Жанр: Мемуары
Ушаков
...герой
Абукира, непревзойденный мастер маневра морского...
Ушаков насупился; он главный по званию, старше по возрасту, негоже ему ехать на
поклон первому. Посол почувствовал перемену в адмирале, поморщился, что-то хотел
сказать, но вошел вестовой и доложил - прибыла шлюпка с секретарем посольства
господином Италинским. Граф помрачнел.
- Уже сюда добрался. Нет чинопочитания никакого, знает ведь, что здесь
посланник, а лезет.
Ушаков вопросительно посмотрел на него. Граф тяжело вздохнул и встал.
- Я, батенька, пожалуй, поеду, а то голова что-то разболелась. О встрече с
венценосными особами весть подам. Да они и сами отзовутся скоро. Знают ведь, кто
их от головорубки спас.
Граф в дверях столкнулся с Италинским, тот вежливо посторонился, а посланник,
что-то бормоча, вышел, оставив запах табака, померанцевой воды и какое-то
беспокойство. Италинский в руках держал кожаный портфель и сразу стал доставать
из него бумаги. Доставая, заговорил:
- Приветствуя вас, господин адмирал, хочу сразу вам всю картину военную на день
сегодняшний показать. Все опасные силы для наших действий описать вам.
"Хваток", - подумал Ушаков, ответствовал:
- Ну что, я на дела всегда расположен. Докладывайте.
Сказал и смутился. Не подчинен ему посольский секретарь, а он скорее ему
подчинен в политике военной. Но не повинился, промолчал, стал слушать.
Италинский, как будто не заметив неловкости, стал рассказывать, в каком
бедственном положении находится здесь двор королевский, что после летней резни в
Неаполе происходит, где французы ныне в Италии обретаются, куда следует
направить дальше эскадру. Чувствовалось, что знал, знал дело, но был сух,
сдержан и не открывался. Вот ведь, как и Ушаков не знатен, а говорить с ним
тяжелее, чем с графом Мусиным. Ну да бог с ним, с тактом. Главное - дело
говорит. Спросил о Нельсоне. Италинский слегка оживился. Нет, спешить к нему не
надо. Тому ведь самому спешно надо встретиться. Без русской эскадры ни Неаполь
не защитить, ни Мальты не взять, ни Италии не видать.
- Поспешать надо к царствующим особам на поклон.
- Ну, я сначала все подсчеты закончу, что эскадре надобно для дальнейшего
перехода. А сие - Неаполь или Мальта?
- Вам нет надобности сие считать. Я уже это произвел и имел честь его
превосходительству доложить просьбы.
- Как же вы сие произвели, не зная доподлинной нужды?
Италинский начинал сердиться и с видимым неудовольствием раздельно по слогам
вывел:
- При-бли-зи-тель-но.
Ушаков с огорчением, что не нашел близкого по рачительному духу человека,
устало, но твердо сказал:
- На флоте, милостивый государь, ничего приблизительно делать нельзя. Все надо
делать точно, иначе на дно морское все пойдем, рыб кормить.
Встреча великих флотоводцев
Августовский день был до нестерпимости жаркий, но в каюте Ушакова стояла
прохлада. Матросы все протерли влажными тряпками, открыли двери, и легкий
ветерок гулял по всему помещению. На столе было разложено несколько карт, стояла
ваза с благоухающими цветами, в углу на столике подготовлены четыре прибора для
обеда. Ждали Нельсона.
Федор Федорович встретил Горацио, посланника Гамильтона и его супругу у трапа,
крепко пожал левую руку и молча показал на вход в каюту. Пропустил их вперед и,
попридержав за локоток леди Гамильтон, помог ей спуститься по ступенькам...
Эмма окинула быстрым взглядом каюту, задержала его на картинах и, не ожидая
приветствия, с непосредственностью женщины, воскликнула:
- О! Адмирал любит искусство!
