий", каждая из этих книг будет выпущена в количестве тысячи
экземпляров, за что автор получит две тысячи франков, из них - шестьсот
франков наличными, так сказать, "звонкой монетой", а остальные - векселями
сроком на восемь месяцев. Таким образом, дела обстояли не так уж плохо. Но
оба произведения надо было вручить издателю не позднее первого октября.
Между тем Бальзак оставил рукопись "Викария" в Байе: супруги Сюрвиль, не
сомневавшиеся в собственных талантах, собирались работать над нею.
Бальзак - Лоре Сюрвиль, Вильпаризи, 14 августа 1822 года:
"Итак, у нас остается сентябрь месяц для работы над "Викарием". Боюсь,
что каждому из нас невозможно писать по две главы в день, а ведь только в
этом случае я получу "Викария" к 15 сентября; но и тогда у меня будет
всего две недели для переделок и исправлений. Посоветуйтесь между собой...
Если вы хоть немного меня жалеете, непременно пришлите в срок этого
чертова "Викария", а коли вы думаете, что я вас ввожу в заблуждение, то я
пришлю договор, подписанный с Полле: там предусмотрена неустойка, если
книга не увидит свет в ноябре по вине автора... Пожалуй, такой
нечеловеческий труд тебе не по силам, Лора. Не думаю, что ты можешь писать
по шестьдесят страниц романа в день. Впрочем, если справитесь, если вы мне
твердо обещаете прислать рукопись к 15 сентября, - в добрый час! Но если
17 сентября у меня ее еще не будет, то, памятуя о проклятой неустойке, я
сам примусь за дело: как вам известно, написать роман для Полле можно и за
месяц".
Между тем семейство Бальзаков собиралось уезжать из Вильпаризи.
Владелец дома, кузен Антуан Саламбье, продал свою недвижимость брату,
Шарлю Саламбье, а тот вознамерился увеличить арендную плату до пятисот
франков в год. Возмущенные Бальзаки решили вновь перебраться в столицу.
Подыскали подходящую "нору" на улице Руа-Доре, где молодому писателю была
выделена отдельная комната. Однако Эдуард Малюс доживал последние дни, и
его нельзя было тронуть с места. Прикованный к своему креслу, больной
учился вышивать. Бернар-Франсуа, напротив, чувствовал себя превосходно, и
его остроты вызывали бурные приступы смеха у Оноре. Госпожа Бальзак, как
всегда энергичная и деятельная, то и дело ездила в Париж "обхаживать"
приятельницу со связями (госпожу Делануа), надеялись, что эта дама
выхлопочет для Сюрвиля должность в Монтаржи или в Понтуазе и он
переселится поближе к столице. Мать сердито выговаривала Оноре за то, что
он забыл в Байе "полотенце с красной каймой и носовой платок", с ее
хозяйской точки зрения это было непростительно. Молодой автор прочел своим
обычным слушателям в Вильпаризи начало романа, который он писал в
Нормандии, - "Ванн-Клор, или Бледноликая Джен", и все остались довольны,
хотя автор вывел там собственную мать в несколько смешном виде. Оноре
каждый раз бегал встречать дилижанс, надеясь, что с ним прибудет рукопись
"Арденнского викария".
"От всего сердца обнимаю Сюрвиля, а тебя так сжимаю в объятиях, что
боюсь, как бы ребра не хрустнули... Эдуард обречен на смерть; бабуля - на
постоянные недуги; мама - на вечные поездки в Париж и на непрерывные
волнения; папа - на неизменное здоровье; Луиза - на торчание в дверях; Луи
- на безнадежную глупость; Анри - на бесконечные проказы, а я - уж и сам
не знаю на что... "Викарий"! "Викарий"! "Викарий"! Шлите рукопись по
частям, с каждой почтой, ибо мне уже давно пора приняться за нее".
Что касается Лоры де Берни, то достаточно было ей вновь появиться,
чтобы приступ меланхолии в духе иного Вертера опять уступил место любви.
Бальзак - госпоже де Берни, 4 октября 1822 года:
"Чем дольше мы вместе, тем больше открываю я в тебе прелестей...
Признаюсь тебе, Лора, что "освящение скамьи", это празднество любви,
которая, как мы думали, уже угасала, вновь воспламенило мое сердце, и наш
чудесный уголок не только не показался мне гробницей, но стал в моих
глазах алтарем...
Есть некое величие в том, чтобы скрывать друг от друга силу нашей
взаимной любви. Но мы проявим еще больше величия, если сохраним ее.
