Жанр: Мемуары
Ему вечно хотелось сражаться
Галайко Владимир Мусиевич
Ему вечно хотелось сражаться
"Военная литература": militera.lib.co.ua
Издание: Галайко В.М. Ему вечно хотелось сражаться. - М.: "Молодая гвардия", 1986
Книга на сайте: militera.lib.co.ua/bio/galayko_vm/index.html
Иллюстрации: нет
OCR, правка: sdh (glh2003@rambler.ru)
Дополнительная обработка: Hoaxer (hoaxer@mail.ru)
[1] Так обозначены страницы. Номер страницы предшествует странице.
{1} Так помечены ссылки на примечания. Примечания в конце текста
Галайко В. М. Ему вечно хотелось сражаться. - М.: "Молодая гвардия", 1990
(Библиотека журнала ЦК ВЛКСМ, № 51(466)) - Тираж 70000 экз.
Из предисловия: Повесть о российской артиллерии и российских артиллеристах.
Главный герой повести - прославленный генерал, герой Отечественной войны 1812 года,
Василий Григорьевич Костенецкий.Предисловие
Текст
Примечания
Предисловие
Владимир Мусиевич Галайко родился в 1951 году в семье учителей. Детство и юность
провел в селе Ризине Звенигородского района Черкасской области. После окончания
Киевского радиомеханического техникума связал свою жизнь с армией, Служил на
западной границе, потом учился во Львовском высшем военно-политическом училище.
Пять лет работал корреспондентом газеты "Ленинское знамя" Закавказского военного
округа. После окончания Военно-политической академии имени В. И. Ленина несколько
лет трудился в Военном издательстве. Сейчас - редактор отдела критики и
библиографии журнала "Советский воин".
Повесть "Ему вечно хотелось сражаться" - первая книга Владимира Галайко.
Кто сейчас не пишет на исторические темы? За редким исключением, практически все
публицисты, писатели, журналисты, забыв о делах насущных, с головой бросились
исследовать, разъяснять и популяризировать прошлое. Во многом тут чувствуется дух
конъюнктуры и желание очередной архивной сенсацией ошеломить читателя.
Все сказанное не касается автора этой книги. Ибо Владимир Галайко давно, с детских лет
является поклонником музы Клио. И давно пишет на исторические темы. Особый интерес
у него вызывает период, связанный с Отечественной войной 1812 года. Поиск новых
фактов из жизни доблестных русских военачальников является основой темы его
творчества. Генерал-лейтенант Василий Григорьевич Костенецкий - один из таких
людей. Достаточно сказать, что именно ему выпало руководить русской артиллерией в
Бородинском сражении (после смерти генерала Кутайсова), и под его началом она
нанесла страшный урон французской артиллерии (ее-то возглавлял сам Наполеон!). Слава
Костенецкого гремела по всей России. В первой трети XIX века не многие генералы
могли соперничать с ним по известности и боевым заслугам. Сейчас же о нем знают
немногие...
Пересказывать книгу дело неблагодарное, тем более что читатель имеет возможность сам
познакомиться с ней и оценить. Я же вижу свой долг критика в том, чтобы пожелать
Владимиру Галайко вырасти в большого исторического беллетриста. У него, как мне
видится, для этого есть все данные.
Павел Горелов
В одной невероятной скачке
Вы прожили свой краткий век.
М. Цветаева. Генералам двенадцатого года
Летом 1382 года, совершив стремительный рейд в русские земли, войска монголотатарского
хана Тохтамыша подошли к Москве. Окружив плотным кольцом город,
ордынцы начали штурм. Но только они приблизились к крепостным стенам, как
оттуда полетели вниз камни, стрелы, полилась горячая смола. По озверевшим в
предчувствии большой добычи кочевникам, извергая ядра, пламень и дым, вдруг
ударили пушки.
Вот как описывает эти события летопись:
"Граждане, стерегущие град и сопротивляющиеся им, возбраняху им,
овше стрелами стреляют с забрал, инше же камением шибаху на ня,
дроузни же тюфаки пущахоу на ня, а инше самострелы стреляху и
порохи шибаху, инше пушки великие пущаху".