- Прошу садиться, господа! - пригласил Ушаков. Сам же, стоя, продолжил: - Мы
сердечно рады приветствовать вас, славных представителей могущественной державы
союзников. Я имею честь приветствовать на русском корабле вас, милостивый
государь адмирал, чьи победы стали известны среди всех моряков. Они не только
плод удачи и воли всемогущего, они плод вашего искусства. И я рад, что могу
лично засвидетельствовать мое искреннее почтение и уважение к вам.
Нельсон, по-видимому, не ожидал услышать такое признание, его единственный глаз
потеплел, он неожиданно встал, приложил руку к сердцу и поклонился в сторону
русского адмирала. Ушаков ответил тем же и продолжал:
- Я приветствую здесь вас, глубокоуважаемый лорд - английский посланник сэр
Гамильтон. Воли наших правителей привели нас сюда, и мы хотели бы согласовать
наши планы на будущее.
Ушаков сделал поклон в сторону Гамильтона и повернулся к леди Гамильтон.
- На морские корабли редко ступает нога женщины. Есть даже поверье, что тогда
они приносят несчастье морякам...
Английский посланник с равнодушным вниманием слушал Ушакова, Нельсон же весь
напрягся, готовый ответить резкостью. Федор Федорович широко улыбнулся.
- Ваша несравненная красота, я уверен, приносит только удачу, и я надеюсь, что
после вашего посещения она не обойдет русские корабли.
Метакса, помогавший переводить разговор, загордился своим адмиралом и как можно
точнее постарался перевести комплимент.
- Вот уж не ожидала, что вы такой галантный кавалер, - вспыхнула Эмма. -
Смотрите, какой рыцарь, - обратилась она в промежуток между сэром Гамильтоном и
Нельсоном. - Да еще эти картины! Чудесно, адмирал, чудесно!
Нельсон, который начал расслабляться, снова как-то сжался: четко проявились
скулы, заходили желваки, он резко задышал. Ушаков не обратил внимания на
перемену в адмирале, пододвинул ему карту и, как бы приглашая к главному делу,
обратился сразу ко всем:
- Мне хотелось бы, господа, четко обозначить наши совместные действия. Я
готовился идти согласно вашим просьбам и повелениям моего императора к Мальте.
Сейчас последовала просьба идти к Неаполю. Каковы на сей счет ваши мнения?
Только после этого Ушаков сел и внимательно оглядел присутствующих. Сэр
Гамильтон опустил взор вниз и глубокомысленно молчал. Эмма глаз не отвела, на ее
тонких губах играла недоверчивая улыбка. Нельсон подтянул карту за угол и указал
пальцем на север Италии.
- Я не думаю, что нам надо крейсировать у Ливорно, Сардинии. И не дай бог
Корсики. - Он помрачнел. Этот остров будил в нем плохие воспоминания. Именно
здесь, при штурме крепости Кальви, перестал видеть его правый глаз. - Дай бог
нам сохранить от погрома Неаполь и защитить Палермо. По моим сведениям, в
Средиземноморье вышел объединенный франко-испанский флот, и нам сейчас не до
Мальты. Кстати, оттуда собираются уезжать португальские солдаты, и мы можем
вообще снять осаду...
- Как же так, адмирал? - искренне изумился Ушаков. - Ведь Мальта - наша общая
цель. Она должна быть взята, и там должен быть водружен флаг наших держав. Ведь
вы взывали ко мне с просьбой принять участие в осаде. Что за сила отвращает вас
от крепости? Чего мы боимся?
Нельсон вспыхнул, на его щеках и лице заиграл румянец, поползший вверх и
проступивший сквозь редкие волосы на голове. Он не мог позволить, чтобы ктонибудь
усомнился в его храбрости. Да еще здесь, в каюте русского адмирала, в
присутствии Эммы Гамильтон.
- Я не знаю ничего выше преданности Англии и королю. Я не испытываю страха перед
смертью. Наша жизнь находится в руках того, кто лучше других знает, нужно ли ее
продлить или оборвать. И в этом отношении я отдаю себя его воле. Но мое имя, моя
честь, - дерзко взглянул на Эмму, - находятся в моих руках. Жизнь с запятнанной
репутацией кажется мне невыносимой. Смерть - есть только долг, который мы все
рано или поздно должны уплатить. Мальта не уйдет от нас, и я прошу вас не ходить
туда без английской эскадры.
