Жанр: Мемуары
Олимпио, или Жизнь Виктора Гюго
...вастовства могу сказать, что достаточно преуспеваю в этом. Мое
честолюбие выражается лишь в том, что я хотела бы умереть ради вас..."
Леони д'Онэ не проявляла такой сердечности. Великая любовь победоносно
выдержала испытание. Судьба ускорила развязку.
4. МУЖЕСТВЕННЫЕ ЛЮДИ
Страна, которая может быть спасена
только каким-нибудь героем, не сможет
долго так существовать, даже при
помощи этого героя; более того, она
не заслуживает, чтобы ее спасали.
Бенжамен Констан
В декабре 1851 года государственный переворот стал неизбежным.
Луи-Наполеон хотел сохранить власть, банда сообщников решила его
поддержать. Но не для того, чтобы восторжествовали какие-либо идеи или
мнения, - хозяин и его подручные поставили перед собой единственную цель:
пожить на широкую ногу, и притом как можно дольше. Законодательное
собрание отказало им в дотации и в продлении полномочий президента.
Оставалось одно - прибегнуть к силе. А сила у них была. Армия повинуется
приказам, а Собрание своим безумным решением подчинило командующего
парижским гарнизоном президенту. Кто же стал бы защищать свободу?
Монархисты? Выборы, предстоящие в мае 1852 года, внушали им страх. Народ?
Июньские дни отделили его от либеральной буржуазии. Начиная с осени 1851
года заговорщики безнаказанно могли совершать государственный переворот.
Но военный министр Сент-Арно советовал подождать, пока в Париже соберутся
все члены Национального собрания, и тогда арестовать их ночью, вытащив из
постелей. К тому же 2 декабря - годовщина Аустерлица и день коронации
Наполеона - были для бонапартистов особо торжественны. Они избрали именно
этот день.
Гюго понимал, что ему грозит опасность. Сыновья его были в тюрьме.
Верная Жюльетта ловила слухи, чтобы не пропустить "момент государственного
переворота", и была поглощена мыслью, как спасти своего возлюбленного. 2
декабря Гюго проснулся в восемь часов утра и, лежа в постели, писал стихи.
С испуганным видом вошел слуга.
- Представитель народа пришел... Хочет поговорить с вами.
- Кто такой?
- Господин Версиньи.
- Просите.
Версиньи, мужественный и проницательный человек, вошел и рассказал
следующее: Бурбонский дворец был оцеплен ночью, квесторы арестованы,
председатель Законодательного собрания Дюпен оказался трусом, прокламация,
извещавшая о государственном перевороте, расклеена на всех углах.
Депутаты, решившиеся оказать сопротивление, должны собраться на улице
Бланш, 70, в доме баронессы Коппен.
В то время как Гюго поспешно одевался, пришел безработный
столяр-краснодеревщик Жирар, один из тех, кому он помогал. Жирар побывал
на улицах. Гюго спросил его:
- Что говорит народ?
Народ безмолвствовал. Люди читали прокламации и шли на работу. Какие-то
господа, находившиеся возле каждого плаката, объясняли:
- Реакционное большинство разогнано.
Прохожие удивлялись. Гюго сказал:
- Начнется борьба.
Затем он вошел в комнату жены, она, лежа в постели, читала газету. Гюго
объяснил, что происходит. Она спросила:
- Что ты собираешься делать?
- Исполню свой долг.
Она поцеловала его и сказала:
- Иди!
Она держалась мужественно, а ведь у нее два сына сидели в тюрьме, и
государственные перевороты не щадят женщин. Однако Адель всегда отличалась
смелостью.
В доме N_70 на улице Бланш Гюго встретил Мишеля де Буржа и других
депутатов, среди них Бодана и Эдгара Кине. Вскоре гостиная заполнилась
народом. Гюго говорил первым, предложив сейчас же начать уличную борьбу,
на удар ответить ударом. Де Бурж был против.
