Жанр: Мемуары
Как далеко до завтрашнего дня (мемуары)
...х и то тайком. У нас
дома было много книг по истории России, были исторические романы
Загоскина, Толстого, Мережковского. Отец мне все это давал
читать (что я делал с удовольствием) и потом долго обсуждали
прочитанное. Отец любил рисовать. Тогда мы читали вслух.
Иногда читал я, иногда моя мачеха. Так мы прочли "Воину и
мир". Сцена кончины князя Болконского произвела на меня такое
впечатления, что я потом не спал почти всю ночь.
Вот так, в 10 - 12-летнем возрасте я входил в мир.
Я много гулял с отцом и он мне с видимым удовольствием
рассказхывал что нибудь из истории или о книгах, которые мне
следовало прочесть. Я помню, как за несколько прогулок он
рассказал мне всю историю пунических воин и Ганибал на долго
сделался моим любимым героем. Однажды - это было в 27 или 28
году, мы с отцом вдвоем, во время его отпуска поехали в какуюто
деревню, расположенную в верховьях Западной Двины, прямо на
ее берегу. И прожили там едва ли не целый месяц. В нашем распоряжении
были лодка, удочка и все тридцать лет эпопеи трех
мушкетерах на французском языке. Мы отплывали в какой нибудь
тихий заливчик, где, по нашему разумению должна была бы водиться
рыба и становились на якорь (то есть бросали в воду камень
на веревке) и начинались увлекательные часы. Мы по очереди
следили за удочкой и по очереди читали вслух
дартаньяновские приключения. Отец ими увлекался почти на моем
уровне. Как ловилась рыба и ловилась ли она вообще - я не помню,
но все перепетии отважного гасконца до сих пор могу воспроизвести
во всех деталях. Отец - он был тогда совсем молодым
человеком, ему еще не исполнилось и сорока, читал Дюма с неменьшим
увлечением чем я.
Такая совместимость поколений полностью исчезла в послевоенное
время. У меня, к моему великому огорчению уже не было
душевных контактов с моими детьми. Я им был уже неинтересен.
Может быть это веяние времени. А может я сам был настолько увлечен
своей работой, спортом, жизнью, что не мог отдавать им
нужную частицу собственного я? Нужной сердечности? А без этого
мои попытки "организовать духовную преемственность" были обречены.
А позднее, даже простые попытки более глубоко вникнуть в
детали их жизни категорически ими пресекались и, причем, в
весьма резкой и даже обидной форме. Такая отстраненность от
детей, это, может быть, самое тяжелое бремя, которое я несу на
склоне лет. Я утешаю себя мыслью о том, что в таком разобщении
проявляется дух времени - дети, в нынешнее время, очень критически
относятся к отцам. Ведь подобное происходит сейчас почти
во всех семьях. Тоже я видел и за границей - дети очень рано
уходят в самостоятельную жмзнь. Но мне от этого не легче, душевный
вакум остается незаполненным. Да, эта разобщенность не
только личное горе, но оно опасно для нации в целом. Мы лишились
очень многого, утеряв ту общность поколений, которая была
так характерна для всего русского общества, особенно для интеллигенции
и крестьянства.
Наши субботние посиделки продолжались еще довольно долго.
Люди к нам тянулись, хорошие люди, как я теперь понимаю. Но
постепенно разговоры начали менять свой характер. Несмотря на
кажущееся нэповское благополучие в атмосфере появилось нечто
тревожное. Начались "чистки". Людей увольняли с работы и они
стали отъезжать за границу. И правительство особенно не препятствовало
эмиграции интеллигенции. И она собиралась понемногу
в дальний путь, с глубокой убежденностью в том, что этот
отъезд не на долго. И тем не менее, с горем и болью, и с ясным
сознанием того, что там за кордоном лежит земля чужая, а вовсе
не обетованная. Как непохожа была эмиграция 20-х годов на нынешнюю
полуинтеллигенцию, которая говорит о России - эта страна.
Мне иногда хочется ей сказать: ну и скатертью вам дорога,
а мы попытаемся эту страну сохранить нашей страной!
Каждый раз, когда шел разговор об отъездах, я слышал, как
называли то одну знакомую фамилию, то другую. Особенно памятно
прощание с семьей Петрункевичей. Глава семьи был сослуживцем
моего отца, вроде бы даже каким-то начальником. Но однажды его
"вычистили", предложив, правда должность бухгалтера в каком то
небольшом учреждении железнодорожного ведомства. Причины
увольнения даже не скрывали. Петрункевичи - старая тверская
помещечья фамилия, а их ближайший родич, кажется дядя, был известным
кадетом. Мой отец еще в студенческие годы вступил тоже
в партию кадетов, но скоро в ней разочаравался. Но факт пребывания
"в кадетах" тщательно скрывал. По тем временам это был
настоящий криминал.
