Жанр: Мемуары
В подполье можно встретить только крыс
... указания
командирам частей. - И я изложил ему, чем мы заняты. - Конечно, - добавил я,
- если бы дивизия не расформировывалась, я бы составил более разностороннюю
программу и ввел бы ее в действие, когда люди втянутся в учебу, по нынешней
упрощенной схеме.
- Во! - воскликнул генерал-лейтенант. - Так вот, где моя ошибка. Я
приказал штабу разработать программу, руководствуясь довоенными программами.
А нынешние офицеры умеют только воевать. Учить по-мирному не умеют. И потому
не учат. Приеду, введу вашу упрощенную. На все время, пока втянутся.
Продиктуйте мне, пожалуйста, вашу программу. - И тут же записал себе в
блокнот.
Через два дня началась передача дивизии.
24. ВОЙНА ЗАКОНЧЕНА
Война закончилась для меня благополучно. Не только в смысле физическом:
"откупился" от такой страшной войны лишь повреждением ноги; даже от
ампутации спасла ее судьба, в лице моей жены. Замечательно закончилась война
для меня лично и в ином смысле. Она принесла мне полное душевное успокоение.
Сомнения, стучавшиеся в душу накануне войны, исчезли. Сталин для меня снова
был "великий непогрешимый вождь" и "гениальный полководец". Ошибки, глупости
и преступления каким-то чудом либо испарились, либо оказались "гениальным
прозрением". Мы (такие, как я) вдруг узнали лично от самого "вождя", что
внезапность нападения вовсе не результат "наших ошибок, просчетов и просто
того, что мы "уши развесили", а естественная "закономерность", по которой
страны агрессивные с неизбежностью имеют преимущество внезапности. Этого не
избежишь. Агрессор нападает обязательно внезапно. Надо только уметь как
можно скорее ликвидировать преимущества, которые дает противнику
внезапность. Это умели делать древние парфяне, завлекшие противника в
глубину своей страны и там погубившие его. Это же сделал Кутузов с
Наполеоном. Это повторили и советские вооруженные силы, завлекшие
гитлеровскую армию под Москву и там нанесшие ей поражение. Все это такая
чушь, о которой по-серьезному даже говорить неудобно. Но таково обаяние
победы и славословия вождю, что эту чушь принимаешь за откровение.
Рассказывая различные эпизоды войны и свои переживания, я хотел, чтобы
читатель видел мою будничную жизнь на войне и понял, что перед ним отнюдь не
протестант, не критик строя, не оппозиционер, а человек, преданный своему
делу, любящий его, отдающий ему все свои силы и время. Все, что говорилось о
Сталине, о партии, о стране, воспринималось мною как истина в первой
инстанции. И сам я выступал горячим убежденным агитатором. Меня не могло
смутить ничто. В стране голодают? Так это же естественно - страна вынесла на
своих плечах такую войну, перенесла невиданную разруху. Советских
военнопленных эшелонами гонят в лагерь? А как же иначе, если они предали
Родину в тяжелый час. Берут и гражданских, остававшихся на оккупированной
территории? Естественно! Берут же не всех, а только тех, кто на подозрении.
Проверят. Не виноват - выпустят. Вот же моего старшего брата Ивана взяли,
продержали 2-3 месяца и без моего вмешательства выпустили. Значит, того, что
было в 1937-38 годах, нет. Сталин на празднике Победы произнес тост за
великий русский народ. Тост, который развязал руки
великодержавно-шовинистическим элементам и унизил достоинство других
народов, в том числе моего великого украинского народа, но я и это воспринял
как естественное. В общем, никаких туч на моем политическом горизонте не
просматривалось. Я с надеждой и оптимизмом смотрел в свое послевоенное
будущее.
К концу мая 1945 года дивизию расформировали. Была расформирована и 18
армия. Те, кто решал это, были явно не на высоте. Расформировать армию, в
которой служил такой "великий" политик и стратег, как Леонид Ильич Брежнев,
явное "недомыслие". Теперь в оправдание могут сказать, что его во время
расформирования в 18 армии уже не было. Он под самый конец войны возглавил
политотдел 4 Украинского фронта. Но это не оправдание. Армию надо было
оставить. Иначе где же создать мемориал. Откуда распространять свет
"неповторимого стратегического гения"? Правда, творцы этой ошибки могут в
оправдание еще сказать, что они тогда не заметили особых военных и
политических дарований Леонида Ильича, что им об этом стало известно только
через 20 лет после войны. Но это тоже не оправдание. В этом обнаруживается
только их политическая и военная близорукость.