- Теперь не 1830 год, - сказал он. - Выступившие тогда депутаты -
двести двадцать один человек - действительно являлись представителями
народа. Сейчас Законодательное собрание непопулярно.
Необходимо дать народу время, чтобы он разобрался. Гюго, как всегда,
хотел верить лишь собственным глазам. Он направился к бульварам. Около
заставы Порт-Сен-Мартен собралась огромная толпа. На бульвар вступила
колонна пехоты во главе с барабанщиками. Один из рабочих узнал Гюго и
спросил, что нужно делать.
- Срывайте крамольные прокламации о государственном перевороте и
кричите: "Да здравствует конституция!"
- А если в нас будут стрелять?
- Вы прибегнете к оружию...
Раздались громкие возгласы:
- Да здравствует конституция!
Один из друзей Гюго, пришедший с ним, убеждал его быть благоразумнее и
не давать солдатам Луи-Наполеона повод расстреливать толпу.
Он возвратился на улицу Бланш, рассказал обо всем своим коллегам и
предложил опубликовать немногословную прокламацию. Десять строк. Он
продиктовал: "К народу: Луи-Наполеон Бонапарт - предатель. Он нарушил
конституцию. Он - клятвопреступник. Он вне закона... Пусть народ выполнит
свой долг. Республиканские депутаты пойдут во главе народа..." [Виктор
Гюго, "История одного преступления"]. Полиция следила за домом. Депутаты
перешли в другое место - к Лафону, в дом N_2 по улице Жемап. Был избран
комитет из левых представителей Законодательного собрания: Карно, Флот,
Жюль Фавр, Мадье де Монжо, Мишель де Бурж, Гюго. Кто-то предложил назвать
его Комитетом восстания...
- Нет, - сказал Гюго, - Комитет сопротивления. Мятежник - это Луи
Бонапарт.
Вскоре Прудон вызвал Гюго на улицу и сказал ему:
- Как друг я должен вас предупредить. Вы заблуждаетесь. Народ в стороне
от борьбы. Он не шевельнется.
Гюго отстаивал свою позицию. Он хотел, чтобы борьба началась уже на
следующий день. Наступила полночь. Куда идти? Молодой человек, Роельри,
предложил ему ночлег. Госпожа Роельри уже спала, но она встала, чтобы
принять его, "восхитительная блондинка, бледная, с распущенными волосами,
в капоте, очаровательная, свежая, взволнованная событиями, но, несмотря на
это, любезная". Как только в дело вступала женщина, он и в опасности
находил нечто романтическое. Ему приготовили постель на слишком коротком
диване. Ночью он почти не спал. Рано утром направился к себе. Изидор, его
слуга, воскликнул:
- Ах, это вы, господин Гюго? Сегодня ночью приходили, хотели вас
арестовать!
Третье декабря было днем баррикад. Бодэн погиб на баррикаде, произнеся
знаменитые слова: "Вы сейчас увидите, как умирают за двадцать пять
франков". Депутаты, еще находившиеся на свободе, приняли декрет, где было
сказано, что его заслуги перед родиной велики и он будет погребен в
Пантеоне. Нужно отметить, что эти депутаты рисковали своей головой. В то
время как Гюго на площади Бастилии в пламенной речи убеждал группу
офицеров и полицейских, к нему подошла Жюльетта, не оставлявшая его в эти
дни. Сжав его руку, она сказала:
- Вы добьетесь того, что вас расстреляют.
Четвертое декабря, решающий день, стало днем массовых убийств.