Я помню, как мадам Петрункевич обняв мою мачеху рыдала на
ее плече. Мы, как могли, их успокаивали. Дед говорил о том,
что через 2-3 года они вернуться. В стране начинается индустриализация
и ей понадобятся хорошие инженеры. Мой милый и хороший
дед, так похожий на Тараса Бульбу, - он всегда был через-чур
оптимистом - сказались гены: он пошел в своего внука.
Я хорошо помню и отъезд Шлиппенбахов - забавное семейство:
папа, два сына и дочь и все ростом около двух метров.
Отец говорил - четыре сажени шлиппенбахов. Их предок, какой то
пленный швед, остался в России во времена Северной войны. Шлипенбахи
тоже были инженерами и все работали на одном и том-же
заводе (кажется, на Гужоне, как раньше называли Серп и Молот).
Вся их вина состояла в том, что пленный швед во времена Петра
Великого, сумел сохранить не только свою фамилию, но и баронский
титул.
Получил предложение уехать за границу и мой дед. Знаменитая
фирма Вестингауз приглашала деда на работу в качестве
консультанта с каким то фантастическим окладом. Однажды дед
вернулся со службы много позднее обычного и был мрачнее тучи.
Оказывается было заседание коллегии наркомата, членом которой
он был и на нем рассматривалось письмо фирмы Ветингауз, которое
пришло по официальным каналам. Коллегия решила - рекомендовать
Сергею Васильевичу Моисееву выехать в Америку, причем,
обязательно со всей семьей, включая и детей и внуков.
Обедали мы обычно около 7 часов вечера, когда отец и дед
возвращались со службы и мы собирались за столом всей семьей.
В этот день мы обедали много позднее - ждали возвращения деда.
За столом царила тяжелая атмосфера. Дед угрюмо молчал. Потом
сказал одну фразу "Я не уехал тогда из Хабаровска, хотя оставаться
там было угрозой для моей жизни, а теперь..". Дед встал
из за стола, вынул из за галстуха солфетку и ушел в другую
комнату.
Вскоре он вышел на пенсию.
Атмосфера сгущалась - это чувствовали все. Во время субботних
встреч все меньше и меньше говорили о политике. Да и
сами встречи становились малочисленнее и происходили уже далеко
не каждую субботу. А потом и вовсе прекратились.
В конце 28 года был неожиданно арестован Николай Карлович
фон Мекк, занимавший довльно высокий пост в ВСНХ. А вскоре
после своего ареста он был расстрелян. Наша семья почувствовала,
что снаряды ложаться где то рядом. Через год по делу о
промпартии был арестован мой отец. В конце тридцатого года в
больнице бутырской тюрьмы мой отец скончался - от сердечного
приступа, как, во всяком случае, было сказано моей мачехе.
Проверить этот факт мне не удалось.
Через несколько месяцев скоропостижно скончался и мой
дед. Пережить гибель своего сына он не мог. Горе сковало
семью. Средств к существованию не было.
Начиналась новая и очень трудная страница жизни.
РОСТОВ-НА-ДОНУ
Другой, очень радостный период моей жизни, начался после
переезда в Ростов на Дону. Он открылся неожиданно после всех
страшных передряг, горя и опасностей, которые свалились на меня
зимой 49- 50-го года. Неожиданно пришло счастье - я к нему
никак не был готов. Это был подарок Неба - я его тогда так и
воспринял.
В начале зимы 50-го года меня лишили работы и на до мной
повисла угроза ареста. Вот тогда мне пришлось оставить все и
дом, и Москву и уехать в неизвестность. Причем уже не одному -
к этому времени я был женат и нес ответственность не только за
себя. Зима того года была была одним из самых трудных периодов
моей жизни. Произошло обрушение всего - произошло вдруг и совершенно
неожиданно, когда, казалось бы кругом сопутствовал
успех. Война была за спиной, все двери, как мне казалось были
открыты, жизнь налаживалась, в сейфе моего институтского кабинета
в НИИ-2 лежал черновик докторской диссертации, начиналась
семейная жизнь...Как я тогда не сломался? Ума не приложу! Помогли,
конечно, обстоятельства - о чем я уже рассказывал и,
может больше всего, друзья - Саша и Нина Куликовские, которые
ту страшную зиму прожили со мной на Сходне. И, они (может быть
только они) по-настоящему, были рядом со мной.