Я, честно говоря, тоже недооценил значения 18 армии, отнесся к факту ее
расформирования довольно равнодушно и, получив направление в отдел кадров 52
армии, проглотившей бедную нашу 18, зашел проститься к Гастиловичу. Принял
он меня довольно тепло, выпили "на посошок". Но прежде, чем уйти, я извлек
из кармана заключение госпитальной медкомиссии о необходимости
предоставления мне 20-дневного отпуска.
- Разрешите мне съездить на эти 20 дней в Москву.
- Как же я разрешу, когда ты уже не в моем подчинении?
- А вы только напишите: "Разрешаю 20 дней Москву" и подпишите задним
числом.
- А что это тебе дает?
Он вдруг сам понял и, пристально взглянул на меня, усмехнулся, начал
писать резолюцию, потом еще раз пристально посмотрел на меня и сказал:
- А ты оказывается Бендер.
- Приходится, - ответил я, - жене скоро рожать. А война-то ведь
закончилась и офицеров в резерве больше, чем достаточно.
20 дней пролетели как один миг. Со страхом я думал о расставании с
женой. Слабенькая, бледная. Семья большая, питание очень плохое, а
беременность тяжелая. И меня при родах не будет? Нет, не мог я уехать,
оставить ее в таком тяжелом состоянии. Я, конечно, понимал, что ничем помочь
ей не смогу. Но, думаю, сознание того, что я здесь, рядом, даст ей больше
сил. И я решил - буду Бендером. Отпускные документы у меня были выписаны на
бланках дивизии, и в Москве я их зарегистрировал у коменданта. За два дня до
истечения срока моего отпуска пошел в ГУК, к направленцу Прикарпатского
военного округа. Говорю:
- Я здесь в отпуске по болезни. Время выезжать, а я получил письмо, в
котором мне сообщают, что наша дивизия расформирована. Куда же мне теперь
ехать? Подполковник куда-то сбегал и принес направление в "резерв ГУКа".
Через неделю вызвали - предложили несколько должностей. Я твердил одно и то
же - пойду только комдивом, заведомо зная, что такую должность в условиях
закончившейся войны, когда освободились сотни комдивов со стажем, никто мне
не предложит. Но... предложили. Через несколько дней вызвали и направили к
направленцу Дальнего Востока. Старый знакомый, теперь уже полковник -
Анцыферов. Я его знал еще капитаном. Он предложил мне командиром дивизии в 5
армию. Посмотрел я на него, улыбнулся и говорю: "Знаешь, Анцыферов, я когда
уезжал оттуда в 1943 году, ей Богу ничего не забыл. Правда, я тогда не
предполагал, что на Дальнем Востоке вспыхнет война. Если бы предполагал,
ответ, возможно, был бы другим. Во всяком случае, когда боевые действия в
Манчьжурии начались, я пожалел, что не принял предложения Анцыферова. Но
тогда мы посмеялись, поговорили, и я снова вернулся к направленцу резерва.
Тот смеется: "Я вижу, вам не к спеху уезжать из Москвы?"
- Да, - в том же тоне отвечаю я. - "Умрем же под Москвою, как наши
братья умирали..."
— Но, видишь ли, - говорит он, - я деньги получаю за то, чтоб в
резерве долго не сидели. Вот и тебя должен пристроить так, чтоб обоим нам
было хорошо. Давай я тебя пошлю в прикомандирование к управлению по
использованию опыта войны. Ты ведь окончил академию генштаба. Вот и
потрудись над научными проблемами.
Начальник Главного Управления Генштаба по использованию опыта войны
генерал-полковник Шарохин Михаил Николаевич, мой однокашник по академии
генерального штаба, принял меня очень тепло и сердечно сказал: "Я тебя пошлю
в уставное управление, с дальним прицелом, с расчетом зачисления на штатную
должность. Там у нас предвидится, но много времени на согласование уходит.
