Жанр: Мемуары
Вернадский
...ось сообщение Вернадского о присутствии в организмах мышей
никеля. До опытов в Киеве считалось, что в живом веществе никеля нет.
Анализ мышей на никель проводила Ирина Дмитриевна Старынкевич. Она проделала
отлично весьма трудный анализ, тем более трудный, что необычайно энергичная и смелая
женщина дрожала от отвращения, закладывая мышей в автоклав.
- У вас идиосинкразия к живому веществу, - говорил ей Вернадский. - Но ото только
сначала, потом не будете обращать внимания...
Однако она мечтала возвратиться к прерванной работе по моноциту, начатой в
Петрограде. Это была первая ее работа после испытательного анализа, порученного ей
Ненадкевичем.
Анализ животных и растений для установления качественного и количественного
нахождения химических элементов в организмах Вернадский производил, чтобы иметь
данные, сравнимые с анализами минералов.
Таких данных почти не существовало, и с каждым новым экспериментом стали
открываться интереснейшие факты.
Так, почвоведы считали, что растения берут из почвы пятнадцать элементов, а
животные, питающиеся растениями, получают те же элементы через усвоение растительной
пищи.
Геохимическое исследование растений, произведенное в Киеве под руководством
Вернадского М. И. Бессмертной, привело к предположению, что в почве имеются все
известные тогда 87 химических элементов.
Сотрудники Вернадского нашли постоянное присутствие в трех видах мха и в
шестнадцати видах цветковых растений 26 элементов. Конечно, не во всех растениях
присутствуют все элементы, находящиеся в почвах, однако становилось несомненным, что
там их значительно больше, чем полагают почвоведы.
Кроме элементов, перечисляемых почвоведами, Вернадский установил присутствие в
растениях и животных целого ряда редких элементов, как никель и кобальт.
Сотрудникам, работавшим тогда под непосредственным и строгим руководством
Вернадского, производимые опыты иногда казались бесплодными, а присутствие в
организмах таких элементов, как кобальт, казалось чистой случайностью, не имеющей
никакого значения.
Вернадский исходил из убеждения, что случайностей в природе нет, и надеялся, что с
накоплением новых и новых данных анализа будет постепенно выясняться и значение
сверхмалых количеств элементов, входящих в состав организмов .
Первые биогеохимические опыты, произведенные в неблагоприятной обстановке,
оказались весьма серьезными как по своему научному значению, так и по своему влиянию на
сотрудников Владимира Ивановича. Для многих из них общение с руководителем стало и
школой и судьбою: геохимия приобрела в них терпеливых и преданных работников на всю
жизнь.
В тяжелых условиях гражданской войны, меняющихся правительств, даже имея
средства, работалось нелегко. Нормальная жизнь расстраивалась, деньги имелись, но
лаборатории не отапливались; для опытов с живым веществом, несмотря на обещание
санитарного управления, не удалось получить килограмма вшей. Можно было бы опустить
руки, но Вернадский не терял душевной твердости.
"Чем больше думаю, тем больше убеждаюсь в правильности моего курса!" - писал он
Ферсману, и эта уверенность рождала силу сопротивления внешней среде.
Во втором полугодии 1918/19 учебного года Вернадский начал читать свой курс
геохимии. Слушателями были не только студенты. Многие киевские ученые и
университетские профессора интересовались идеями русского ученого. Об этих идеях
говорили все как о новом слове науки, как об откровении гениального ума. На лекции
Вернадского являлся чуть ли не весь ученый мир Киева.
Среди молодых киевских профессоров был Борис Леонидович Личков, секретарь одной
из комиссий, возглавлявшихся Вернадским. Русский по происхождению, он прекрасно знал
украинский язык и как украинский деятель попал в комиссию по высшей школе и по
вопросам, касающимся ученых.
Лекции Вернадского превратили Личкова в его преданнейшего ученика. Он энергично
взялся за организацию геологического кружка при университете. В этом кружке Вернадский
впервые выступил с лекцией о живом веществе.
"Странное, ненормальное впечатление производил Киев и Украина в то время, -
вспоминает Владимир Иванович. - Киев был переполнен немецкими офицерами, которые
расхаживали по Крещатику, сидели в кофейнях. Приходили немецкие газеты, которые
давали неверное освещение тому, что делалось в это время у нас и в Западной Европе, но
никаких других известий мы не имели. На юге, в Подолии, были австрийские войска.