Предоставляю тебе, дорогая, принять решение. Ныне, как и четыре месяца
назад, я вручаю тебе свою судьбу, все свое существо, свою душу и вновь
признаюсь, что я много приобрел от тесного общения с тобой".
Теперь, когда его уже больше не томила неутоленная страсть, он мог
лучше оценить глубокий ум своей возлюбленной. Оноре плохо умел скрывать
свои чувства, и госпожа Бальзак в ярости писала об этом Лоре.
Госпожа Бальзак - Сюрвилям, 12 октября 1822 года:
"Вы даже не можете себе представить, милые друзья, как худо нашему
бедному Эдуарду; язык у него темно-коричневый, а в глубине - почти черный;
пульс у бедняжки слабеет с каждым часом... Он ничего не ест, только с
трудом проглатывает шесть устриц и выпивает чашку молока... Долго он не
протянет, я в этом уверена...
Только для Лоретты: Оноре уходит в полдень, возвращается в пять часов;
прочитав газету, снова ускользает из дому и возвращается в десять вечера.
Несмотря на то, что Эдуард так плох, сынок и папаша оставляют меня одну.
Оноре даже не понимает, как неприлично по два раза в день ходить в чужой
дом. Он не понимает, что его хотят околпачить. Я предпочла бы находиться в
ста лье от Вильпаризи. За последнее время он не написал, ни строчки. А
ведь ему осталось каких-нибудь двадцать, страниц, чтобы закончить
"Столетнего старца". Голова у него занята только одним, он не понимает,
что, отдаваясь своему чувству с таким пылом, он скорее пресытится; но
поведение его столь неосмотрительно, что он лишает себя возможности с
честью выпутаться из этого положения в будущем. Я пыталась ему объяснить,
что, несмотря на всю свою душевную тонкость и деликатность, я вынуждена
поступать так, как поступаю.
Напиши ему, быть может, он тебя послушает. Если я завтра уеду отсюда,
то напишу тебе обо всем подробнее".
Эдуард Малюс умер в Вильпаризи 25 октября 1822 года. Нотариус Виктор
Пассе привел в порядок оставшееся после него наследство. Госпоже Бальзак
досталась весьма значительная сумма (девяносто тысяч франков золотом).
Самоотверженный уход за безнадежно больным родственником и печаль по
усопшему были оплачены наличными. Буржуазная мудрость обратила милосердие
в капитал. В ноябре семейство Бальзаков обосновалось в квартале Марэ, в
доме номер семь по улице Руа-Доре. Временное пристанище на улице Портфуэн
было оставлено. Плата за новое жилье составляла семьсот тридцать франков в
год, включая налоги. Первого ноября между Оноре и Бернаром Франсуа был
подписан любопытный контракт. Сын обязался платить отцу сто франков в
месяц - за кров и стол. "Господин Оноре сам будет оплачивать свечи, дрова
и прачку; в годовую сумму - тысяча двести франков - входит только
стоимость пропитания и жилища". Контракт этот был продиктован не алчностью
Бернара-Франсуа, а гордыней Оноре.
VII. ПОДЕННАЯ РАБОТА
Мы переехали в Париж в надежде
на благополучие и счастье.
Госпожа Бальзак
Госпожа Саламбье не долго радовалась возвращению в свой любимый квартал
Марэ. Она умерла 31 января 1823 года. Оноре потерял верного друга. Родные
не пожалели денег на пышные похороны. Они не хотели ударить лицом в грязь.
После старушки осталось весьма скромное наследство - спекуляции зятя
нанесли изрядный ущерб ее состоянию. Тем не менее финансовое положение
семьи к этому времени упрочилось. К ферме Сен-Лазар и наследству,
полученному от Эдуарда Малюса, прибавлялись ежегодные проценты с капитала,
вложенного в тонтину Лафаржа, размер которых быстро увеличивался, ибо
"дезертиров" становилось все больше. По милости ведомства путей сообщения
Сюрвиль переехал поближе к столице, и молодые супруги жили теперь в
Шанрозэ; Сюрвиль изо всех сил добивался должности инженера в департаменте
Сена и Уаза с местопребыванием в Версале. Несчастная Лоранса разрешилась
от бремени, когда в ее доме все должны были описать за долги. Она с тоской
вспоминала о своей девической жизни: "Держу пари, что вы сварите наш
чудесный компот из апельсинов и будете жарить каштаны". О как сладко и как
грустно вспоминать об отчем доме юной женщине, несчастной в замужестве!
