Жанр: Мемуары
Полутараглазый стрелец
...им
начертанием вашего
Цанг Тумб Тууум
и произнесением
его вслух — целая пропасть
— Мне говорили то же многие из моих слушателей,
пожелавшие дома прочесть мою книгу
— Это только подтверждает мысль, которую
я собирался высказать вам Пробовали вы отдать
себе отчет, чем объясняется различие между записью
ваших
слов на свободе
и вашим чтением' Я толь484
ко что слушал вашу декламацию и думал стоит ли
разрушать, хотя бы так, как делаете вы, традиционное
предложение, чтобы заново восстанавливать
его, возвращая ему суггестивными моментами жеста,46
мимики, интонации, звукоподражания отнятое
у него логическое сказуемое'
— А вы знаете, что Боччони ваяет одн/ и ту же
вещь из разного материала из мрамора, дерева,
бронзы'
— О, это совсем не то По-моему, произведение
искусства закончено лишь в том случае, если оно
замкнуто в самом себе, если оно не ищет дополнения
за пределами самого себя Поэзия —одно, декламация
— другое
— Декламация1 — перебивает меня Маринетти —
Дело не в этом Она лишь переходная ступень, временная
замена синтаксиса, исполнявшего до сих пор
обязанности толмача и гида Когда нам удастся ввести
в обиход то, что я называю
беспроволочным
воображением
,47 когда мы сумеем отбросить
первый ряд аналогий, чтобы ограничиваться лишь
вторым рядом,—словом, когда мы заложим прочные
основания для нового, интуитивного восприятия мира,
в котором рассудок займет подобающее ему, более
чем скромное место, ни о какой декламации не
будет речи
— Бергсон — пробует раскрыть рот Кульбин
— Бергсон тут ни при чем' Вы, значит, не читали
моего
Дополнения к техническому манифесту футуристической
литературы
'— обиженно удивляется
Маринетти — Открещиваясь от всякого влияния бергсоновской
философии, я указываю в нем, что еще
в 1902 году я взял в качестве эпиграфа к моей поэме
Завоевание звезд
то место из
Разговора Моноса
и Уны
, где По,48 сравнивая поэтическое вдохновение
с познавательными способностями разума, отдает
безусловное предпочтение первому Почему,—волнуясь,
повышает он голос,— нельзя произнести слово
интуиция
чтобы немедленно не выплыла фигура
Бергсоча' Можно подумать, что до него в мире существовал
только голый рационализм
Среди нас не нашлось ни одного бергсонианца,
и мы радушно предоставили гостю расправляться
как ему угодно с вездесущим призраком который
485
был для Маринетти тем более нестерпим, что оч не
мог объявите себя его противником.
— Интуиция! —продолжал кипятиться Маринетти
— Кто сказал, что между интуицией и рассудочным
восприятием можно провести резкую грань'
Я этого никогда не утверждал! Напротив, относительность
обоих состояний, езаимно перекрещивающихся
на каждом шагу, для меня вещь бесспорная
Та идеальная поэзия, о которой нам в настоящее
время позволено только мечтать и которая явится не
чем иным, как непрерывной цепью
аналогий второго
порядка
,49 действительно будет вполне иррациональной.
Но для этого надо преодолеть еще многое:
изгнать из литературы всякую психологию, заменить
ее лирической одержимостью веществом...
— Вы говорите: одержимость веществом'. — сел
я на свой тогдашний конек.— Но если это не поэтическая
метафора, вы должны сознаться, что в этом
отношении приоритет принадлежит нам, тем, кого
вы считаете азиатами... Одной одержимости веществом
мало. Для претворения ее в произведение искусства
требуется прежде всего наличие чувства материала...
Но именно этого на Западе нет: Запад
материала, как органической субстанции искусства,
не чувствует. Это можно подтвердить десятками
примеров: за последние сорок лет их не оберешься
— Однако раскрепощение живописи у вас, в России,
началось под влиянием французов...
— Мы противопоставляем Западу не Россию,
а весь Восток, которого мы являемся только
частью... Неужели вы забыли о том времени, когда
имена Хокусаи и Утамаро 50 были в Париже не менее
популярны, чем имена Клода Монэ или Ренуара?