Сопротивление, оказанное буржуазно-либеральными кругами, было жестоко
подавлено. В Париже погибло не менее четырехсот человек. Гюго утверждал,
что убито было тысяча двести человек; Вьель-Кастель говорит, что две
тысячи. Для цензуры очень просто - дать ложные сведения о количестве жертв
подавленного вчера восстания. Как во времена "белого террора", "ультра"
требовали от президента "не проявлять милосердия и жалости, быть
несгибаемым, изваянным из бронзы" и пройти наш век с "карающим мечом в
руке". В этом кровавом хаосе Жюльетта непрестанно следила за Гюго. Было
что-то патетическое и возвышенное в этой женщине, еще красивой, но
поблекшей и уже седой, женщине, которая повсюду следует за любимым
человеком, чтобы в нужный момент броситься вперед и грудью заслонить его
от пули. Подвергаясь опасности, она теряла его и вновь находила. "Госпожа
Друэ делала все, всем жертвовала для меня, - пишет Виктор Гюго, -
благодаря ее поразительной преданности я остался в живых в декабрьские дни
1851 года. Я обязан ей жизнью". Восемь лет спустя, в 1860 году, на
корректурных оттисках "Легенды веков", которые Гюго подарил Жюльетте, он
написал в качестве посвящения:
"Если я не был схвачен, а затем и расстрелян, если я жив и поныне, -
этим я обязан Жюльетте Друэ, которая, рискуя собственной жизнью и
свободой, ограждала меня от преследований, опасностей, неустанно оберегала
меня, всегда умела подыскать для меня надежное убежище и спасла меня,
проявив такую исключительную находчивость, рвение, героическую храбрость,
о которых один Господь Бог знает, и он вознаградит ее! Она бодрствовала
днем и ночью, одна бродила во мраке по парижским улицам, обманывала
часовых, сбивала со следа шпионов, бесстрашно переходила бульвары во время
перестрелки, постоянно угадывала, где я нахожусь, и, когда речь шла о моем
спасении, всегда находила меня...
Она не желает, чтоб об этом говорили, но тем не менее необходимо, чтобы
эти факты были известны".
Шестого декабря Жюльетта привела его в дом N_2 по улице Наварен, к
госпоже Саразен де Монферье, с которой она познакомилась в Метце. Супруги
Монферье, люди крайне правых взглядов, пять дней укрывали у себя
мятежника. Отыскав для него это надежное убежище, Жюльетта приносила ему
туда сытный ужин и все необходимые вещи.
Виктор Гюго - Жюльетте Друэ, 31 декабря 1851 года:
"Как ты была прекрасна, дорогая Жюльетта, в те жестокие и мрачные дни!
Если я жаждал утешения... ты озаряла меня любовью, да благословит тебя
Бог! В опасные дни, когда давали мне приют добрые люди, после тревожной
ночи, я слышал, как тихо щелкает ключ и ты отпираешь мою дверь, и мне
казалось тогда, что уже опасности больше не существует, что мрак исчез,
что свет проник в мою комнату. О, мы никогда не забудем это страшное и
вместе с тем чудесное время, когда ты находилась около меня в перерывах
между сражениями. Всю жизнь мы будем вспоминать эту маленькую полутемную
комнату, старые ковры на стеках, два кресла, поставленных рядом, ужин на
уголке стола (ты приносила мне холодного цыпленка), беседы, такие нежные,
твои ласки, твое волнение, твою преданность. Ты удивлялась тогда моему
безмятежному спокойствию. Знаешь ли, кто вселял в меня это безмятежное
спокойствие? Это ты..."
Однако надо было покинуть страну. Человек, преданный Жюльетте,
Жак-Фирмен Ланвен, отправился в полицейскую префектуру, чтобы получить
паспорт для поездки в Бельгию, где он якобы собирался работать в
типографии Лютеро. Именно с этим паспортом Виктор Гюго в четверг 11
декабря уехал из Парижа с Северного вокзала, под именем "Ланвена
(Жака-Фирмена), наборщика книжной типографии, проживающего в Париже по
улице Женер, дом N_4, сорока восьми лет от роду. Рост - 170 см. Волосы -
седеющие. Брови - каштановые. Глаза - карие. Борода - седеющая. Подбородок
- круглый. Лицо - овальное". На пассажире был черный картуз рабочего и
широкий темно-синий плащ. Можно ли было узнать его? А что, если его и не
хотели узнать? Кто скажет? Несомненно лишь то, что во время мятежа его
намеревались арестовать. Адель, младшая дочь Гюго, в письме к отцу
сообщала об "ужасной ночи, когда пришли за тобой". Но его исчезновение
было менее опасным для режима, нежели его преследование.