Внешне в Киеве казалось все благополучно. Не помню сейчас фамилии какого-то немецкого
генерала, который объехал на автомобиле весь Крым и писал восторженные статьи про "наш
прекрасный Крым" в киевской немецкой газете. Мы, однако, чувствовали, что все
окружающее нас - декорум, а действительность - другая".
Так оно и было.
Вскоре стали доходить слухи о том, что на Украине идут крестьянские восстания, в
Германии началась революция, к Киеву подходят советские войска.
Выйдя рано утром 5 февраля 1919 года, как всегда, на прогулку, Владимир Иванович
увидел, что город занят какими-то войсками, по-видимому русскими. На вопросы "Кто
они?" солдаты не отвечали. В тот же день они исчезли, и общее собрание академии,
назначенное на этот день, состоялось в доме, хорошо знакомом Вернадскому - в бывшей
первой гимназии. На этом собрании решено было командировать А. Е. Крымского, как
непременного секретаря, приветствовать подходившую к городу Особую Украинскую
Красную Армию.
Советские войска вошли в город с торжественной простотою и гордостью. Население
радовалось приходу настоящей власти, наступлению настоящего порядка.
Весною в цветущий Киев с поручением от президиума Российской Академии наук
явился Ферсман. Он поблагодарил Владимира Ивановича за представление его в академики,
сообщил, что по новому порядку он избран академиком без предварительного адъюнктства, а
затем заговорил о взятом им поручении.
- Пополнить академическую библиотеку украинскими изданиями за последние годы и
вообще установить взаимную связь обеих академий... Главное же, - добавил он, улыбаясь, -
конечно, с вами повидаться, Владимир Иванович!
Он не потерял своей подвижности, добродушия и оживленности, став академиком, но
похудел, хотя и уверял всегда, что полнеет от неправильного обмена веществ, а вовсе не от
излишней приверженности к гастрономии.
- Что Ольденбург? Где Шаховской? Не слышали ли что-нибудь о Гревсе? Самойлове?
Не вернулся ли из Сибири Ненадкевич? - спрашивал Владимир Иванович.
Ферсман рассказывал о знакомых, о переезде правительства в Москву, о Петрограде.
Горький организовал Дом литераторов ц Дом ученых, где выдаются пайки, есть
парикмахерская. Театры работают, как всегда, но трамваи из-за тесноты и давки недоступны
для многих. Глазунов продолжает дирижировать, но, когда его видишь в концертном зале,
кажется, что фрак на нем с чужого плеча.
Первый раз за всю свою сознательную жизнь Владимир Иванович не поднялся в десять
часов, слушая рассказчика. Но Ферсман сам вспомнил о времени и ушел.
Через несколько дней он сделал большой доклад общему собранию Украинской
академии о научной работе в России.
Несмотря на тяжелые условия жизни и работы в Петрограде, Владимир Иванович хотел
возвратиться в Петроград. Он оставался председателем любимейшего его детища -
Комиссии по изучению естественных производительных сил, во главе которой по
необходимости теперь стояли Н. С. Курнаков и А. Е. Ферсман. Предложенный В. И.
Лениным план работ академии более всего относился к созданной Вернадским комиссии, и
Владимир Иванович ревниво чувствовал, что он там нужнее, чем здесь.
Однако и созданная Украинской академией такая же комиссия избрала Владимира
Ивановича своим председателем. Ферсман просил его пока оставаться в Киеве для
координации работы обеих комиссий.
Осенью ряд украинских академиков во главе с Вернадским должен был выехать в
Ростов-на-Дону для обсуждения вопроса о положении Украинской академии, не имевшей
средств для выплаты жалованья служащим и оплаты расходов.
Переговоры закончились, делегаты вернулись в Киев, но денежный перевод не
приходил. Вернадский снова отправился в Ростов-на-Дону. Возвращаться оттуда пришлось
через Новороссийск пароходом. В Ялте Владимир Иванович сошел с парохода, предвидя у
себя сыпной тиф, валивший кругом людей.
Так оно и вышло.
Жена и дочь, вышедшие к пароходу повидаться с отцом, отвезли его на дачу С. М.
Бакуниной, племянницы Натальи Егоровны, где они жили в это время, Она настояла, чтобы
Владимир Иванович остался у нее. Он уже не мог спорить, охваченный сотрясающим
ознобом, и чувствовал только потребность в покое. Его уложили в постель, он благодарно
улыбнулся Наталье Егоровне и потерял сознание.