А пуэнтель? Ее обычно рассматривают как дочь импрессионистской
запятой
и как внучку широкого
мазка Делакруа. Но разве не ближе она к мозаике,
которая заключает в себе все свойства пуэнтели —
включительно до вибрации света, достигаемой при
помощи золотых пластинок? Недаром же на Западе
пуэнтелизм в лице Синьяка уперся в тупик, а у нас,
в России, пуэнтель продолжала свою жизнь органической
клетки, дробясь, ширясь и превращаясь
в витражи Владимира Бурлюка.51 Видели вы картины
Якулова? Знаете ли вы, что его вращающийся
солнечный диск на год старше делонеевского симюльтанэ?52
— Вы говорите только о живописи...
— Потому что она, так же как и скульптура, как
и музыка,—международный язык искусства. Вы думаете,
что в поэзии дело обстоит иначе? К сожалению,
Хлебников для вас пустой звук:53 он совершенно
непереводим в тех своих вещах, где с наибольшей
силой сказалась его гениальность. Самые
отважные дерзания Рембо — ребяческий лепет по
сравнению с тем, что делает Хлебников, взрывая
тысячелетние языковые напластования и бесстрашно
погружаясь в артикуляционные бездны первозданного
слова.
— Для чего нужна эта архаика? — пожимает плечами
Маринетти.—Разве она способна выразить всю
сложность современных темпов?
— Ваш вопрос чрезвычайно характерен. Он
только лишнее доказательство того равнодушия
к материалу, которое вы тщетно стараетесь прикрыть
громкими фразами о лирической одержимости
веществом. В самом деле, во имя чего вы предлагаете
уничтожить знаки препинания? Во имя красоты скорости,
не правда ли? Ну, а нам на эту красоту, извините,
наплевать! Лежа на койке sleeping саг'а,* мы
вовсе не хотим ощущать наше перемещение в пространстве.
Максимальный комфорт, к которому стремится
современная техника, как раз и заключается
в том, чтобы по возможности ослабить всякую тряску,
качку и прочие
красоты
скорости. Неужели обладание
женщиной доставляет вам наслаждение только
в том случае, когда вы делаете половой акт объектом
вашего любования ? Мы называем это развратом...
— Вы, русские, ленивы и малоподвижны.54 Это,
пожалуй, действительно восточная черта...
— Мы последовательнее вас. Еще пять лет назад
мы уничтожили знаки препинания, но пошли на это
не для того, чтобы заменить их новой пунктуацией,
кстати сказать, только замедляющей ваши пресловутые
темпы... Мы этим способом подчеркиваем непрерывность
словесной массы, ее стихийную космиСпальный
вагон (англ ) — Ред
ческую сущность. Единственно доступная поэту
одержимость веществом есть одержимость материалом
его искусства, погружение в стихию слова.
Это — не архаика, а практика космологии, не допускающая
для себя никакого измерения временем.
— Это — метафизика,— внезапно багровеет Маринетти,—
метафизика со всем, что в ней есть наиболее
омерзительного: с претензиями на монопольную эксплуатацию
всяких
потусторонних
ценностей! При
чем тут футуризм? —кричит он уже на весь стол.
— А при чем он в захвате Триполитании?— ору
я не менее громко.
Встревоженный Кульбин подходит к нам, решив,
что настал момент пролить на бушующие волны
примирительный елей. Усадив между нами одну из
самых красивых представительниц
итальянского
поселка на Неве
, он быстро переводит разговор на
другую тему. Я великодушно уступаю Маринетти
право и впредь распоряжаться судьбой Омар эль
Мухтара,55 в которой все равно ничего не могу изменить.
Он взамен отдает мне в бесконтрольное пользование
первозданные бездны слова, не стоящие, по
его мнению, и пяди триполитанской земли.
Снова придя в хорошее настроение, Маринетти
преподносит мне свою последнюю книгу — многошумный
Цанг Тумб Тууум
, с надписью в виде
стрелы,56 обозначающей союз итальянских и русских
футуристов, направленный против всякого пассеизма.
Мы расходимся с тем, чтобы завтра же, часам
к двенадцати ночи, встретиться в
Бродячей Собаке
,
где назначено чествование знаменитого гостя.