Нельсон пристукнул рукой и с вызовом посмотрел на Ушакова. Федор Федорович
вздохнул с сожалением, как делают деревенские бабы при виде странника или
блаженного деревенского мужика.
- Я ценю вашу храбрость, адмирал, и тоже никогда не задумываюсь о смерти в бою.
Но нам следовало бы подумать, как и когда мы завершим это дорогостоящее и
кровавое предприятие. И, естественно, победой над нашим общим врагом.
Нельсон стал остывать. Понимал, конечно, что без объединенной эскадры с
французами не управиться. Египет, Мальта, Анкона, Рим, Генуя, Тулон, Мальорка -
слишком растянуты были коммуникации, чтобы уловить все замыслы и действия
противника. Сказал примирительно:
- Господин адмирал одержал славнейшую победу на Корфу, оставьте нам что-нибудь
для пиршества.
- Думаю, что герою Абукира хватит лакомства от сией славы до конца жизни, -
весело парировал Ушаков. - Ну а как же с крейсированием на севере?
Нельсон отвел руку в сторону и пожал плечами:
- Где же? Где у нас столько кораблей?
- Но ведь вас просил сам граф Суворов-Рымникский, от усилий которого многое
решается в сей кампании!
Нельсон опять преобразился.
- О да! Это великий полководец! В Европе нет такого больше! Все восхищаются его
подвигами. Это делаю и я - Нельсон.
Глаза Горацио загорелись, он и сам весь засверкал каким-то внутренним блеском.
Тонкая шея вытянулась, хохолок волос затопорщился на голове.
"Да ведь он похож на Суворова, - внезапно подумал Ушаков. - Сказать, или
возгордится совсем?" Нельсон же, придерживая правый рукав левой рукой, всаживал
слова-гвозди кому-то в укор:
- Я люблю его и за презрение к богатству, к удобствам...
Ушаков все-таки решился и попросил Метаксу:
- Переведи ему, что он очень похож на нашего фельдмаршала Александра
Васильевича. И обликом, и манерами, и голосом даже. Тот тоже загорается, как
порох, и все сметает на пути. Я ведь его хорошо знаю. Много лет знаком.
Нельсон вскочил и потянулся своей одной рукой к рукам Ушакова, пытаясь пожать
их.
- Спасибо! Спасибо, адмирал, вы делаете меня самым гордым человеком в Европе. Я
давно думал, что мы родня с сим великим полководцем! Спасибо.
Сэр Гамильтон с удивлением вскинул глаза на адмирала. Давно он не видел его в
таком возбуждении. Ушаков же подумал, что в родню Суворову Нельсон набивается
зря, тот людей неверных слову не любит. Вздохнул и обратился к сэру Гамильтону:
- Нас просят навести порядок в Неаполе. Но на это есть одно средство -
прекратить кровопролитие, успокоить обывателей, не чинить притеснений со стороны
богатых, и мы надеемся, сэр, что вы повлияете на министра Актона и королевский
двор в этом.
- Не будем же мы возвращать генерала Шампионне, чтобы он защищал этих оборванцев
и разбойников от законной власти, - саркастически заметил посланник.
Ушаков начал бледнеть. Он и сам был за законную власть, но за разумную и
достойную.
- Ваше превосходительство, наверное же, не желает лишних жертв. Страна и так
пострадала достаточно. Я хотел бы договориться, чтобы мы соблюдали порядок
совместно, не разжигая страстей. Мы на Корфу не возвращали комиссара Дюбуа, а
порядок установили, ограничив своеволие и диктат нобилей, успокоив обывателей,
укрепив закон, и не было никакой резни!
Теперь уже Горацио менял свой цвет, правда, на какой-то необычный, юношескирозовый.
Он понял намек Ушакова на неаполитанскую резню.
- Мы служили беззаветно английскому королю и везде будем бороться с якобинской
заразой и революционной чернью, до тех пор, пока они не захлебнутся в
собственной крови.