Три дня и три ночи длилась страшная сеча. "И была великая язва татарам". Орда
отступила - страшные залпы русских пушек [3] не оставляли захватчикам никаких
шансов на победу в открытом бою. Тогда монголо-татарские ханы пошли на
хитрость. Обманом они выманили русских князей из-за крепостных стен и убили
их. А затем прорвались в город и "иссекоша всех без милости...".
Летопись об осаде Москвы ханом Тохтамышем является первым письменным
свидетельством о том, что на Руси появились пушки, появилась русская
артиллерия. 1382 год историки считают годом ее рождения, а битву москвичей с
ордынцами - первым ее сражением.
Свыше 600 лет (юбилей этот широко праздновался в нашей стране) насчитывает
боевой путь отечественной артиллерии. Множество выдающихся деяний хранит ее
история. Русская артиллерия - это Полтава и Бородино, Брусиловский прорыв и
защита Порт-Артура, это оборона Одессы, Севастополя, Ленинграда, триумф
Сталинграда, залпы майского салюта Победы 1945 года. Боевой путь русской
артиллерии - это ратные и трудовые подвиги многих выдающихся сынов нашей
Отчизны. В летопись войны навечно занесены имена Андрея Чехова, Андрея
Константиновича Нартова, капитана бомбардирской роты Петра Алексеевича -
Петра I, генерал-майора Александра Ивановича Кутайсова, генерал-лейтенанта
Леонида Николаевича Гобято, Маршала Советского Союза Леонида
Александровича Говорова, Главного маршала артиллерии Николая Николаевича
Воронова, конструктора генерал-полковника технических войск Василия
Гавриловича Грабина, дважды Героя Советского Союза Василия Степановича
Петрова и многих других.
Много славных имен выбито на скрижалях истории отечествен, ной артиллерии.
Как равное среди равных должно тут сиять имя героя Отечественной войны 1812
года, генерал-лейтенанта Василия Григорьевича Костенецкого. Ведь в начале XIX
века немного было в русской артиллерии командиров, способных поспорить своей
храбростью и популярностью с этим человеком. Обладая огромной физической
силой, терпеливым характером и неимоверным мужеством, он был любим своими
подчиненными, пользовался их уважением и авторитетом. О ратных подвигах
Костенецкого [4] рассказывали легенды. Пожалуй, не было тогда газеты или
журнала, которые не писали бы о его славных боевых делах.
Должно...
Увы, имя героя Очакова, Аустерлица, Бородина, Лейпцига предано забвению.
Лишь немногие - специалисты да еще любители военной истории - знают
сейчас о генерале Костенецком. О его храбрости, прямоте и честности. О
необычайных чертах его характера. Ах, эти причуды старого воина, они, породив
множество анекдотов, затмили собою славные дела, содеянные им во славу нашей
Родины...
О молодых годах Василия Григорьевича Костенецкого известно немного. Сведения
эти столь незначительны, что до сих пор не была точно известна дата его
рождения. Военная энциклопедия сообщает, что это событие произошло в 1769
году, "летописец Отечественной войны 1812 года" А. И. МихайловскийДанилевский
указывает 1768-й, а двоюродный племянник прославленного
артиллериста Я. И. Костенецкий - 1780 год.
Много неясностей, а порой и противоречий хранят в себе описания и других
событий из жизни генерала. Представляется, что ближе всех к истине (и это
подтверждается дальнейшим изучением архивных материалов) находился историк
А. Борисевич - автор статьи в Военной энциклопедии, а также других работ, в той
или иной степени освещающих жизненный путь В. Г. Костенецкого.