Пока будут согласовывать, поработаешь как прикомандированный. Через месяц со
мной разговаривали большие чины. Предложили должность заместителя начальника
Уставного управления. Я согласился. На этом замолкло. А отношение ко мне
как-то изменилось. Через некоторое время начальник Уставного управления
генерал-майор Есаулов, который уже начал было вести себя со мной, как со
своим заместителем, оставшись наедине, сказал: "К сожалению мне с вами
работать не придется. Это я говорю доверительно. Я не должен этого делать.
Вам скажут об этом официально, через отдел кадров. Они там придумают формулу
отказа, но я вам скажу, что не пропустила вас контрразведка, из-за жены -
подчеркнул он. Из-за ее биографии - подумал я. Но это между нами. Мне очень
жаль, что так получилось. Вы мне очень подходите.
Таким образом мне пришлось еще один раз возвращаться к своему старому
знакомому - направленцу резерва.
- Что же это ты там не пришелся ко двору? - встретил он меня вопросом.
- Не знаю. Во всяком случае не по моей вине. Работал добросовестно.
- Да, все шло хорошо. Твое начальство благодарило меня. Хвалили твою
работу и вдруг "откомандировываем". Ну, куда же мне тебя направить?
- А в академиях мест случайно нет?
- В академиях? А ты пойдешь?
- Конечно.
- Так что же ты молчал? Мест в академиях сколько угодно. Туда не идут.
Отказываются. Поэтому и тебе я не предлагал. В какую ты хочешь? В академию
Генштаба или академию им. Фрунзе?
- В академию им. Фрунзе.
Через несколько минут у меня в руках было направление на согласование.
Заместителем начальника академии по научной и учебной работе был в это
время мой старый добрый знакомый Сухомлин Александр Васильевич.
- Я безусловно "за", - сказал он, - но не будем обходить начальника
оперативно-тактического цикла.
Должность эту занимал генерал-полковник, герой Советского Союза
Боголюбов Николай Николаевич - брат известного советского академика
Боголюбова Александра Николаевича. Николая Николаевича я знал еще с академии
генерального штаба. Он был из первого набора. Когда я учился на первом
курсе, он учился на втором. В связи с разгромом преподавательских кадров он,
как и Гастилович, был переведен на преподавательскую работу до окончания
академии и оставался на этой работе до начала войны. Ко мне от относился, по
непонятным для меня причинам, с исключительной теплотой, хотя я никогда не
был в его группе. И сейчас он меня узнал, как только я появился в двери.
- Григоренко? Откуда? Какими судьбами? Заходите! Садитесь!
Рассказывайте!
Я сказал, что пришел согласовываться на преподавательскую работу.
- На какую кафедру? Оперативного искусства! Общей тактики?
- Хочу начать с общей тактики.
- А почему не пошли в академию Генштаба?
- Именно потому, что хочу заняться общей тактикой. Хочу обобщить и
осмыслить собственный опыт.
- Думаю, что это правильно. Давайте вашу бумажку. Подпишу. И скорее
приходите. Работы много. Поработаем.
И мы начали работать. 8 декабря 1945 года я вошел в Военную Академию
имени Михаила Васильевича Фрунзе уже как старший преподаватель кафедры общей
тактики. Начался мой 16-летний творческий путь в военной науке и педагогике.
И одновременно начался тот путь, который привел меня и не мог не привести к
сегодняшнему.
Я часто спрашиваю себя, почему мною был избран путь, ведущий в
академию, в то время, как жизнь меня толкала на другое, и сам я стремился к
этому другому. Карьера преподавателя меня никогда не прельщала. Меня влекла
командная карьера. И вдруг, когда она стала абсолютной реальностью, я от нее
уклонился, а затем сам выбрал преподавательскую карьеру. Знал же, что в
смысле должностного роста и получения высоких званий она совершенно
бесперспективна. Понимал я также, что предложение командарма 52 дает
возможность встать на путь стремительного продвижения. Получить дивизию в 38
лет - это площадка для самого высокого взлета. И вот я с сожалением, но
отказываюсь. Ну, пусть отказался, когда кончался отпуск. Была причина -
желание быть рядом с женой в трудных для нее родах. Но судьба дала мне
возможность вернуться на тот путь. В сентябре я встретил в ГУКе генерала
Соколова. Он оформился в запас. Он мне сказал, что командарм 52 запросил в
ГУКе меня на должность комдива. Я проверил. Да, запрос ГУК получил, но
ответил, что я имею предназначение на должность в Генштабе. Жена к тому
времени уже родила, и эта нить меня не держала. Стоило мне послать
телеграмму командарму и заявить в ГУК о том, что отказываюсь от должности в
генштабе, и я получил бы дивизию. И сегодня был бы в советских вооруженных
силах еще один мало ведомый генерал-полковник или генерал армии, а то так и
маршал Советского Союза, но для этого полковнику Григоренко пришлось бы
начать свой послевоенный путь с преступления. Дивизия, которая
предназначалась в мое командование участвовала в подавлении повстанческого
движения на Украине. Мои бывшие подчиненные (по 8 дивизии) заезжали ко мне в
Москву и с возмущением и болью рассказывали, как они жгли и разрушали дома,
заподозренных в помощи повстанцам, как вывозили в Сибирь семьи из этих
домов, женщин и детишек, как выбрасывали население из сел и хуторов, как
устраивали облавы на повстанцев.