- Ну и служите себе, никто от вас не требует измены. Но если мы так будем
наводить порядок, то скоро не останется никого из тех, кого мы призываем к
порядку. Я прошу совместных мирных действий в областях, где мы сражаемся вместе.
Два часа разрабатывали планы, присматривались друг к другу, спорили, не
соглашались, склонялись к близости и снова расходились во взглядах два великих
флотоводца.
Расставались после обеда, договорившись встретиться завтра на английском
"Фоудройанте".
Эмма озабоченно, с удивлением рассматривала русского адмирала - он был, пожалуй,
первым, кто не сломился перед волей и страстью ее Горацио (да, уже год он был
ее, этот однорукий герой. Сэр Гамильтон не был помехой).
- Вы так и не сказали, господин адмирал, чья это картина? - махнула она головой
в проем над столом, где на полотне колонна русских кораблей, раздваиваясь,
обходила противника.
- Леди, я, к сожалению, не такой знаток и ценитель искусства, как ваш муж, у
которого, как известно, великолепная коллекция античности, - сэр Гамильтон
встрепенулся. - Здесь у меня батальные картины. Живописец попытался изобразить
одну известную битву, когда мы отрезали турецкий флот от суши...
Нельсон, не глядя на картину, спросил:
- А где же турецкие батареи?
- Вы уже поняли, господин адмирал, что это Калиакрия. Да, мы сумели там
совершить боевой маневр, который удалось повторить только вам при Абукире...
Нельсон одеревенел и затем медленно протянул негнущуюся руку Ушакову:
- До завтра на "Фоудройанте"...
Постигая друг друга
Встреч с Нельсоном было несколько. Иногда они проходили дружелюбно, иногда
кончались размолвками. Но великих флотоводцев все-таки тянуло друг к другу, им
хотелось постичь то, что было в арсенале союзника-соперника. Да, кроме того,
надо было согласовать план дальнейших действий флотов, отличавшихся зыбкостью и
неопределенностью. 25 августа Федор Федорович прибыл на "Фоудройант" по просьбе
Нельсона пораньше, до того, как там показались другие участники переговоров. Он
осмотрел каюту Нельсона и с удивлением увидел стоящий за его креслом гроб.
- А что сие за фантазии, сударь?
Нельсон улыбнулся и не без гордости поведал о том, что это выдумка его друга
капитана Галлоуэла.
- Он посчитал, что подарок меня не огорчит, а порадует. И, сделав это
послежизненное пристанище из куска мачты "Ориента", главного французского
корабля у Абукира, написал мне: "Когда вы устанете от жизни, вас смогут
похоронить в одном из ваших трофеев". Как думаете, адмирал, неплохой гроб?
Ушаков не любил пустопорожние рассуждения о смерти, гробах, мертвецах и
мрачновато заметил:
- Не тогда плясать, когда гроб станут тесать. А пораньше, когда силы есть,
победу одержать. А вы как относитесь к славе, адмирал?
- Я ее жажду. Я жажду побед. А вы?
- Я военный моряк, для меня награда необходима. И тот, кто хочет лишить ее
моряков, тот или враг или жестокий завистник. Но, исполняя долг, я не жду
награды.
- Браво, Ушаков! Слава - детище долга, и для меня это тоже высшая мера. Я все
блага брошу под ноги этому высшему закону чувств. Мой девиз для моряков:
послушание! Почтение королю! Ненависть ко всем французам! Вы ненавидите
французов, адмирал?
Ушаков вздохнул, вспомнил про погибших при штурме Корфу солдатах и ответил:
- У меня нет нужды их ненавидеть. Они обыкновенные неприятели. Раньше это были
американские и английские каперы, потом турки, ныне они. Я не питаю к ним
отвращения, я хочу их победить.
- Я хочу победить всех врагов, - сверкнул глазом Горацио, он привстал, стукнул
кулаком по столу, - однако нынешние французы - язва рода человеческого.