Госпожа Гюго лежала больная и не могла принять участие в борьбе. Вместе
со своей дочерью она каждую минуту ждала прихода полиции, тщательно
оберегала все то, что было оставлено на ее попечение, и не переставала
сообщаться "со своими дорогими узниками": Шарлем, Франсуа-Виктором и
Огюстом Вакери. Трудно поверить, но в самый разгар борьбы Вакери мог еще
отправлять ей письма через рассыльного тюрьмы Консьержери:
"Мы полны надежд и чувствуем себя хорошо. Сообщите о себе. Уже два
часа, а мы еще не получали от вас никаких вестей. Не выходите из дому.
Переселитесь ко мне либо еще куда-нибудь. В письмах не называйте имени
вашего мужа. Если что-либо о нем узнаете, напишите так: "У нас все
благополучно". Мы ведь не знаем, кому попадают в руки наши письма. Мы
читаем газеты, но, так как выходят лишь правительственные газеты, мы не
знаем, чему верить. Сообщайте нам о себе почаще. Единственное, о чем мы
тревожимся, - это ваше положение. О нас не беспокойтесь. Ваш на всю
жизнь..."
Четыре часа...
"Перестрелка приблизилась. Дерутся на площади вокруг нас. Народ
захватывает все большую территорию. Мы в безопасности за толстыми стенами
тюрьмы. Надеюсь, что вам тоже не угрожает опасность. К нам привезли
человек пятьдесят раненых и арестованных. Они размещены в большом
коридоре, который тянется от канцелярии до наших камер. Только не выходите
на улицу! Я больше всего беспокоюсь о вашей безопасности. Попытайтесь
через рассыльного сообщить нам о себе, чтобы мы знали, что с вами
происходит. Ваш О."
Как видно, в тюрьме Консьержери режим был не очень строгий.
Двенадцатого декабря Виктор Гюго прислал письмо своей жене и сообщил
адрес: Брюссель. Господину Ланвену. До востребования. Письмо было
адресовано: Париж, улица Тур-д'Овернь, дом N_37, госпоже Ривьер. То была
хитрость, шитая белыми нитками.
Адель - Виктору Гюго, 13 декабря 1851 года:
"Дорогой друг, мы поем Осанну! Радуюсь письму, которое я получила
благодаря Всевышнему!.. Никакого обыска у нас не было. Обыск был лишь на
улице Лаферьер, что привело в сильное волнение нашу бедную старушку. Я
буду в точности выполнять все твои указания, но ты не беспокойся: пока я
жива, все в твоем доме будет в полной сохранности..."
"Бедная старушка" - зашифрованное имя Леони д'Онэ. Итак, Адель
заботилась о ней, но вместе с изгнанником в Брюсселе находилась Жюльетта,
блестяще выдержавшая испытание огнем.
Виктор Гюго - своей жене, 31 декабря 1851 года:
"Истекший год завершился великими испытаниями для всех нас: два наших
сына в тюрьме, я в изгнании! Это жестоко, но хорошо. Заморозки не вредят
жатве. Что касается меня, то я благодарю Бога. Завтра Новый год, меня не
будет с вами, я не смогу обнять вас, мои дорогие, любимые мои. Но я буду
думать о вас. Всем сердцем я буду с вами... Я окружен теми же лицами, что
и в Париже. Сегодня утром у меня собрались бывшие наши депутаты и бывшие
министры. Бедный мой дорогой друг, нежно целую тебя и моих дорогих детей.
Шлю вам свою преданную любовь. На прилагаемом письме напиши на конверте
адрес: "Бордо. До востребования. Госпоже д'Онэ" - и вели опустить его в
почтовый ящик".