Во время одного из моих выступлений уже здесь, в США, мне задали вопрос
- воевал ли я против УПА. Я ответил: "Бог уберег". И это действительно так.
Это действительно чудо, что я не занял должность, которую очень хотел занять
и которую мне буквально в руки давали. Если бы я ее занял, то безусловно
воевал бы и против УПА, и против мирных земляков своих. Я, тогдашний, был
способен на это. А если бы встал на этот путь, то продолжал бы и далее
изменяться в сторону бесчеловечья. И может Эфиопию сегодня душил бы не
Василий Иванович Петров, а Петр Григорьевич Григоренко. Мне остается только
возблагодарить Господа за то, что он не допустил меня на тот путь, что он
помог мне пойти по иному пути и встретиться с людьми совершенно непохожими
на Петровых.
Я не верю, что человек безвольно движется по твердо указанному Богом
пути, как записано в книге судеб. Бог вкладывает в человека и доброе и злое.
Как человек разовьется, по какому пути пойдет, это зависит и от самого
человека и от среды, и от условий, в которых человек живет и действует.
Человеку все время приходится делать выбор пути, решать, куда пойти и какие
действия предпринять. Я не избежал этого. Много раз мне в моей жизни
приходилось выбирать. Послевоенный выбор едва ли не самый ответственный. И
хотя я и не понимаю, как я смог сделать правильный выбор, но догадываюсь,
что Бог не оставил меня своим Промыслом, потому что я все же предпочел
добро. Во мне самом победила любовь к жене, к едва родившемуся сыну, к своей
семье. Ради них я отказался от пути тщеславия. И Бог благословил этот выбор,
повел меня на путь правды и добра.
25. РЕШАЮЩИЙ ПОВОРОТ (Военная академия им. Фрунзе)
8 декабря 1945 года я буду помнить до конца дней моих. Когда я, сдав в
отдел кадров академии свое предписание, направился на кафедру, мною овладело
удивительное, торжественное чувство.
С этим чувством я и вошел в кабинет начальника кафедры. Самого его не
было... Здесь находился, работавший в этом же кабинете, заместитель
начальника кафедры генерал-лейтенант Сергацков. Брови, примерно такой же
толщины как и у Брежнева, срослись в одну линию и это придавало ему суровый,
грозный вид. Брюнет - сказать о нем было бы слишком слабо. О таких говорят -
"черный". "Черный, как цыган", - подумал я. Ему бы цыганскую рубаху и
шаровары, да кнут в руки и никто бы и не догадался, что это советский
генерал. Каково же было мое удивление, когда я вскоре узнал, что Сергацков
действительно цыган. Выходило, что не генерала можно замаскировать под
цыгана, как я подумал, а цыгана нельзя скрыть и под генеральской формой.
Кстати, оказался он совсем не таким грозным, как выглядел. Был добрым,
заботливым и весельчак, как истый цыган. Мы с ним поговорили. Потом он
проводил меня в преподавательскую первого курса и познакомил с находившимися
там преподавателями.
Там я и дождался появления начальника кафедры, генерал-лейтенанта Шмыго
Ивана Степановича. Невысокий шатен, буквально лучился добротой. Весь его вид
был каким-то домашним, и... академичным, что-ли. Это, однако, не мешало ему,
как я потом убедился, твердо держать в руках всю свою огромную кафедру -
свыше сотни преподавателей. На всех остальных кафедрах, вместе взятых, а их
свыше двух десятков, было меньше преподавателей, чем у Шмыго на кафедре
общей тактики. В связи с такой большой численностью кафедры преподаватели
были разбиты на несколько групп, которыми руководили старшие тактические
руководители. Меня Шмыго определил в группу старшего тактического
руководителя генерал-майора Простякова - на первый курс.