Происходил Василий Григорьевич из небогатых дворян Конотопского уезда
Черниговской губернии. По семейным преданиям, Костенецкие еще в
допетровские времена жили на Правобережной Украине, в районе Корсуня. Род их
отличался тем, что "крепко держался православной веры" и смело выступал
против поляков, старавшихся овладеть этими землями. Борьба с колонизаторами
была нелегкой, а во многих случаях и неравной. Но, несмотря на это, Костенецкие
своих голов перед захватчиками не склоняли, с оружием в руках защищали отчий
край. Польские паны, огнем и мечом подчинявшие себе украинские земли,
жестоко расправлялись [5] с непокорными. У одного из предков Василия
Григорьевича - Назария Костенецкого, тяжело раненного и попавшего в плен,
варшавский палач вырвал из груди сердце. С тех пор изображение сердца,
пронзенного двумя стрелами, навсегда запечатлелось на гербе рода Костенецких...
Жена казненного, Пелагея, узнав о страшной смерти мужа, захватив своих
малолетних сыновей - Григория и Матвея, бежала из местечка Капустяного, где
они жили, на Левобережную Украину. На новом месте их жизнь потекла
спокойнее и удачливее. Тем более что вскоре гетман Скоропадский передал
Костенецким, как пострадавшим за веру, несколько селений в окрестностях
Конотопа. Братья подросли и занялись выращиванием и откормом волов. В особо
удачливые годы, когда имелось вдосталь кормов, они гоняли скот на продажу в
Силезию и даже в Пруссию.
Благодаря этому промыслу братья не только разбогатели, но и получили
прозвище - Воловатых. Они постепенно обзавелись семьями, многочисленными
детьми и внуками. Те, вырастая, рассеялись в окрестностях Конотопа и Батурина.
Вскоре наследники братьев оставили воловий промысел (хотя прозвище так и
осталось за ними), и большинство их поступило на военную службу - сначала в
войско запорожское, а затем в русскую армию, охраняющую юг России.
Заслуги Костенецких на ратном поприще были столь велики, что за это им было
даровано, как писали в старину, "приобретенное чином военной службы"
дворянство. Рассыпанные по конотопским хуторам и имениям, Костенецкие,
заслышав о новой войне, оставляли домашние обители и шли защищать Отечество.
В 1708 году они вместе с Меншиковыми штурмовали Батурин, спеша опередить
шведского короля Карла XII, желавшего превратить город в свою базу. Потом
уничтожали отряд генерала Лан-рота. В июне 1709 года покрыли себя славою под
Полтавой, за что Петр многих из них наградил чинами и орденами.
Были среди предков Василия Григорьевича и кавалеристы, и пехотинцы, и
канониры-артиллеристы. Последнее обстоятельство, кстати, сыграло немалую роль
в судьбе нашего героя. Жизненный путь Василия Костенецкого был предопределен
традициями [6] семьи и ясен с момента его появления на свет - военная служба.
Поначалу образование Василий получил домашнее. Быстро одолел грамоту. Потом
взялся за арифметику. В точных науках имел он также полный успех. В сложении,
вычитании, умножении и делении даже взрослые не успевали за ним.
Видя это, решили родители так:
- Отдадим мы тебя, Васенька, на учебу в артиллерийский корпус. Там, глядишь,
твои склонности к месту будут...
Как-то в конце июля отец запряг лошадей и поехал в Глухов. Вернулся через два
дня. Уставший, покрытый дорожной пылью, роздал подарки. А потом крикнул
Ваське:
- Беги сюда! - Он вынул из кармана лист бумаги и, бережно развернув его,
сказал:
- Смотри!
Василий, водя пальцем по строчкам, громко начал читать: "По указу Ея
Императорского Величества в Малороссийской коллегии слушано доношение
бунчужного товарища Григория Костенецкого, коим представляя, что отправляет
он сына своего десятилетнего Василия Костенецкого в Санктпетербург для
определения его там наукам или службу. И как с предков он Костенецкий
шляхетной породы, дед и отец его были бунчужными товарищами и за службу их
жалобы надачею сел... в полках прилуцком и нежинском, которыми он
Костенецкий ныне владеет, просит о шляхетной сына его породе дать
свидетельство..."
- Читай, читай, Василь, - радостно крутил ус старый Костенецкий, - вот твоя
доля.