Тогда, неожиданно была арестована моя мачеха, которая
проработав более четверти века учительницей сходненской школы,
уже вышла на пенсию. Тогда-то и произошла, действительно катастрофа.
И не только для нее, но и для меня. Я должен был
поставить крест на своей научной деятельности, на своей специальности.
Искать какие-то иные формы работы, существования,
наконец. Меня мгновенно лишили допуска к секретной работе, а,
тем самым и к моей диссертации, которая так и канула в Лету -
через пять лет я защищал, уже совершенно другую работу. Моя
первая докторская диссертация, была связана с теорией управляемых
ракетных снарядов, важной и очень закрытой темой.
И тут же, как только я был лишен допуска, меня прогнали с
работы. В моей трудовой книжке появился штамп - уволен по сокращению
штатов. Но в те годы, когда всюду нехватало людей, такой
штамп означал только одно - уволен, как не заслуживающий
доверия, то есть как родственник репрессированного и кандидат
в арестанты. Я пробовал устроится в разные места. В отделах
кадров сидели тогда обычно бывшие фронтовики. И видя мой китель
без погон и три ордена и серию медалей, которые, я носил,
как и все, которые в то время еще донашивали старые гимнастерки
и кители, начинали разговор доброжелательно, с явным желанием
помочь. Но как только обнаруживался штамп в трудовой
книжке, лица сразу каменели и стандартный ответ "Извините,
но..."
Деньги стремительно кончались. Оставались те, которые я
сумел отложить на первый гражданский костюм. Я собирался его
купить сразу после войны. Но и с ними мне скоро пришлост
расстаться. А нужный мне костюм я купил лишь через несколько
лет, уже работая в Ростове накануне докторской защиты.
Стал реальным вопрос - как выжить? Теперь уже вдвоем -
моя жена была еще студенткой Энергетического института.
Итак, что делать? Меня выручил случай, о котором я уже
рассказал. Мне предложили занять должность, исполняющего обязанности
доцента кафедры теоретической механики Ростовского
Университета. И это несмотря на штамп, о котором я заранее
рассказал ректору, профессору Белозерову. Вечно ему благодарен!
Ведь время было страшное и он рисковал.
Вот и началась моя жизнь в Ростове на Дону - почти пять
очень счастливых моих лет. Несмотря на многие, как говорят математики,
технические трудности, жизнь очень скоро вошла в
спокойное хорошее русло. Как это ни странно, но квартирные дела
довльно скоро устроились. Во всяком случае к моменту рождения
моей старшей дочери у меня уже было две хороших больших
комнаты в старой шестикомнатной профессорской квартире в одном
из лучших домов на улице Энгельса, в самом центре города. В
той же квартире жило еще две семьи сотрудников университета.
Сегодня принято ругать коммуналки - конечно это не отдельные
квартиры, а тем более котеджи. Но мы жили очень дружно
в нашей квартире и я с удовольствием вспоминаю довольно частые
вечерние посиделки на общей кухне. Как это ни странно, но наиболее
дружны между собой оказались женщины.
Я никогда не забуду, как в памятный день марта 53-го года
я вернулся домой и застал всех трех обитательниц нашей квартиры
на кухне - они дружно ревели. Я же шел домой в приподнятом
настроении и размышлял: вот теперь, наверное, мою мачеху скоро
вернут в Москву, а меня перестанут подвергать остракизму. Глядишь
и мне в Москву скоро можно будет вернуться. Поэтому, увидев
энтузиазм кухонных плакальщиц, я сказал фразу, которую они
мне долго не могли простить, и за возможные последствия которой,
я потом весьма опасался:"Чего дуры ревете? Может теперь
только и начнется жизнь без страхов и оглядок".
В те годы мы, действительно, почти не говорили о политике.
Это была запретная тема: нас всех научил горький опыт. Но
и еще - она нас и не интересовала. Опять же жизнь так научила
нас всех. Мы знали - никто ни о чем не должен спрашивать, нам
все скажут, что нам надо знать и нечего проявлять инициативу,
ни в чем, что даже отдаленно относится к компетенции "компетентных
органов". Занимайтесь своим делом и не суйте не во что
свой нос! Вот так мы и жили - работали, растили детей.