Очнувшись, он увидел возле кровати невысокого, плотного человека, которого знал
раньше, когда жил на этой же даче три года назад, но не успел ничего сказать. Это был
доктор. Иногда он видел возле себя Наталью Егоровну с доктором, иногда Ниночку, и
казалось, что доктор никогда не отходит от кровати.
Когда Владимир Иванович вернулся вдруг к полному сознанию, в комнате никого не
было. В стекла двери, выходившей на террасу, било утреннее солнце, и теплый луч грел
руку, лежавшую поверх одеяла. Он не узнал своей руки и, приблизив к лицу, стал
рассматривать ее, припоминая, что было после парохода.
Когда вошла Наталья Егоровна, он уже все помнил и, смеясь от счастья выздоровления,
сказал:
- А где же доктор, Наташенька, мне кажется, он не отходил от меня ни днем, ни ночью?
- Да оно почти так и было... - со странной печалью ответила Наталья Егоровна.
Владимир Иванович пристально посмотрел во влажные глаза жены и с неприятным
предчувствием спросил:
- Где он?
И тогда, заплакав покорно и тихо, она ответила:
- Вчера похоронили!
Позднее, встав с постели, Владимир Иванович узнал, что также от сыпного тифа умер и
провожавший его в Новороссийске профессор Евгений Николаевич Трубецкой.
Выздоровление тянулось всю зиму, и болезнь, может быть, оставила своп след на
сердце. Однако в феврале Владимир Иванович мог уже принять предложение Таврического
университета в Симферополе прочесть курс лекций по геохимии.
Особенный интерес представляла лекция Вернадского "О роли человека, его сознания
и воли для жизни природы", прочитанная и на кооперативных курсах. Она говорит об
усиливающемся внимании ученого к деятельности человека как геологического и
химического фактора, что впоследствии вылилось в необыкновенное учение Вернадского о
ноосфере, взволновавшее весь ученый мир Европы.
В начале учебного 1920/21 года Вернадского избрали ректором университета, но с
прекращением гражданской войны уже в январе явилась, наконец, возможность вернуться в
Киев или Петроград. Владимир Иванович выбрал Петроград. Тогда за ним и семьей
Ольденбурга, находившейся в Крыму, академия прислала отдельный вагон.
Тогдашний народный комиссар здравоохранения Н. А. Семашко, бывший ученик
Вернадского, распорядился прицепить вагон к санитарному поезду. Так Вернадский
добрался до Москвы. В окна вагона он видел новую, быстро перестраивающуюся на мир и
отдых страну. За своим столиком он записывал множество мыслей, а когда наступал вечер и
стеариновые короткие свечи сгоняли людей в тесные кучки под фонарем, Владимир
Иванович в овчинном полушубке, в солдатских ботинках и обмотках защитного цвета
являлся читать очередную лекцию о производительных силах великой страны.
Путь от Симферополя до Москвы занял месяц.
В Москве Владимир Иванович провел несколько дней, остановившись у своих родных.
Об этом пребывании в Москве интересно рассказывает старый ученик Вернадского Е. Е.
Флинт:
"Однажды в 1921 году, когда я был ассистентом, ко мне в кабинет пришел мой
старший препаратор А. Л. Капотов и сказал, что меня кто-то спрашивает. Вошел человек в
овчинном полупальто, в грубых солдатских ботинках и подвертках защитного цвета.
Посмотрел я на его лицо и не поверил своим глазам - это был Владимир Иванович.
- Здравствуйте, Флинт, я пришел к вам как к единственному из оставшихся здесь моих
учеников. Я приехал с Украины и не знаю, как примут меня в Москве.
Попросил я Владимира Ивановича сесть, и он очень кратко рассказал мне о том, как он
добрался до Москвы. Время это было очень тяжелое, холодное и голодное. В кабинете у
меня было около +4°. Поговорив немного, Владимир Иванович спросил:
- Над чем вы работаете?
Что мог я ответить? Когда он вошел, у меня под тягой перегонялся денатурат для того,
чтобы его легче было обменять на продовольствие. К счастью, на лабораторном столе под
стеклянными колоколами находилось несколько кристаллизаторов с растворами
редкоземельных нитратов. Показав их Владимиру Ивановичу, я сказал, что работал над
кристаллизацией азотнокислых лантана, дидима, церия и празеодима. Владимир Иванович
заинтересовался этой работой и стал расспрашивать о некоторых подробностях. На все его
вопросы мне удалось ответить, так как с этой работой я возился уже довольно долго и
кристаллизация шла очень трудно из-за большой растворимости указанных нитратов.