Не одну ночь, а несколько ночей кряду провел
Маринетти в
Бродячей Собаке
.57 Чествование затянулось
почти на неделю, приняв размеры тех продолжительных
пиршеств, которые во времена Майн
Рида объединяли вокруг бизоньих туш целое индейское
племя.58 Засучив рукава, не то как мясник, не то
как фокусник, на глазах у менявшейся в своем составе
толпы, потрошил Маринетти тушу футуризма.59
Советом старейшин, восседавшим по обе стороны
жречсствующего итальянца, оказались мы,
отечественные будетляне, к которым обычно Борис
Пронин относился свысока. Теперь мы сразу поднялись
в цене: горькая радость для
азиатов
— греться
в лучах
европейской
славы, но не в
Собаке
же было блюсти ортодоксию! Кроме того, утешением
могло служить и то обстоятельство, что акмеисты,
воплощавшие в себе последние умопостигаемые
пределы
настоящего
искусства, за которыми,
по мнению
собачьих
распорядителей, уже
зияла пропасть футуристического безумия, бь:ли загнаны
в темные углы, отлучены негласным декретом
Пронина от пиршественного стола.
Маринетти с необычайной легкостью переворачивал
с боку на бок громоздкую тушу своей доктрины,
извлекая из нее, как ярмарочный чародей,
самые неожиданные веши. Он обладал поразительной
способностью: скользнув взглядом по окружающей
его толпе, безошибочно угадывать, что ей
нужно, чем ее можно взять наверняка.
Здесь, в этом подвале, где стуком вилок и ножей
заглушались интереснейшие доклады, где месяцем
позже Поль Фор,60 введенный в заблуждение обстановкой,
морил своими
конферансами
ни в чем не
повинных
фармацевтов
, Маринетти не прочел ни
одной лекции, че сделал ни одного сообщения, хотя
в любой час дня и ночи мог говорить без конца на
тему о футуризме, ставшем единственным содержанием
его жизни.
В
Бродячей Собаке
он ни разу не взошел на
эстраду, чтобы изложить перед публикой, занимавшей
столики, свой символ веры. Он сам сидел за столом,
осушая бокал за бокалом, безразличный ко всему,
что происходило в двух шагах от него. Однако
достаточно было кому-либо, подойдя к роялю, взять
несколько тягучих аккордов, возвещав'иих неизбежное
в том сезоне танго, чтобы Маринетти, сразу
стряхнув с себя сонливость, разразился громовой
речью.
За десять дней до приезда в Россию он выпустил
манифест
Долой танго и Парсифаля!
61 и теперь
цитировал из него на память наиболее хлесткие
места.
— Обладать женщиной — не значит тереться об
нее, а проникать телом в тело! — грозно выкрикивал
он
— Вставлять одно колено между ляжеч? Какал
наивность! А что будет делать второе? — обращался
он к окаменевшей паре, только собиравшейся с^ать
в позицию.
Сраженные такими афоризмами, самые отъявленные
тангисты примерзали к своим стульям Маринетти
победоносно осматривался по сторонам и
снова погружался в дремоту, пока произнесенное
кем-нибудь имя Пушкина не заставляло его опять
вскакивать из-за стола.
— Я слышу — Пушкин ! — негодующе набрасывался
он на неосторожного
фармацевта
, некстати
вспомнившего о традициях великого прошлого —
Долго ли мертвые еще будут хватать живых!62 Вы
говорили вчера,—поворачивается он ко мне,—что
не хотите упускать своих провиденциальных выгод,
своего истерического счастья быть максималистами
в искусстве! Попробуйте доказать это, ссылаясь на
отсутствие у вас музеев, библиотек и прочих страшилищ!
Вашим Пушкиным вам затыкают рот не хуже,
чем нам — нашими покойниками!
Эти короткие выпады стоили часового доклада,
так как могли служить наглядными уроками применения
доктрины в действии. Нуждались ли мы в таких
уроках? Не думаю, хотя порою мы и грешили
излишним тяготением к наукоподобию и типичной
для русской интеллигенции оторванностью теории
от практики.
Во всяком случае Маринетти был уверен, что выполняет
в России некие наставнические функции,
ушаты холодной воды, вроде нашей листовки, ненадолго
охлаждали его апостольский пыл
Я убедился в этом на другой день, когда зашел
к нему в
Регину
,63 чтобы вместе с ним поехать на
его вторую лекцию в зал Калашниковской биржи
Я застал его в довольно странном виде: уже
в смокинге, с повязанным галстуком, он стоял посреди
номера в одних кальсонах и грустно разглядывал
свои брюки, только что лопнувшие в саиом
критическом месте. Другой пары черных брюк у него
не было, а выступать перед столичной публикой
в пиджачном костюме ем/ казалось совершенно невозможным.