В Ростовском Университете мне как то поручили вести филолсофский
кружок по методологическим вопросам физики. Одна из
тем - "критика копенгагенской школы", о которорй я тогда впервые
услышал. Поэтому я начал с того, постарался добросовестно
разобраться в том, что утверждают Бор, Гейзенберг и их ученики.
В библиотеке я раздобыл статьи Бора и других крупных физиков,
которые приезжали к Бору и дискутировали с ним. Проблема
мне казалась очень интересной, по-настоящему научной и я радовался
такому партийному поручению. Замечу, что именно с того
времени я стал считать Бора одним из величайших мыслителей ХХ
века и моим первым настоящим учителем филисофии.
Однако, эти занятия методологическим вопросами физики
чуть было не окончились трагически. Кто то кому то рассказал о
наших занятиях. Меня вызвали в отдел науки обкома партии и
спросили:"Что это Вы там прете всякую отсебятину. Вместо того,
чтобы заниматься творческой работой и изучать рекомендованные
материалы - популяризируете Гейзенберга (накануне мы разбирали
его статью)? Так можете и положить на стол свой партбилет!" Я
был снят с поста руководителя кружка. Правда, каких либо административных
последствий эта история, кажется, не имела. Вот
мы и избегали любых обсуждений хоть как-то относящихся к политике
и, особенно, коментирования происходящего. И даже смерть
Сталина никак не обсуждалась. Ну просто никак! Умные пожимали
плечами - поживем, увидим. Те, кто поглупее, повторяли написанное
в газетах. У меня был тогда лишь один запомнившийся
разговор.
В соседнем подъезде моего дома жил известный профессор
ихтиолог Пробатов Александр Михаилович. Я пошел как то погулять
по улице Пушкина - хорошая тихая улица, с бульваром
посредине и неожиданно его встретил. Поздоровались, сели на
лавочку - был хороший светлый день. Март в Ростове бывает великолепен!
Помолчали. Подумали, как выяснилось - об одном и
том же. "Хочется надеется Алесандр Михаилович". "Хочется, Никита
Николаевич. Но хуже не будет - некуда. Мера все- таки
есть". Вот и весь разговор.
Мое отношение к Сталину было однозначным и выработалось
еще в детстве, в семье - ее бедами. Отец их связывал со Сталиным
и его стремлением утвердится единовластным, монархоподобным,
как он говорил, хозяином страны. Он считал, что революция
только и может кончится абсолютным единовластием, а тираном
может стать только Сталин - "мерзавец должен быть, в этой ситуации,
абсолютным", как он говорил деду. Вот и я воспринимал
и Сталина и все происходящее сквозь призму этих разговоров отца
и деда. Несмотря на свое крайнее неприятие Сталина как политической
персоны, во время войны я готов был кричать как
все: за Родину, за Сталина. Но и намека на ту любовь к Сталину,
которую я видел в некоторых стихах Симонова, у меня не было.
Я его в те годы принимал как неизбежность, даже как историческое
благо. Сталин второй раз сохранял Россию как целое.
Здесь я во многом шел по стопам своего деда. Он ненавидел
либералов временного правительства и прощал большевикам многое
за то, что они сохранили целостность страны. Большевики придут
и уйдут, а Россия останется - любил он говорить. Ни с кем никогда
не делясь мыслями, я думал примерно так же и о Сталине.
Мне только казалось, что после войны, когда столь неоспоримо
было показано единство народа, когда цели - его личные цели
"абсолютного повелителя" и победителя фашизма, были вроде бы и
достигнутыми, и Сталин должен начать вести себя по другому. Я
понимал, что Ягода, Ежов, Берия - всего лишь креатуры ЕГО самого.
Я думал, что после окончания войны, такие персонажи перестанут
быть ему нужными. Но я тогда не понимал еще, что дело
не только в Сталине - он лишь образ и реализация СИСТЕМЫ! Системы,
достигшей в его лице "оптимальной" реализации.
И вот постепенно мои иллюзии, вернее надежды начали отступать.
Я видел, что сбываются худшие предчувствия - все эти
"особняки" ушли в тень лишь временно. Скоро они опять понадобятся.
И снова начинается старое. И снова подбираются к нам, к
людям, стоящим вне системы и ко мне лично. Вот я и удрал из
Москвы, по совету мудрейшего Саши Куликовского! А теперь Сталина
уже и нет. Неизбежна некоторая передышка. А потом - история
не повторяется, трагедия перерождается в комедию, также
как и демократия в хаос - это сказал, кажется, еще Цицерон.