- Кто у вас теперь заведует музеем?
Я ответил, что Н. А. Смольянинов.
- Я слышал о Смольянинове, но никогда не видел его, - сказал Владимир Иванович.
Мы спустились в музей, и я их познакомил.
После того как Владимир Иванович уехал, Смольянинов рассказывал мне, что
Владимир Иванович загонял его по музею, прося показать то тот, то другой образец, которые
он прекрасно помнил".
Глава ХIХ
ПЛАНЕТНОЕ ЗНАЧЕНИЕ ЖИЗНИ
В явлениях жизни сказываются свойства не только одной нашей
Земли.
Возвращение в Петроград совпало с новой экономической политикой,
провозглашенной В. И. Лениным на X съезде. Город вдруг ожил. Таившиеся до времени
подспудные силы, люди, товары, продукты высыпали на улицы. Прасковья Кирилловна
жаловалась теперь только на дороговизну, кляня кулаков и спекулянтов.
Она сохранила в неприкосновенности все, что оставалось в доме. Владимир Иванович
выбросил обмотки, гимнастерку, овчинный полушубок, надел обыкновенный костюм свой,
белую рубашку, черный галстук и возвратился к своему письменному столу, качалке и
книжным полкам.
На столе лежало письмо Научного химико-технического издательства. Оно предлагало
ученому выпустить его статьи, печатавшиеся в разных периодических изданиях. Часть их в
издательстве уже собрали, и теперь Наталья Егоровна разыскивала оттиски ранних статей,
которые Владимир Иванович включал в сборник. Он вообще считал, что русские ученые
мало пользуются старым распространенным в Европе и Америке обычаем собирать время от
времени в сборники разбросанные по отдельным изданиям небольшие работы. Благодаря
этому русские работы исчезали из обращения и незаслуженно забывались.
В подготовленных двух сборниках "Очерков и речей" Вернадский перепечатал
главным образом статьи по истории естествознания и организации научной работы. Он
правильно считал эти вопросы наиболее важными в тот момент и с удивительным научным
предвидением писал в предисловии к сборникам:
"Мы подходим к великому перевороту в жизни человечества, с которым не могут
сравняться все им раньше пережитые. Недалеко время, когда человек получит в свои руки
атомную энергию, такой источник силы, который даст ему возможность строить свою жизнь,
как он захочет. Это может случиться в ближайшие годы, может случиться через столетие. Но
ясно, что это должно быть".
"Сумеет ли человек воспользоваться этой силой, направить ее на добро, а не на
самоуничтожение? - спрашивал он дальше. - Дорос ли он до умения использовать ту силу,
которую неизбежно должна дать ему наука?"
И отвечал:
"Ученые не должны закрывать глаза на возможные последствия их научной работы,
научного прогресса. Они должны себя чувствовать ответственными за все последствия их
открытий. Они должны связать свою работу с лучшей организацией всего человечества.
Мысль и внимание должны быть направлены на эти вопросы".
Организацией радиевых экспедиций, пропагандой значения радия, созданием
геохимической лаборатории, изучением радиоактивных минералов и руд, подготовкой
первых специалистов Вернадский вспахал целину для создания в Советской России
собственной радиевой промышленности.
Крупная научная школа геохимиков ж минералогов, занимавшихся вопросами
радиоактивности, и во время пребывания Вернадского на Украине продолжала жить и
развиваться. Она взяла на себя организацию первого завода для получения радия из русской
руды. В декабре 1921 года трудами и энергией Виталия Григорьевича Хлопина на пробном
радиевом заводе в Бондюгах, на Каме, близ Елабуги, были получены первые русские
препараты радия.
В то время действие радиоизлучений на человека еще не было изучено; средств защиты
от вредного действия радиевых препаратов при работе с ними никто не искал. Слушая
рассказ своего помощника, Владимир Иванович заметил небольшие язвочки на пальцах
Виталия Григорьевича, но не придал никакого значения им. Постоянно встречаясь с
Хлопиным, он видел, однако, что язвы на руках не проходят, а пальцы искривляются. Тогда
он спросил:
- Что это, действие радия?