Откровенное письмо, почти ликующее. "Ибо радость - плод могучего древа
скорби". С первых же дней изгнания он был уверен в конечной победе. Во
Франции новый правитель казался в то время непобедимым, но поэт уже тогда
возвещал, что его торжестве не будет долговечным:
Все кончится. Как сон дурной пройдет...
И с облегчением вздохнет народ
И скажет: "Больше нет его!"
ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ. ИЗГНАННИКИ, МЫСЛИТЕЛИ, СОЧИНЕНИЯ
1. С ГРАН-ПЛЯС НА "МАРИН-ТЕРРАС"
Старея, люди становятся более
безумными и более мудрыми.
Ларошфуко
Человек очень долго растет,
чтобы достигнуть юности.
Пикассо
"Нет ничего более шаткого, нежели успех". Изгнание потрясло поэта и
придало ему силы. Виктор Гюго - пэр Франции, в расшитом золотом мундире,
приближенный старого короля-скептика, жертва восторженных поклонниц, чуть
было не увяз в трясине тщеславия. Когда умерла его дочь, он вырвался из
болота. Его спасло глубокое и чистое чувство скорби, свободное от
самовлюбленности. Революция 1848 года предоставила ему возможность стать
поэтом, вожаком масс. Опыт показал, что он не годится для парламентской
деятельности, не может искусно маневрировать среди партий. "Для гигантов и
для гениев гордое одиночество представляется необходимым" [Виктор Гюго,
"Вильям Шекспир"]. Изгнание обеспечило ему подобного рода одиночество. Для
того чтобы обрести душевный покой, ему необходимо было правдиво изобразить
то, что он пережил. Внезапно происшедшее событие оказалось благоприятным
для этого. Он стал Великим Изгнанником, мстителем, мечтателем. "В
переживаемое нами время... когда столько людей возводят наслаждение в
моральный принцип и поглощены скоропреходящими и отвратительными
материальными благами, всякий удаляющийся от мира заслуживает в наших
глазах уважения" [Виктор Гюго, "Отверженные"]. Наконец-то он был доволен
собою.
Гюго - Огюсту Вакери, 19 декабря 1851 года:
"Я только что сражался и в какой-то мере доказал, кем может быть поэт.
Эти буржуа наконец узнают, что служители разума столь же доблестны, сколь
трусливы служители брюха..."
Для того чтобы роль была блистательно исполнена, изгнанник должен жить
в горделивой бедности. Когда 12 декабря 1851 года "Фирмен Ланвен" вышел в
Брюсселе из вагона, его встретила Лора Лютеро, подруга Жюльетты, и повела
в дешевую гостиницу "Лембург", впоследствии носившую название "Зеленые
ворота"; она находилась в доме N_31 по улице Вьолетт.
Виктор Гюго - Адель Гюго:
"Я веду монашеский образ жизни. У меня в номере узенькая койка. Два
соломенных стула. Камина нет. Мои расходы в общей сумме составляют три
франка пять су в день...".
Писать об этом ему доставляло удовольствие. Упоительное смирение. "Ныне
я занимаю самое скромное место, меня уже с него не сбросят". 14 декабря
прибыла Жюльетта; Гюго поджидал ее под навесом в таможне, она привезла его
рукописи.
Жюльетта сознавала, что отныне ее окружает ореол героической
преданности и не было теперь рядом враждебно настроенной супруги Гюго;
кажется, наступил наконец день заслуженного и полного искупления грехов:
"Дело в том, что я действительно счастлива, на меня ниспослано
благословение, я имею право жить под ярким солнцем любви и преданности..."
Нет, она ошибалась; и для изгнанников существовал этикет. Великому
Изгнаннику не полагалось жить с любовницей, и несчастная Жюльетта должна
была поселиться без него у своих друзей Лютеро. Она безропотно переносила
жестокую обиду.