Жить будет мерзко, но можно. Менее опасно, во всяком случае. И
все же вся эта сволочь однажды оставит Россию, прекратит ее
терзать - об этом говорили и дед и отец. Они просто ошиблись
во времени - они оказались через-чур оптимистами и им не приходило
в голову, что одна сволочь заменит другую.
Но хочется сохранить оптимизм и думать, что следующие будут
лучше предыдущих. А если так, то надо работать и работать
- все это пойдет на пользу России. Вот так я думал 40 лет тому
назад, в мартовские дни 1953-го года!
Я иногда говорил об этом моей покойной жене. Она была медицинской
сестрой на фронте и работала в медсанбате на том же
Волховском фронте и в ту же памятную весну 42-го, была вероятно
где то очень недалеко от меня; вступила там в партию, примерно
в тех-же условиях, что и я. Ее медсанбат тоже попадал в
окружение. Она с ужасом слушала мои речения, не спорила и
только просила, чтобы я об этом ни с кем никогда не разговаривал.
Но я ни с кем и не разговаривал на подобные темы. Даже с
Иосей Воровичем.
НОВАЯ ЖИЗНЬ, НОВАЯ РАБОТА И НОВЫЕ ДРУЗЬЯ
Вот мы и стали жить в двух наших роскошных комнатах в самом
центре Ростова. Но жизнь сначала была очень скудной - денег
катастрофически нехватало - я получал оклад ассистента.
Думаю, что уровень жизни был примерно таким же как у меня сейчас,
то есть как у нормального научного сотрудника, живущего
на зарплату в 93-ем году, вне зависимости от степеней и званий.
Но разница все же была: тогда я не был академиком, и был
на 40 лет моложе.
Но денежные дела нас особенно и не смущали. Самое главное
- мы были полны надежд и уверенности в нашем будущем, чего теперь,
увы нам всем так не достает. Я старался где мог подработать.
На все лето уезжал в горы в качестве инструктора по альпинизму.
На этом я тоже кое что зарабатывал, да и семья могла
жить со мной в горах, в альпинистском лагере, практически
бесплатно. Кроме того материальные дела скоро наладились. Я
был утвержден доцентом и моя зарплата увеличилась вдвое, начала
работать жена, появились и дополнительные заработки и я довольно
скоро вышел, вероятно, на уровень жизни академика до
начала перестройки! И смог, наконец, купить костюм и перестать
донашивать штаны с голубым кантом.
Я постепенно отходил от шока - дома было хорошо и уютно,
несмотря на почти полное отсутствие мебели. В ней ли дело,
когда люди были молоды, здоровы и им было по настоящему хорошо
вместе. Особенно я любил ростовский сентябрь. Первый учебный
месяц, нагрузка еще небольшая и из университета я возвращался
рано. А погода в сентябре стоит еще жаркая. Но жара уже не угнетающая,
как в ростовском июле или августе. Мы часто ходили
на Дон, брали лодку и втроем под вечер плыли немного вверх по
реке. Там есть несколько песчанных островков, туда приплывло
немного людей, было пусто, особенно в будние дни и мы любили
там проводить предвечерние часы. Моя дочурка была очаровательным
существом - мы с женой ее звали славнюшечка. Она была,
действительно очень занятная девка, топала своими ножками по
самому урезу воды и заливисто хохотала.
Ездили компанией на Дон, покупая канистру пива и ведро
раков, а гостей угощали черной икрой купленной на базаре у
браконьеров. А ими были все рыболовы.
В Ростове мне, северянену недоставало зимы. Но зато весна
там бывала ранняя и какая-то захватывающая. Однажды у нас был
московский гость, мы сидели долго и уже ночью пошли с женой
его провожать в гостинницу. Возвращались обратно по пушкинскому
бульвару. Было какое-то весеннее неистовство. Мы шли взявшись
за руки по лужам и я сочинял стихи. Остались в памяти
лишь несколько строчек, отвечавших тому, что творилось вокруг
нас:
Все ветер рвал и брызгами играя,
Ворвался мокрым тающим теплом.
А ночь дышала, влажная, живая
И трудно было возвратиться в дом.
Через много лет эти строрчки, но уже в совсем ином контексте,
я повторил снова. Но об этом я расскажу позднее.
Мы вернулись домой и открыли настежь окно. Весна ворвалась
и в нашу квартиру. А следующее утро уже было ясным и солнечным.
Начиналась настоящая южная весна.