- Да, ныне они наши враги, - согласился Ушаков. Нельсон снова успокоился, обмяк,
как-то подобрел и с нескрываемой доброжелательностью обратился к собеседнику:
- Вы знаете, адмирал, я считаю, что один англичанин равняется трем французам, и
я лично всегда готов сражаться на своем корабле с тремя неприятельскими. Но в
Абукире мой план был таков, чтобы поставить три своих корабля против одного
французского. Вы думаете, я боялся их? Нет, я обеспечивал победу.
Горацио испытующе посмотрел на Ушакова, ожидая реакции, и, не дождавшись,
спросил сам:
- А как вы добиваетесь ее?
- Я согласен с вами, адмирал, - кивнул Федор Федорович, - в бою надо создать
превосходство. Превосходство скорости, умения, точности, мощи орудий, маневра,
воодушевления в два или, как вы считаете, в три раза, тогда враг побежден.
Действительно, надо создавать перевес.
Английский командующий вскочил, в нервном возбуждении заходил по каюте, ему
давно не приходилось разговаривать с профессионалом, боевым адмиралом его
масштаба о вещах, которые обеспечивают успех боя, о тонкостях военно-морского
искусства. Сегодня он не думал о превосходстве своего гения, он просто говорил с
коллегой, равным ему по таланту.
- Я считаю, что судьба боя решается здесь, - Нельсон постучал себя по голове. -
Если я больше продумал ходов, чем мой противник, бой - мой!
- Без сомнения, ваша милость! Так же как и здесь, - приложил руку к сердцу
Ушаков, - сердце моряка должно быть воодушевлено на бой и свято верить в
истинные победы.
Сейчас согласился Горацио, сегодняшняя беседа для него шла более легко, чем
предыдущие.
- Скажите, Ушаков, - искренне поинтересовался он, - как вам удалось удержать в
повиновении свой флот и этих варваров, когда вы осаждали крепость? Ведь это
нудно, нелегко и опасно караулить у норы? Сие больше подходит охотничьим
собакам, чем морякам.
Ушаков сегодня тоже испытывал доверительное чувство к союзнику и сказал то, что
не доверял бумаге:
- Да, осада изнуряет не только осажденных. Мы были недалеки от краха. Голод.
Кончились заряды. Однако дух российских матросов был подъемный, а у французов он
был угнетен. Французам не откажешь в храбрости, но они сникли, ослабили
сопротивление и проиграли.
Вбежал вестовой, перебил их наметившийся контакт, доложил:
- Адмирал Блистательной Порты Кадыр-бей!
- Полномочный министр российского императора Италинский!
- Русский вице-адмирал Карсов!
- Не Карсов, а Карцов! - поправил Ушаков. - Ну, милостивый государь, вам
встречать! Да, наверное, и первый министр Актон отчалил от пристани.
А дальше уже все было, как и в предыдущие встречи. Ушаков и Карцов хотели
согласовывать план совместного действия против Мальты с английской эскадрой.
Нельсон же, "хотя казался согласным", как записали в "историческом журнале"
русской эскадры, к такому согласованию не приступал, заявляя, что некоторые его
корабли следуют в порт Магон для исправления, другие в Гибралтар, чтобы нести
патрульную службу против возможного прорыва французского флота. Особенно
озадачило Ушакова сообщение о том, что португальские войска, блокирующие Мальту
вместе с эскадрой контр-адмирала Ница, возвращаются в Лиссабон.
Ушаков предлагал совместную блокаду и штурм, а англичане отводили флот и
предлагали русским кораблям лишь патрулировать вокруг острова.
- Я, милостивый государь, не пастух у французских овечек, а боевой командир, что
умеет сражаться и побеждать, - начиная сердиться, выговаривал он Нельсону. Тот
горько вздыхал, может быть, и давал понять, что ото не только его решение, но
ничего другого не предлагал.
Взволнованный Актон, что прибыл после начала переговоров, вытащил гербовую
бумагу короля и разрешил спор. Король умолял союзников отправиться в Неаполь
"для восстановления и утверждения в оном спокойствия, тишины и порядка и прочих
обстоятельств".