Напрасно уговаривал я его не обращать внимания
на такие пустяки, напрасно старался я пробудить
в нем футуристическое бесстрашие и равнодушие
к мнению окружающих, напрасно подзадоривал
желтой кофтой Маяковского и разрисованными щеками
Бурлюка: он был непоколебим. Нечего делать
— пришлось вызвать коридорного и предложить
ему каким угодно способом в четверть часа исправить
повреждение.
Слуга, очевидно, решил помочь горю собственными
силами, но явно переоценил свое портняжеское
дарование: едва Маринетти натянул на себя
злополучные брюки, как они снова расползлись на
том же месте.
Ждать больше было невозможно: до начала лекции
оставалось каких-нибудь двадцать минут. Коекак
скрепив прореху английскими булавками, глава
европейского футуризма устремился вниз по лестнице
к поджидавшему нас автомобилю.
Еще в номере я заметил на столе у Маринетти кучу
нераспечатанных конвертов и спросил его, что
это за корреспонденция.
— Женские письма, полученные здесь. В Москве
их набралось вдвое больше,—не без гордости ответил
он.
— Почему же вы даже не вскрыли их? Из презрения
к женщине?
— Не только. Я ведь не знаю русского языка,
а они почти все пишут по-русски... Как это характерно
для вас, славян, и как непохоже на нас .
— Что —
это
? И о ком вы говорите: об итальянцах
или о футуристах?
— Странные люди вы, русские, — продолжал он,
не отвечая на мой вопрос.—Заметив, что вам нравится
женщина, вы три года копаетесь у себя в душе,
размышляете, любите ли вы ее или нет, затем
три года колеблетесь, сообщить ли ей об этом и как
это сделать наилучшим образом. . Потом наступает
В Таппин fl/аляр Питография 1913 г (из со Требник троих")
пора жениховства, которую вы стараетесь растянуть
на возможно более долгий срок Когда же вы наконец
становитесь мужем и женой, оказывается, что
у вас обоих любовь давным-давно выветрилась
и что вы опоздали на добрый деспток лет1
— Откуда вы взяли эту ерунду'
— Вся ваша литература полна этим Тургенев
Толстой То ли дело мы (опять это неопределенное
() Если нам ноавится женщина, мы усаживаем
ее в авто, спускаем шторы и в десятв минут получаем
то, чего вы добиваетесь годами
Что можно было противопоставить этому фсллическом/
пафосу в сто лошадиных сил?
Я ничего не возразил
Сочтя мое молчание за одобрение, Маринегти потерял
последнее чувство г^еры Впав в менторский
тон, он принялся поучать меня, вернее в мсем лице
всех русских футуристов
— Не понимаю, отчего между вами идет нескончаемая
грызня1 Неужели вы не в состоянии выработать
общую платформу и открыть по неприятелю
ураганный огонь' Мы, итальянские футуристы, поступились
личными разногласиями ради общей идеи
Почему бы и вам не отказатпся от раздирающих
вас распрей и не объединиться по нашему образцу'
У меня не было ни времени, ни охоты посвящать
моего собеседника в историю возникновения будетлянства
Пришлось бы перетряхивать слишком
многое — вплоть до случайного происхождения нашего
наименования, от чего у Маринетти, вероятно,
дыбом бы встали волосы на затылке, единственном
месте, где они у него сохранились Я предпочел
уклониться от прямого ответа и слушсть дальнейшие
разглагольствования
вождя
По его словам, ему и его товарищам было очень
трудно найти помещение для организованной ими
дирекции
64 Домовладельцы один за другим расторгали
с ними контракты, так как кошачьи концерты,
устраиваемые зачинателям футуризма студенческой
молодежью, не давали спать остальным
жильцам
— Я был принужден купить дом иного выхода
не было,—заключил свое повествование Маринетти
Многие ли из наших маститых писателей,—подумал
я,—имеют возможность с такою легкостью
устранять препятствия на своем пути' И какая непосредственность
нравов сохранилась у них, в их
индустриальном Милане студенты, кошачьи концерты1
Кому в России взбрело бы в голову бороться
такими способами с футуризмом1
Словно задавшись целью поразить меня патриархальной
простотою этого 6ыта, противоречившей
моим представлениям о промышленном центре, Маринетти
рассказал мне о Медардо Россо,65 италоянском
Родене, которого, несмотря на расхождение во
взглядах, футуристы чтили как гордость своей
страны
Россо зарабатывал много, но никогда не был уверен
в завтрашнем дне, так как не привык отказывать
себе в своих прихотях. Чтобы застраховать себя от
безденежья, он изобрел оригинсльное средство получив
деньги, он разбрасывал их горстями по всем
углам мастерской, а потом, в трудную минуту, ползал
по полу на карачках, отыскивая завалившийся
золотой.