Виталий Григорьевич, пожимая худыми плечами, сказал:
- Не заживают!
- Перестаньте работать с радием, тогда будет ясно.
В это время начались по инициативе Вернадского и Хлопина переговоры о создании
Радиевого научно-исследовательского института в системе Народного комиссариата
просвещения. Новые заботы отвлекли Хлопина от непосредственной работы с радиевыми
препаратами, и раны на пальцах постепенно зажили. Тогда действительно стало ясно их
происхождение.
Подыскивать помещение для нового института пришлось его организаторам. Обоим
хотелось найти помещение в районе академии и минералогической лаборатории. Владимир
Иванович вспомнил об Александровском лицее, где много лет состоял профессором его
отец. Не отапливающиеся зимой жилые помещения бывшего лицея оказались свободными, и
радиевый институт немедленно расположился в них.
Директором института назначили Вернадского, помощником его - Хлопина. Институт
состоял из трех отделов: физического, химического и геохимического.
Таким образом, с самого возникновения институт оказался связанным с
промышленностью радиоактивных веществ. Первыми работами института были
исследования нового минерального вида, найденного и описанного Ненадкевичем под
названием тюямунита. Тогда же началась разработка методов анализа радиоактивного сырья
и технологических приемов получения радиоактивных веществ.
По своему геохимическому отделу Вернадский выдвигает задачу выяснения роли
радиоактивных элементов в истории нашей планеты, ставит работы по радиоактивному
определению возраста Земли и таким образом кладет начало новому, радиологическому
направлению в науке. По тому же геохимическому отделу были проведены замечательные
работы профессора Л. В. Мысовского по вопросу космического излучения.
Собственные мысли и внимание Вернадского в это время держались направления,
взятого в Шишаках, на Бутовой горе.
Медленно и постепенно, по мере проникновения в окружающую природу, но все с
большей ясностью вставала перед ним величественная картина планетного значения жизни.
Жизнь представлялась ему не случайным явлением в истории Земли, а основной частью ее
механизма.
Всюду и везде на поверхности Земли зоркий взгляд натуралиста встречает жизнь;
всюду и везде больше двух биллионов лет без перерыва идет ее химическая работа; все яснее
и яснее вырисовывались перед великим умом сила и размах непрерывного перехода
химических элементов из живой в косную материю и обратно.
Биосфера, будучи поверхностной оболочкой нашей планеты, находится на границе
космического пространства. Она воспринимает идущие из космического пространства
излучения, главным образом излучения Солнца. Солнечные излучения не только
поддерживают все явления жизни; они с помощью зеленых растений дают начало огромным
хранилищам свободной химической энергии, какими являются органические соединения,
составляющие тело организмов.
Чем больше углублялся оригинальнейший русский ученый в изучение истории
химических элементов на нашей планете, тем ярче и неожиданнее представало перед ним
отражение жизни в форме творимых ею органических соединений.
Как-то в Доме ученых Ольденбург подвел к старому другу невысокого, большеносого,
лысоватого человека в мешковатом пиджаке. Представляя его Вернадскому, он назвал
только имя и фамилию, а затем уже сказал:
- Федор Кузьмич желал бы с тобой поговорить...
Это был Федор Сологуб, автор долго шумевшего романа "Мелкий бес", крупнейший
представитель русского символизма.
Ольденбург, как лингвист и востоковед, встречался часто с деятелями литературы и по
своим литературным интересам и по работе в Комиссии по улучшению быта ученых,
деятельность которой распространялась и на писателей. Сологуб в это время состоял
председателем правления Союза писателей.
Дом ученых занимал дворец великой княгини Марии Павловны. В помещении дома
сохранилась часть роскошной мебели, строго выдержанной в разных стилях. Сологуб
предложил новому знакомому один из диванов, напоминавший музейную редкость, а сам сел
в кресло, стоявшее рядом. Ноги у него не доставали немного до пола, и из-под коротких
брюк видны были тонкие, просвечивающие, как у женщин, носки и старые стоптанные
туфли.
Символизм Сологуба и сам Сологуб интересовали Вернадского не более, чем всякое
новое явление общеприродной и социальной среды. Но разговор привлек его внимание.
- Писатели от науки стоят довольно далеко, - говорил Сологуб, - но вы, как ученый,
касаетесь всё таких коренных вопросов, которые всех занимают и всем понятны. Не
согласитесь ли вы так попросту побеседовать с писателями в нашем Доме литераторов?