"Ничем не жертвуй ради меня, если это вызывает у тебя какое-либо
огорчение или угрызения совести. И жизнь моя, и смерть всецело принадлежат
тебе... Обещаю тебе, мой несказанно любимый, что ты больше не услышишь от
меня горьких упреков".
Она клялась, что их отношения будут идти в рамках, определенных ее
возлюбленным, какими бы тесными они ни были.
"Я хочу быть тебе верным другом, нежным, преданным, смелым, как
мужчина, по-матерински заботливым, бескорыстным, ничего не требующим как
ушедший из жизни человек".
Самоотверженность супруги никогда не достигала таких высот.
С первых же дней Жюльетта принялась "за переписку". Святой гнев,
"неистовое желание засвидетельствовать" то, что произошло, поглощало мысли
Гюго и должно было излиться... Он решил "заставить трепетать медную
струну", стать олицетворением возмущенной совести Франции, "человеком
долга". Прежде всего нужно было написать очерк о 2-м декабря (позже
названный "История одного преступления"). Он начал писать эту книгу на
следующий день после приезда в Брюссель. Изгнанники потянулись в Бельгию.
Каждый из них делился с ним своими воспоминаниями. В гостинице его соседом
оказался депутат Версиньи, вместе с которым он начал сопротивление
перевороту. 19 декабря в Брюссель приехала Адель, для того чтобы получить
указания от мужа. Он поручил ей выслать ему из Парижа по подложным адресам
и на вымышленные фамилии брошюры и документы. Александр Дюма-отец,
бежавший от своих кредиторов в Брюссель, обязался организовать пересылку
писем. Своим детям и жене Гюго проповедовал бережливость. Он считал себя
разоренным. Ему нравилось говорить об этом. Премьер-министр Бельгии Розье
преподнес ему в дар рубашки, он взял их. Несомненно, "господин Бонапарт",
включивший его в официальный список изгнанных, мог бы конфисковать его
имущество - как движимое, так и недвижимое. Но этого не было сделано.
Адель легко получила гонорар своего мужа через Общество литераторов и даже
его жалованье академика (тысяча франков в год). Правительство не хотело
выставить себя на посмешище преследованием великого поэта. Его жена без
особого труда перевела ему триста тысяч франков ренты, которую он, как
заботливый отец семейства и осторожный капиталист, тотчас же превратил в
акции Королевского банка Бельгии. В то время эта система сбережений была
новой, о ней сообщил Гюго бургомистр Брюсселя Шарль де Брукер, навещавший
его почти каждый день; он-то и сказал доверительно одному своему другу:
"Гюго не так беден, как хочет казаться... Он пустился в плавание не без
запаса сухарей. Как мне известно, у него кое-что есть в кубышке".
Однако своей жене Гюго писал: "Мы бедны, нужно достойно пройти путь,
который, возможно, будет коротким, но может быть и долгим. Я ношу старые
ботинки и старый костюм, в этом нет ничего особенного. Ты претерпеваешь
лишения, даже страдания, часто крайнюю нужду; это не так легко, потому что
ты женщина и мать, но ты это делаешь, не теряя присутствия духа и
благородства..." Многие потешались над этой нуждой на груде золота, над
тем, что ее обладатель торгуется с сыновьями, ассигнуя им деньги на
карманные расходы (Франсуа-Виктор получал всего лишь двадцать пять франков
в месяц), над "жалкой койкой" владельца акций банка. Это поведение поэта
объясняли тремя причинами. Первая причина: Гюго тосковал о прежней своей
бедности; ему, знаменитому писателю, все вспоминались молодые годы,
мансарда на улице Драгон, ему хотелось восстановить атмосферу юности и
лишить себя роскоши, к которой у него не было любви в сердце. В конце
декабря он переехал из гостиницы в дом N_16 на Гран-Пляс, где он снял
комнату почти без мебели - там стояли диван, стол, зеркало, чугунная печка
и шесть стульев. Он платил за нее сто франков в месяц и питался лишь один
раз в день; Жюльетта (бюджет которой составлял сто пятьдесят франков в
месяц) находила, что он исхудал, и заставляла свою служанку Сюзанну
подавать ему каждое утро чашку шоколада... Вторая причина: он хотел жить
лишь на получаемые доходы, не прикасаясь к деньгам, лежащим в банке, для
того чтобы после своей смерти обеспечить жену и детей, так как им самим не
заработать на жизнь. (Он обещал быть щедрее, когда сможет продать
рукописи.) Третья причина: для переговоров с бельгийскими и английскими
издателями ему захотелось показать, что он в них не нуждается, что он
способен жить на тысячу двести франков в год. Но все это свидетельствовало
о том, что у него было инстинктивное стремление к бережливости, к тому,
чтобы в его бюджете доходы превышали расходы и создавались накопления,
гарантирующие обеспеченность; эти черты, несомненно, были у Гюго, их
нельзя отрицать, но нельзя и осуждать его за них.