Что касается баловня госпожи Бальзак Анри, предполагаемого сына господина
де Маргонна, то он был столь же беспечен, как Оноре, столь же легковерен,
как Лоранса, но в отличие от всех остальных в семье совершенно лишен
энергии.
Оноре много и упорно работал. Он заканчивал "Арденнского викария" для
книгопродавца Полле и "Ванн-Клора" для издателя Юбера. Мать с восторгом
отмечала, что он "работает не покладая рук... Он не теряет ни одной
минуты". Увы! Не успел роман "Арденнский викарий" выйти в свет, как его
изъяли из обращения. История маркизы де Розанн, которая думает, что
страстно влюблена в нового викария, молодого аббата де Сент-Андре, а на
самом деле испытывает к нему материнскую любовь (ибо викарий - ее
собственный сын, родившийся от связи с епископом), возмутила
благонамеренное правительство. Цензура запретила продажу книги.
Начало романа написано довольно хорошо, тон повествования напоминает
Стерна. Портреты нескольких деревенских чудаков - влюбленного в латынь
учителя, мэра-бакалейщика, доброго старика священника, который сыплет
поговорками, как Санчо Панса, - достаточно выразительны, хотя их смешные
черты изображены несколько преувеличенно и однообразно. Но затем все шло
гораздо хуже; начиналась слезливая драма; пират в духе героев Байрона
наводил страх на обитателей Арденн; викарий, несмотря на сан
священнослужителя, вступал в брак, потом узнавал, что женился на
собственной сестре, а под конец обнаруживал, что сестра эта вовсе и не
сестра ему! Цензура в каком-то смысле оказала услугу Орасу де Сент-Обену.
Через две недели после "Викария" в свет вышел новый роман: "Столетний
старец, или Два Беренгельда"; он был также подписан Орас де Сент-Обен,
бакалавр изящной словесности и, несомненно, навеян "Мельмотом" Матюрена:
книга эта, переведенная на французский язык в 1821 году, произвела сильное
впечатление на Бальзака. Образ столетнего старца должен был непременно
привлечь его внимание. С самого детства Оноре только и слышал в доме
разговоры о долголетии. Старик Беренгельд, как и Мельмот, заключил договор
с сатаной: он получил возможность прожить несколько жизней, но должен для
этого время от времени убивать юную девушку - ее кровь, попав к нему в
жилы, вновь возвращает молодость этому вурдалаку. Беренгельд - чудовищный
старик гигантского роста, наделенный невероятною силой. В целой веренице
эпизодов, "причудливо переплетенных с полным пренебрежением к
хронологической последовательности", пишет Морис Бардеш, рассказывается о
том, как порою появляется сей вампир. В конце книги генерал Туллий
Беренгельд, последний отпрыск рода, вырывает из рук отвратительного
старика свою невесту, которую тот уже готовился умертвить.
Бальзак - Лоре Сюрвиль:
"Теперь, когда я, как мне кажется, получил верное представление о своих
силах, я глубоко сожалею, что так долго растрачивал блестки своего ума на
такого рода нелепости; чувствую, что в голове у меня кое-что есть, и, если
бы я был уверен в прочности своего положения, другими словами, если бы
меня не связывали различные обязательства, если бы у меня был кусок хлеба
и крыша над головою да какая-нибудь Армида в придачу, я бы принялся за
настоящую книгу; но для этого надо удалиться от света, а я всякую минуту
возвращаюсь туда".
Подобно многим молодым людям, Бальзака буквально раздирали самые
противоположные влияния. Он вращался в компании циничных журналистов,
которые смеялись надо всем, особенно над высокими чувствами, и продавали
свое перо маленьким газетенкам - таким, как "Кормчий", "Корсар", жадным до
слухов и эпиграмм и занимавшимся не то сатирой, не то шантажом; эти
молодые люди также кропали на скорую руку мелодрамы и водевили для актрис,
не отличавшихся чрезмерной добродетелью. В их кругу Оноре снова встретил
"знаменитого" Огюста Ле Пуатвена, Этьена Араго, младшего брата
прославленного астронома carbonaro [карбонария (ит.)], похвалявшегося тем,
что он входит в состав Голубой венты - тайного общества республиканцев, а
также Ораса Рессона, двадцатичетырехлетнего юношу, отец которого, как и
Бернар-Франсуа Бальзак, без труда переходил от роялизма к якобинству и
обратно. Рессон был в дружбе с художником Эженом Делакруа, говорившим о
нем: "Он лгун и человек самонадеянный... Шалопай этот был самым отчаянным
хвастуном из всех, каких я встречал". Анри Монье рассказывает, что однажды
он сидел в кафе "Минерва" вместе с Рессоном; внезапно тот встал из-за
стола и воскликнул: "Пойдемте отсюда! Вот и несносный Сент-Обен уже
явился!" При этих словах Монье увидел молодого человека, походившего не то
на монаха, не то на крестьянина. Это был Бальзак. Если приведенный эпизод
достоверен, Рессон был, видимо, не только лгун и самонадеянный фат, но и
неблагодарный, недоброжелательный человек.