Первый курс в том году был первым еще и в особом значении. С него
начиналось возрождение нормального учебного процесса. В войну академия
работала как курсы усовершенствования, по краткосрочной программе. Теперь
набрали состав для нормального трехгодичного обучения. И набрали очень
разумно. Набор назывался "сталинская тысяча". В конце войны Сталин
распорядился набрать в академию имени Фрунзе тысячу тех, кто до войны
закончили гражданские высшие учебные заведения, а за войну дослужились не
ниже чем до майора. Таких кандидатов фронты представили 1300 с чем-то. Всех
и зачислили.
Занятия в академии, как обычно в советских ВУЗах, начались 1 сентября.
Поэтому мне приходилось вступать в работу на ходу. А так, как я с
преподаванием в академии дела не имел, то первой встречи с группой ждал с
волнением. Но все оказалось проще. Опытные фронтовики с критическим складом
ума были мне близки и понятны. Творческий контакт с группой установился с
первого же занятия. Я увлекся этой работой и с головой ушел в нее.
И все же истинное мое призвание выявилось не в преподавании.
Я не владел этим искусством. Моя жена часто указывала на длинноты в
моих обоснованиях, на ненужную повторяемость. Мешал и мой украинский акцент.
По собственной инициативе я взялся за кандидатскую диссертацию:
"Наступательный бой дивизии в горно-лесистой местности". Официально об этом
никому не заявил. Начальство, не зная этого, но, по-видимому, заметив
исследовательский склад моего ума, включило меня в состав авторского
коллектива, получившего задание написать пособие "Стрелковый полк в основных
видах боя". Я горячо взялся и за эту работу. Настолько горячо, что выполнил
свое задание, когда остальные еще и не приступали. Руководитель коллектива -
генерал-лейтенант Сергацков - возложил на меня дополнительное задание.
Кончилось тем, что я написал все это пособие полностью. Одновременно я начал
сотрудничать в военных журналах и разрабатывать задания для занятий по общей
тактике.
Писание статей и разработка заданий имели и материальный стимул. Они
оплачивались гонорарами. А это для меня было немаловажно. Семья численностью
в 9 человек, 5 сыновей, 2 родителей, я и жена, почти у всех иждивенческие и
детские карточки, на которые давали только 450 граммов хлеба и больше
ничего. Надо было что-то подкупать с рынка (хотя бы картофель) и из
коммерческих магазинов. А в магазинах этих цены в десятки раз выше чем по
карточкам. Одного жалованья на эти закупки не хватало. Вот и приходилось
подрабатывать. А на это нужно было время.
Время нужно и на очереди: за своим пайком (в военторге) и за закупками
в коммерческих магазинах. И там, и там полковникам продавали вне очереди. Но
дело в том, что из полковников тоже создавались очереди. И немалые. Вот
рабочий день и складывался - из занятий со слушателями, выполнения других
служебных заданий, стояния в очередях коммерческих магазинов и военторга.
Для диссертации и дополнительного заработка оставались, естественно, только
ночи. Жена, больная и с грудным ребенком, заезженная, вместе со своей
матерью, обслуживала столь огромную семью, раздражалась моими ночными
бдениями и тем, что я ей не помогаю. А я не мог даже возразить, сказать, что
без этой моей работы, мы будем просто голодать. Не мог сказать, потому что
это выглядело бы как упрек с моей стороны: "Я-де вас кормлю, а вы не
понимаете этого". Не мог я бросить такого упрека, потому что в семье все
взрослые делали все, чтобы облегчить положение: моя жена и ее мать
обслуживали семью, а жена, кроме того, время от времени брала шить за деньги
и умудрялась выполнять эту работу. Ее отец чинил обувь соседям и что-то
зарабатывал на этом для семьи. Не мог я бросить упрек этим людям и потому
отмалчивался или отругивался на замечания жены.