В Париже Адель вела себя как достойная супруга изгнанника. Она больше
гордилась политической деятельностью мужа, чем его славой поэта. Верные
друзья навещали ее, сочувствовали и восторгались отвагой, проявленной Гюго
на улицах, когда он боролся против государственного переворота.
Адель - Виктору Гюго:
"Республиканцы удивлены. Они говорили: Гюго, несомненно, человек
прогресса, блестящий оратор, великий мыслитель, но можно ли ожидать, что
он станет человеком действия в решающую минуту? Некоторые сомневались в
этих твоих качествах. Теперь, после серьезного испытания, они восхищены
тобой и сожалеют, что у них были сомнения". Так же как и Гюго, она
находила утешение в том, что вела себя благородно: "Жизнь моя жестоко
омрачилась, сердцу больно, что ты изгнан, что сыновья мои и друзья в
тюрьме, и все же я не падаю духом. То, что меня печалит, преходяще. То,
что составляет мои истинное счастье, навсегда принадлежит мне".
Оставаясь в Париже, она могла быть полезной своему господину и
повелителю, сообщать ему о ходе событий и, кстати, приобрести благодаря
этому некоторое превосходство над этим властным человеком.
На самом деле она сообщала ему сбивчивые, путаные сведения. То она
говорила, что режим очень недолговечен, то, наоборот, что Луи-Наполеон
готовится к вторжению в Бельгию и намерен арестовать изгнанников. "Во
Франции никто не будет протестовать, никто не придет тебе на помощь". Она
советовала мужу уехать в Лондон. Такого же мнения держался и
Франсуа-Виктор Гюго, который писал из тюрьмы: "Уезжай в Англию, там тебя
прекрасно встретят... К тому же ты знаком с Кобденом и с английскими
делегатами Конгресса мира, - они могут послужить тебе проводниками в
общественных кругах, если понадобится". В изгнании находились в Лондоне
Луи Блан и Пьер Леру, которые убеждали его основать вместе с ними газету;
он же не хотел к ним присоединяться. "Это лишит меня возможности
действовать самостоятельно... Это может до некоторой степени изменить мою
непосредственную цель". К тому же он не знал английского языка и
предпочитал поселиться на англо-нормандских островах, где по крайней мере
говорили по-французски.
Адель, естественно, была разгневана, узнав, что Жюльетта находится в
Брюсселе. Но тут уж Гюго был непоколебим:
"То, что Абель сказал Мерису, - бессмыслица. Особа, о которой он
говорил, находится здесь, но ведь она спасла мне жизнь, и позднее вы об
этом узнаете; если бы не она, то меня схватили бы и расстреляли в самые
страшные дни. В течение двадцати лет она проявляла величайшую преданность,
этого никому не удастся опровергнуть. К тому же она всегда полна была
самоотверженности и бескорыстия. Без нее, клянусь тебе, как перед Богом, я
бы погиб либо тотч
...Закладка в соц.сетях