Все эти молодые люди сотрудничали с уже добившимися некоторой
известности драматическими писателями. Бальзак, рассчитывавший, что театр
принесет ему состояние, написал мрачную мелодраму "Негр"; театр Гетэ
отклонил пьесу, хотя отметил некоторые ее достоинства. Бальзак и сам
понимал, что попусту растрачивает свои силы. С той поры, как Оноре
благодаря Лоре де Берни испытал глубокое чувство, он мечтал написать
настоящий роман о любви. Поверенная его чувств, бабушка Саламбье, еще в
1822 году с трогательной неуклюжестью подбадривала его:
"Милый Оноре, торопись избавиться от своей окаянной меланхолия...
Постарайся не писать больше такие мрачные книги, рассказывай лучше о любви
и делай это с приятностью... Ручаюсь тебе за успех, к тому же и сам
исцелишься".
Славная старушка была права. В романе "Последняя фея, или Новая
волшебная лампа" ее внук пробовал противопоставить буржуазной
осмотрительности поэзию романтического. К несчастью, он все еще не
способен был избавиться от подражания готовым образцам; у него получилась
какая-то смесь из водевилей Скриба и романов Матюрена, книга вышла
прескверная. Оноре де Бальзаку, стоявшему на голову выше Огюста ле
Пуатвена и Ораса Рессона, никак не удавалось отделаться от их компании и
от их методов работы.
Но, продолжая сотрудничать с этими беззастенчивыми литературными
шакалами, он страдал. Его чувствительную натуру ранила жестокость
окружающего мира. Он ощущал в себе силы для великих свершений. В романах,
которые он писал только ради денег, порой попадались глубокие и верные
наблюдения: о всеобщей растленности, о коррупции, ставшей язвою века, о
торжестве порока. У отца Оноре позаимствовал некую систему взглядов -
отнюдь не такую уж глупую - о соотношении физического и нравственного
облика человека. В 1822 году юный Бальзак по совету доктора Наккара купил,
а затем переплел (то был для него немалый расход!) сочинения Лафатера.
Этот швейцарский писатель, которым так восторгался Гете, написал большой
труд "Физиогномика" (искусство узнавать характер людей по их наружности);
труд этот "отличался тонкими и блестящими наблюдениями", в нем были
рассмотрены шесть тысяч человеческих типов, их внешний облик и душевные
свойства.
Книга эта стала для Бальзака своего рода Библией. "Люди умные,
дипломаты, женщины - все те, кто принадлежит к числу немногих, но
ревностных последователей двух этих знаменитых людей (Лафатера и Галля),
часто имели случай наблюдать множество и других явных признаков, по
которым можно проникнуть в человеческую мысль; привычные жесты, почерк,
звук голоса, манеры и прочее не раз помогали влюбленной женщине, ловкому
дипломату, искусному правителю и государю (Наполеону) по достоинству
оценить тех, с кем они имели "дело", - пишет Бальзак в своей "Физиологии
брака". Здесь в зачатке уже возникают контуры будущего исследования,
охватывающего все слои общества. Бальзак, последователь Бюффона и Жоффруа
Сент-Илера, выказывал живейшую склонность к такого рода исчерпывающей
классификации. Ведь куда интереснее было бы претворять в романы столь
грандиозные идеи, вместо того чтобы подражать сочинениям Виктора Дюканжа
или Пиго-Лебрена! Чем больше читал Оноре, тем больше он думал об этом. Но
не хватало времени, его подстегивала нужда, и настоящее произведение, за
которое ему следовало приняться, виделось лишь смутно, как в тумане,
ускользало от него.
Порою он мечтал написать несколько диалогов в манере Платона, с тем
чтобы изложить в них систему своих взглядов; однако "Соврем
...Закладка в соц.сетях