- О чем бы, например?
- Я думаю, о том, над чем вы работали последнее время, - посоветовал Сологуб.
Владимир Иванович подумал и сказал:
- Хорошо, поговорим тогда о начале и вечности жизни в свете современного точного
знания.
Старая и вечно новая тема привлекла в небольшой зал Дома литераторов
любопытствующих больше, чем он мог вместить, хотя был теплый майский вечер, над
городом стлались светлые тени белой ночи и трамвай работал только до шести часов вечера.
Вернадский поставил перед своими слушателями один из частных вопросов общей
загадки жизни: вечна ли жизнь в космосе или она имела начало, в частности, видны ли
где-нибудь в истории Земли указания на зарождение в ней жизни?
Отвечая, Вернадский изложил историю вопроса и вековые стремления ученых,
философов, религиозных мыслителей и художников его разрешить, а затем дал свой ответ.
- Если признать биогенез, то есть происхождение живого от живого, за единственную
форму зарождения живого, неизбежно приходится допустить, что начала жизни в том
космосе, какой мы наблюдаем, не было, как не было начала и этого космоса. Жизнь вечна
постольку, поскольку вечен космос, и передавалась всегда биогенезом. То, что верно для
десятков и сотен миллионов лет, протекших до наших дней, верно и для бесчисленного хода
времени космических периодов истории Земли. Верно и для всей вселенной!
Отвечая затем на естественный вопрос: "Как же возникла жизнь на Земле?" -
Вернадский говорил:
- С разных сторон скопляются данные, создающие чрезвычайно благоприятную
обстановку для объяснения начала жизни на Земле. Мы теперь знаем, что материально Земля
и другие планеты не уединены, а находятся в общении. Космическое вещество постоянно в
разных формах попадает на Землю, а земное уходит в космическое пространство. Живое
вещество дает на нашей планете одно из самых тончайших, а может быть, самое тончайшее
дробление материи, сохраняющее свою отдельность в твердом или жидком состоянии, а
потому оно может проникнуть всюду - уходить и из земного притяжения. А жизнь в
латентном состоянии - в спорах, семенах или цистах - может сохраняться неопределенное
время, возможно, и геологические века, если верны те наблюдения, которые уже имеются...
Возможность такой сохранности жизни, почти безграничной, мы сейчас научно отрицать не
можем, Но и без такого изучения сейчас ясно, что никакой логической необходимости в
признании самозарождения нет для объяснения начала жизни на Земле, хотя возможности
самозарождения также нельзя отрицать.
Владимира Ивановича предупреждали, что писатели - народ
малодисциплинированный и из одного уважения к лектору или благовоспитанности
писательская аудитория не станет слушать неинтересных для нее рассуждений. Поэтому он
несколько раз приглядывался к аудитории и умолкал. Но лица сидевших перед ним старых и
молодых, мужчин и женщин были внимательны, а в зале, когда он смолкал, стояла
напряженная тишина.
- Идея начала жизни, - продолжал он, - связана с идеей о начале мира, она проникла в
научное мировоззрение нашего времени извне, из философских или религиозных гипотез о
сотворении мира. Не только еврейско-христианская мысль, но, кажется, все сменявшиеся
религиозные построения не могли обойтись без идеи о начале и конце мира, о создании его
божеством. Освободиться от духовной атмосферы, созданной поколениями предков, не
всегда возможно. Поэтому так трудно примириться с признанием отсутствия начала жизни
вне живого... Но что нам кажется таким странным, кажется простым и понятным для тех, кто
вырастал в другой духовной атмосфере... В индийских, и в частности буддийских,
религиозных построениях вопроса о начале мира нет, и никому из представителей этих
религий не кажется логически неизбежным начало мира!
Вопросы начала и вечности жизни волновали Вернадского не только в силу широты его
интересов. Изучение этих вопросов обратилось в необходимость, когда он, как геохимик,
изучая историю химических элементов, перешел из области минералов и горных пород в
область живого вещества. Дело не в том только, что частично более половины химических
элементов тесно связано в своей земной истории с живым веществом и что эти названные
Вернадским циклическими элементы составляют по весу почти всю земную кору.
Вернадский постоянно указывал, что, хотя в геохимии организм проявляется своим
...Поділитися у соцмережах