- Ну что ж, исполним просьбу августейших особ, - обратился Ушаков к
Италинскому, - ведь и нам его императорское величество Павел I наказывал оказать
всяческую помощь королевству Обеих Сицилии. Я уже по просьбе господина
фельдмаршала графа Суворова-Рымникского капитана Пустошкина с кораблями
"Михаилом", "Симеоном и Анной" с авизами послал под Геную для блокады оной, три
фрегата под началом Сорокина выделил в Неаполь. Видимо, и всей эскадре следовать
туда же надо. - И, считая переговоры законченными, встал, протянул руку
Нельсону: - До свидания, адмирал! До скорого свидания на стенах Ла-Валетты!
И не вина русского флотоводца, что та встреча так и не состоялась.
Неаполь
"Исполняя волю и пожелание его неаполитанского величества", русская эскадра в
начале сентября стала полукружием в заливе у столицы Неаполитанского
королевства. Ушаков вскинул свою спутницу - подзорную трубу и долго всматривался
в мягкие и красивые очертания города. На итальянской земле он уже бывал,
довелось ему видеть здесь и мишуру богатства, и дикость нищеты. Нет, не увидел
он здесь, в этих краях, ни разумных порядков, ни разумной отеческой власти.
Многое казалось ему в зарубежье странным и миражным, каким-то игрушечным,
неживым, кукольным.
Вот и сюда прибыли они для важного дела - спасения неаполитанского короля, но
возвышенности и святости монаршего сана не почувствовал. К русскому графу,
полномочному министру, да - почтение, а к этому монарху, сбежавшему из своей
столицы средь шумного бала, он отнесся, как к карнавальной маске. Говори ей
пустые слова и знай, что под ней другая личина. Какая?
Русские офицеры, посланник рассказывали о пустоте, трусливости, напыщенности
короля, о злопамятности, беспощадности королевы.
Ушаков про себя сокрушался: сколь же ничтожных особ ему приходится защищать.
Напоминали они ему ионических нобилей. Напыщенны, как индюки, родство помнят, а
забот о подданных, о людях подчиненных как не бывало. Да разве бы смог он победы
свои одержать В Черном море, здесь, у Венецианских островов, Корфу взять, если
бы о матросах не заботился, экипажи не снабжал всем необходимым. Как же они
хотят в своем королевстве жить и править оным, ежели подданные у них хуже скота?
Почтительно и твердо отписал Фердинанду и Актону, что необходимо для мира и
спокойствия "общее прощение".
Граф Мусин-Пушкин-Брюс, что прибыл тоже сюда на корабль, снисходительно
рассмеялся при встрече.
- Кому вы пишете? Я уже имел честь вызвать неудовольствие таковой же просьбой.
Думаю, и вам несдобровать после сих уязвительных для королевской пары просьб. Ято
чую, что мне придется уехать, и рад сему. Надоело, признаться, видеть сии
позорища палаческие на всех площадях.
Граф приехал, чтобы пригласить адмирала в свой неапольский дворец, и быстро
уговорил Ушакова посмотреть "уголок российской земли". Дом был расположен
недалеко от гавани. Решили пройти пешком в сопровождении матросской охраны. С
первых шагов по твердой земле красота города растворилась. У берега жирные
собаки подскакивали и обрывали куски мяса с ног повешенных, у стенки,
обрызганной кровью, молча сидели исхудалые дети. Их, казалось, уже ничто не
могло оторвать от земли, так бессильны и немощны они были. Ушаков передернулся,
крикнул мичмана и отдал приказание привести с корабля команду и котел каши.
"Повешенных похоронить, детей накормить". Всю дорогу до дворца посла его трясло.
Нет, покойников он не боялся. На то и бой, чтобы были живые и мертвые. Но вот
так измываться над противником, так зверски стращать - этого он не признавал,
даже ненавидел.
- Не думает он, что ли, о том, что жить здесь придется, что казненные-то -
подданные королевские? - напрямую спросил у посла Ушаков.