Его одолевали кредиторы. Однажды они устроили
настоящую осаду дома, в котором он жил. Желая
пробраться в кафе, где у него было назначено свидание,
и опасаясь встречи с заимодавцами, сторожившими
у подъезда, он предложил друзьям вынести
его из дому в ящике, в котором доставлялась покупателям
его скульптура. Кредиторы, решив, что реализация
заказа приблизит момент расплаты, сами помогли
установить тяжелый ящик на тележку. Таким же
образом Россо вернулся к себе домой, обогатив свою
биографию еще одной занимательной легендой.
В строе миланской жизни, картина которой малопомалу
вырисовывалась в моем сознании, сохранилась,
очевидно, достаточная доза провинциальности,
не чуждой и облику самого Маринетти,—таков был
вывод, естественно напрашивавшийся из моей последней
беседы с ним.
Действительно, чем, если не простодушием провинциала,
можно было объяснить такую пресную
пошлятину, как тезисы, с которых Маринетти, появившись
на кафедре, начал свою лекцию о живописи,
скульптуре и музыке?
Объявлять, что следует относиться с презрением
ко всем видам подражания и что надлежит славить
оригинальность, в чем бы она ни обнаруживалась;
ополчаться против тирании слов
гармония
и
хороший
вкус
, утверждать, что художественная кри494
тика бесполезна или даже вредна и что надо рассматривать
как почетный т^тул звание безумца — в
четырнадцатом году было непростительной наивностью.
О таких вещах уже нельзя было говорить,
не краснея. Это казалось тем более ненужным, что
именно в изобразительных искусствах итальянские
футуристы достигли зрелости раньше, чем в других
областях И Боччони, и Карра, и Руссоло, и Балла,
и Северней, выдвинувшие еще в десятом году теорию
пластического динамизма,66 ушли далеко вперед
от былых ребяческих лозунгов.
Излагая основы нового живописного мировосприятия,
Маринетти тревожным взором, смысл которого
был ясен лишь мне одному, поглядывал время
от времени на английскую булавку, удерживавшую
его от чрезмерно пылкой жестикуляции.
— Вместо закрепления предмета в определенной
точке пространства, футуристы,— широко рассекал
он воздух рукой и, спохватившись, опускал глаза
ниже пояса,—стремятся представить его в движении.
Первоначальный поверхностный подход
к трактовке движения, выразившийся в известной
формуле:
у бегущей лошади не четыре ноги,
а двадцать ног
,67 сменяется более широким пониманием
динамических задач, стоящих перед современной
живописью
Форма в движении (движение относительное) уже
не удовлетворяет итальянских футуристов: они пытаются
передать движение формы (движение абсолютное),
так как только деформация тела в движении
приводит к преодолению силуэтизма, позволяет
говорить об истинном динамизме.