Легко и естественно возникла дружеская компания, связанная
общей работой в университете. Мы отправлялись часто всей
этой компанией на Дон, где проводили целые воскресные дни, любили
ходить друг к другу в гости. Была очень легкая атмосфера
общения. Не было ни склок ни пересудов. Ростов нас принял благожелательно
и быстро зачислил "в свои". Собирались у нас,
благо мебели не было и было много свободного места. Часто бывали
и у Пробатовых, особенно, когда он приглашал петь русские
песни. Мне однажды слон наступил на ухо - даже в строю запрещали
петь, чтобы колонна не сбивалась с шага. А вот слушать,
как пел Пробатов я очень любил. У них очень неплохо получалось
пение в два голоса с И.И.Воровичем, у которого был тонкий слух
несостоявшегося музыканта.
Неожиданно оказалась очень приятной и деловой атмосфера
на нашем физико-математическом факультете. Там собралась весьма
квалифицированная компания доцентов, подобранная еще профессором
Морухай-Болтовским, приехавшим в 14-ом году из Варшавы.
Может быть, они и не были первоклассными учеными, но все
были знающими, интеллигентными преподователями вполне университетского
уровня. Теперь я уже имею право сказать, что все
доценты факультета были профессионалами высокого класса. Именно
они определяли погоду на факультете, который тогда был заметным
явлением на фоне других провинциальных университетов. И
что было особенно приятным - преподаватели факультета были все
какие - то очень беспартийными. Как это отличалось от того, с
чем я сталкивался на моем родном механико-математическом факультете
МГУ, где группа партийно-комсомольских деятелей
присвоила себе право решать и судьбы отдельных людей и факультета
в целом!
С особой симпатией я вспоминаю доцента М.Г.Хапланова. Он
заведовал кафедрой математического анализа. Во многом он мне
очень помог. Особенно своей критикой моих первых работ, которые
Михаил Григориевич читал в рукописях. Были среди преподавателей
факультета, конечно, и пара "острых" дам. Как правило
добившись определенного положения, подобные научные дамы бывают
очень "конкретно образованными" - знают может быть и немного,
но зато знают так, что сразу фиксируют любую неточность. И
на научных семинарах ведут себя как на экзамене со студентами.
С ними надо держать ухо востро. Но это тоже полезно!
Мы жили раскованно и весело. После заседаний кафедры или
ученого совета было принято ходить в "букинистический магазин".
Мы так называли небольшую забегаловку, расположенную на
улице Энгельса около букинистического магазина. Там продавали
в разлив донские вина. Вина там были хорошие и дешевые, но не
было закуски. Поэтому иногда, мы шли куда-нибудь еще и поужинать.
Обычно шли в ресторан Дон (в ресторан - при доцентском
жалавании! Такое тогда бывало, времена были куда, как более
легкие - прошу верить!), расположенный на той же улице.
Были распространены шутки и безобидные розыгрыши. Однажды
из ресторана Дон, ректору университета была прислана страница
из жалобной книги с такой записью:"Когда я попросил тртью поллитру,
мне в этом грубо отказали!" И подпись - доцет университета
Ворович." Надо сказать , что будущий действительный член
Российской Академии Наук И.И.Ворович, в особенности в те годы,
практически ничего не пил спиртного. Письмо из ресторана демонстрировали
на общем партийном собрании факультета, однако
экспертизу почерка не проводили.
Я стал снова заниматься спортом - играл за сборную факультета
в волейбол и сделался председателем городской секции
альпинизма. Уже с ранней весны мы начинали готовится к предстоящему
сезону - но об альпинизме будет еще особый разговор.
Стихи я уже не писал совсем - настоящее дело меня поглотило
полностью.
И.И.ВОРОВИЧ
По приезде в Ростов, без всякой раскачки я оказался
невероятно загруженным - прежде всего чтением лекций. И это,
при полном отсутствии у меня опыта преподавательской работы.
Сейчас, когда с тех пор прошло уже более 40 лет, я удивляюсь
своей смелости и легкомыслию - как я мог принять на себя
столько обязанностей. Уже в своем первом семестре мне поручили
читать пять (5!) самых разных курсов. И я за все взялся. Первым
был курс теоретической механики, который я читал всему факультетскому
потоку. Я его еще знал, хотя и с грехом пополам.
Кроме того, мне поручили курс теории относительности и римановой
геометрии для физиков-теоретиков. Этот курс я слушал у
академика Тамма и у меня сох
...Закладка в соц.сетях