- Об этом ли заботится адмирал? - сразу понял посол. - У него главное - любовная
утеха под носом у старика Гамильтона с его супружницей Эммой. Далее он только о
славе своего королевства английского помышляет, а Неаполитанское для него -
временное пристанище да место для игрища. Так что рвением своим он вроде бы волю
монаршью исполняет, а сам его слабеть заставляет до такого состояния, чтобы
неаполитанский король у него все время в ногах валялся, помощи просил.
Ушаков все это и сам чувствовал, но некоторых тонкостей, интриг местных не знал.
Да, если сказать честно, и знать бы не хотел, но когда армиями и флотами движет
монаршье своеволие, надо пытаться уловить возможное будущее движение и не быть
застигнутым врасплох, не оказываться в дураках, высказывая свое мнение, которым,
правда, мало интересуются. Тогда лучше промолчать. Федор Федорович и молчал
нередко, науку сию тоже уразумел, ибо имел свое мнение, отличное от других,
высказывал его, правда, не торопясь, но и не боясь, в необходимых ситуациях.
Союзные командиры, послы, сановники это чувствовали, понимали, что Ушаков видит
многое насквозь, интригу плетущуюся разгадывает, обманывать себя не даст. А
поэтому противники его, злопыхатели злились на него, обзывали медведем, дубом,
русской дубиной, но поделать ничего с его несокрушимым спокойствием не могли.
Обзывали, злились, ненавидели. Вот и английский адмирал его разгадал и
рассердился. Окажись он, Ушаков, глупее, проще, растяпистей - тогда Нельсон с
радушием его проводил бы, с радостью: глупого соперника не надо бояться и
злиться не надо, пусть таким и будет. Пусть везде своим недотепством
подчеркивает значительность англичанина, его военную удачу, тонкий английский
юмор. От раздумий Федора Федоровича оторвал граф, пригласив в интимный кабинет,
где у горящего камина стоял низкий столик с напитками и закусками.
В доме у посла был еще беспорядок, до конца все не убрано и не поставлено на
место. Его хоть и не разграбили подчистую, ибо даже лаццарони побаивались
дерзостно обходиться с имуществом посла могущественной державы, но в кабинете, в
бумагах в его отсутствие в Палермо рылись. Да и камердинера, что Мусин-Пушкин
отправил с Сицилии для присмотра за особняком, генерал Шампионне приказал
арестовать и заключить в крепость. В руках у республиканцев оказалась тогда вся
секретная переписка русского дипломата. А в ней находились серьезные документы.
Тогда, наверное, перехватили они и договор, присланный из Петербурга, о
совместных действиях России и королевства против Франции, ибо ни в Палермо, ни
на русской эскадре об этом не узнали - Шампионне держал камердинера и русские
документы за крепкими замками. Лишь позднее эта весть пришла на Сицилию.
- У королевской четы тогда от сердца отлегло, они в газетах все пропечатали, -
рассказывал посол, пока Ушаков усаживался в низкое неудобное кресло. - Да ну
их, - граф жестом пригласил адмирала взять бокал, взял и сам и, не произнося
больше никаких слов, залпом выпил его до дна. Ушаков заметил, что и на его
корабле, и в своем доме в Палермо с этого начинал он серьезную беседу.
Ушаков удивился золоту и лазури, что окружали графа. Звезды всех видов,
прямоугольники, циркули сияли на стенах.
- Не удивляйтесь, все сие символы истины и света. Эти два треугольника, что друг
на друга положены, означают борение света духа с тьмой материи, борение духочеловека
со ското-человеком. А эти пять концов говорят, что тяготение долу уже
нет, тьма побеждена, осталось устремление вверх, ввысь, к свету, вершина.
- Мудрено, - вздохнул Ушаков с безразличием, скользнул по всем этим молоточкам,
отвесам, кои он видел еще в Кронштадте, и тихо спросил: - А для долга есть у вас
знак?
Мусин-Пушкин-Брюс смешался, он понял, что Ушаков все знает, и не таясь сказал:
-
...Закладка в соц.сетях