В тесной связи с этой теорией стоит своеобразная
концепция, которую Боччони называет физическим
трансцендентализмом. Боччони открыл, что все предметы
устремлены в бесконечность своими сило-линиями,
протяженность которых измеряется только интуицией
художника Чтобы вернуть живопись в лоно
подлинного искусства,—опять энергичный жест
и вслед за ним смущенный взгляд под пюпитр,—художник
должен изображать на холсте физические тела
как начала или продолжения ритмов, которые
они, эти тела, вызывают в нашей душе. Мы воспроизводим
не звуки, а их вибрирующие интервалы,
нас интересуют не болезни, а их симптомы и последствия
6В
Мне не нравился этот указательный перст в виде
с^чо-линий, направленный из предмета в пространство
Он знаменовал для меня и недоверие к моему
восприятию, и беспомощность живописца, не сумевшего
уложить ритм в пределы изображаемого предмета,
ритмизировать пространственно-ограниченную
форм/ его и подавшегося в сторону наименьшего сопротивления,
продолжая договариваться с этой формой
где-то по пути в бесконечность
Одно было для меня бесспорным лучизм, которым
Ларионов пробовал
перекрыть
итальянцев,
весз помещался в жилетном кармане Боччони 69
Впрочем, не одно это Я думал также о том, что
если футуризму суждено войти в историю искусства
не только кач попытке выразить новое видение миро,
"'о и в ка"- естве опыта построения новой эстетики,
он будет обязан этим главным образом Боччони
Ибо ли^и в его формулировках футуризм приобретал
некое подобие системы
Как буд-о создавая это, Мар^нетти старался держаться
как можно ближе к высказываниям своего
друга
Бсччони-скульптор представлял собою фигуру
еще более примечательную, чем Боччони-живописец
В его слоповьем одиночестве было нечто хлебниковгкое
В его творчестве теория шла рука об руку
с практикой, она не забегала вперед, опасаясь
предварить практику чисто декларативными положен
лми Все его тезисы уже были воплощены в его
работах
Не толвко стремление запечатлевать в линии
жест, но также и однородность материала, которым
обы но пользуется художник, превратили, по мнению
5очиони, ваяние в искусство статическое Таким
обрезом, введение в скульптуру различных материалов
ухе само может сдвинуть ее с мертвой точки,
внес? в нее известный динамизм
Однако было бы ошибкой полагать, что статичность
скульптуры преодолевается одним лишь разнообразирм
материала Еще важнее — трактовка
формы Скульптор должен стремиться к отвлеченному
воспроизведению поверхности объемов, обра496
зующих внешнюю форму предмета, а не к рабскому
копированию этой формы Как и в живописи, существенным
вспомогательным средством здесь является
сило-пиния, указующая направление и возможности
формы, призванной выразить длительность движения
в пространстве
Основным пороком всей предшествующей, традиционной
трактовки формы был отрыв изображаемого
предмета от окружающей его среды, изоляция его
в пространстве Необходимо потому, заключает Боччони,
любою ценою добиться обратного эффекта
слияния объекта со средою Гений Медардо Россо уже
постиг неизбежность этого единственно правильного
пути Но, пытаясь передать незримые связи, соединяющие
предмет с его окружением, Россо не сумел
довести это до конца Его скульптура, к которой он
подошел с чисто живописной точки зрения, его
своеобразные горельефы и барельефы отмечены
всеми достоинствами и недостатками импрессионистического
метода Удар его резца — тот же ренуаровский
мазок
В отличие от Медардо Россо, итальянские футуристы
поняли, что искомое слияние предмета со средою
может быть достигнуто только взаимопроникновением
поверхностей Колесо мотора должно вырастать
из-под мышки механика, плоскость стола — пересекать
гопову человека, читающего книгу, а самая
книга — веером своих листов врезаться ему в живот
Необходимо совершенно позабыть фигуру, заключенную
в традиционные линии, и дать вместо нее
фигуру как центр пластических направлений в пространстве,
направлений, обусловленных сило-линиями
Здесь возникает весьма серьезное затруднение,
кажущееся на первый взгляд непреодолимым
Мертвая, статическая линия упразднена — прекрасно1
А как же быть с периферией скульгтурного целого'
Надо ведь где-нибудь остановить бесконечное
вхождение в предмет окружающей его среды' Не
включать же и Млечный Путь в череп ночного
сторожа1
Боччони разрубает гордиев узел, сводя но нет
периферию скульптурной массы окрашиванием ее
крайних выступов в черный и серый цвета с постепенным
погветлением к центру Oil создает вспомогательную
светотень, обращаясь для этого к средствам
живописи Бояться таких экспериментов нечего
Что может быть нелепее опасения переступите
пределы одного какого-либо искусства1 Недаром же
в первом своем манифесте он заявил, что не существует
ни живописи, ни скульптуры, ни музыки, ни
поэзии, а что подлинно реален только творческий
акт
И хотя в том же манифесте, отдавая дань фетишистскому
преклонению перед машинизмом, Боччони
утверждал, что закрывающийся и открывающийся
клапан рождает ритм, несравненно более прекрасный
и новый, чем веко животного, мне становилось
ясным даже в изложении Маринетти, что все
эти движущиеся поршни, зубчатые колеса, вращающиеся
пропеллеры привлекают к себе Боччони не
как символы сверхиндустриальной современности,
а как пластические элементы,
...Закладка в соц.сетях