Это было страшно тяжелое время. Но задним числом я говорю: "Хорошо, что
мы его пережили". Если бы я принял назначение в 52-ую армию, мы бы с женой и
детьми уехали бы в военный городок и материально были бы обеспечены даже
выше своего круга. Не знали бы никаких очередей. Не знали бы, что
беспомощные старики, даже имея деньги, не могли пойти в коммерческие
магазины, которые осаждались буквально морем людей, в котором калечили и
душили даже молодых, здоровых мужчин. Живя в военном городке мы бы не только
не испробовали ту тяжелую жизнь, но и не видели бы как живут простые
советские граждане. На это и рассчитана советская корпоративная система.
Человек, принадлежащий к определенному общественному слою, трудится среди
людей этого слоя, живет среди них, бывает в магазинах только с ними, ходит в
гости и принимает гостей того же круга, что и сам.
Мне в этом отношении повезло. Я поселился в доме, куда жена моя пришла
еще девочкой, где она выходила впервые замуж, откуда в 1936 году забрали на
мучения и смерть ее первого мужа, из этого дома уводили и ее в тюрьму.
Благодаря этому, все в доме, населенном более чем двумя тысячами рабочих и
низших служащих с их семьями, знали мою жену, поэтому, естественно, приняли
и меня, как своего. Я оказался как бы членом их корпорации. Они могли
разговаривать со мной столь же откровенно, как и с людьми своего круга. Мы
так слились с этой средой, что когда мне предложили более просторную и
благоустроенную квартиру в доме для профессорско-преподавательского состава
академии, моя жена категорически отказалась переезжать.
Итак, попал я в условия нормального развития - интеллектуально высокий
служебный коллектив и возможность беспрепятственного общения с простыми
трудящимися во внеслужебное время. Но мне повезло и в другом отношении.
Вскоре по прибытии в Москву, я познакомился, а потом и подружился, с двумя
замечательными людьми, многолетними друзьями моей жены. Это Василь Иванович
Тесля и Митя (Моисей) Черненко.
Первый из них был старше меня года на 4-5. Участник гражданской войны.
Затем партийный работник. Друг Зинаиды и ее первого мужа стал и моим другом.
Василь Иванович часто бывал в нашем доме.
- Как ты думаешь, Зинаида, где я больше обедал, у вас, или у себя? -
шутя спрашивал Василь Иванович. И сам отвечал:
- Пожалуй, у тебя больше.
Когда начались аресты в 1936-ом году, среди его друзей по ИКП, он
работал в г. Свердловске. Может его бы и обошла волна репрессий, но он
выступил на защиту своих друзей и был арестован. Пытали его страшно.
Василь Иванович выжил, но стал полным инвалидом и в таком виде был
доставлен в Москву в 41-ом году, где обвинения с него сняли.
Но он не принадлежал к тем, кого охватил телячий восторг по поводу той
"справедливости", которая распространилась на него. Он не перестал, правда,
верить в коммунизм. Идейно он оставался коммунистом, но зато пришел к
твердому выводу, что никакого коммунизма в советской стране нет, что люди,
правящие страной обычные гангстеры, заботящиеся только о сохранении своей
власти, готовые ради этого пойти на любое преступление.
Я любил говорить с Василем Ивановичем. То, что выше сказано о его
взглядах, он не выложил сразу, в открытую. Понимая, что я сталинец, он вел
мои мысли к критике существующего весьма осторожно. Прекрасно зная Ленина,
он поднимал то один, то другой вопрос из теории ленинизма и сравнивал теорию
с существующей практикой. Под его влиянием я и сам начал критически
анализировать ленинское теоретическое наследие. Тем самым я становился на
тот единственный путь, каким идут в диссидентство люди с коммунистическими
убеждениями.
Ленинизм, как впрочем и марксизм, весьма противоречивое учение и не
только в вопросах тактики, но и по коренным принципиальным вопросам. Приведу
один пример. Вопрос о государстве. Сам Ленин говорит, что это важнейший
вопрос - второй после марксистского экономического учения. Что же нам
говорит по этому вопросу ленинизм? Перед самым октябрьским переворотом Ленин
написал книжицу "Государство и революция", о которой сам говорил, что это
важнейший труд его жизни. В этом труде он утверждает, что пролетариату нужно
не всякое государство, а государство отмирающее, которое начало бы отмирать
немедленно и не могло не отмирать (подчеркнуто мною. П.Г.). Кажется ясно
любому школьнику, но неясно... кому? А самому Ленину.
Два года спустя, в 1919-ом году, он читает лекцию в университете имени
Свердлова "О Государств
...Закладка в соц.сетях