Василий, чувствуя, что в его жизни приближаются удивительные перемены,
продолжал водить пальцем по бумаге:
"Определенно: как по справке в коллегии просителя Костенецкого
предки состояли в малороссийских чинах, и он проситель по
наследию имеет в своем владении предкам его от малороссийских
гетманов на данные деревни, то и дать об оном просителя сыну
Василию Костенецкому из коллегии свидетельство, которое за
подписом оной членом, припечатать..."{1}
На службу Василия повез отец. Сборы были недолгими. Одел будущий пушкарь
купленную по случаю отъезда в Петербург новую одежду, всплакнул на груди
разрыдавшейся маменьки и, сразу же забыв обо всем, - впереди ждало
путешествие в далекую северную столицу - запрыгнул в коляску. Ехали
снедаемые волнениями: примут ли Василия в корпус, хватит ли знаний, чтоб сдать
экзамены?
- Парнишка ты крепкий, читать, делить, множить умеешь, - вслух рассуждал
отец, еще раз окидывая взглядом сына с ног до головы. - Должен подойти по всем
статьям...
А через несколько минут, забыв о своих словах, сокрушался:
- Вдруг на экзамене вопрос сложный зададут? Смотри, Васек, не растеряйся.
Василий только головой кивал в ответ на его порядком уже наскучившие
рассуждения. Его увлекла дорога. Длинное путешествие каждый день дарило новые
впечатления.
То они долго ехали лесными дорогами, на которых, как говорили встречные
проезжие, пошаливали разбойники. Отец вынул пистолеты и изготовил их к
стрельбе. Но бог миловал, проехали спокойно...
То на постоялом дворе стали свидетелями гуляний офицеров гусарского полка. С
шампанским, цыганами, водившими ученого медведя, пьяными спорами,
окончившимися дуэлью.
То при переправе через речку рухнул подкосившийся мост и коляска только чудом
не завалилась в воду. Спасли добрые кони, испуганно рванувшиеся вперед.
Но ближе всего поразил мальчика Петербург. Завороженно смотрел он на прямые
и широкие мощеные проспекты столицы, на невиданные доселе высокие каменные
здания, на стремительно движущиеся роскошные кареты...
Лишь войдя во двор кадетского корпуса, где толпилось множество таких, как и он,
искателей судьбы, Василий вновь почувствовал боязнь перед предстоящим
экзаменом. Но в здание вошел смело. В темной каморке отец с сыном нашли
писаря и упросили его учинить прошение. Поторговавшись и взяв плату вперед, тот
быстро, украшая буквы завитушками, начал писать.
"Всепресветлейшая державнейшая великая государыня императрица
Екатерина Алексеевна, самодержавица всероссийская, государыня
всемилостывейшая.
Бьет челом из малороссийского шляхетства недоросль Василий
Григорьев сын Костенецкий, а о чем тому следующие пункты.
1-й
Родитель мой, Григорий Иванович Костенецкий, в службе Вашего
Императорского Величества находится бунчужным товарищем, а я
будучи при нем обучался по российски читать и писать. От роду мне
десять лет, родился в 1769-м году, а в службу Вашего
Императорского Величества никуда еще на записан. Желание имею
чтобы определен был для обучения подлежащим до артиллерии и
фортификации и прочим наукам в артиллерийском и инженерном
шляхетском кадетском корпусе.
И дабы высочайшим Ея Императорского Величества указом поведено
было сие мне прошение принять, и меня для обучения вышеписанных
наук в помянутый кадетский корпус кадетом определить, а ежели в
оном корпусе по разным комплектам вакансий не состоит, то хоть и
сверх комплекта, где до будущих впредь вакансий по всем просим,
комплектных кадет содержать себя обязуюсь своим коштом. За
показанным же родителем моим состоит во владении жалованном
предкам нашим малороссийским гетманом села... в полку прилуцком
и нежинском, а что Ея подлинно малоросийского шляхетства
подлинные деревни предкам наши от малороссийских гетманов
пожалованы и что оные у родителей моего владения состоит в том
предъявлено данное малороссийской коллегией свидетельство".
Василий взял перо и подписал:
"Недоросль Василий Костенецкий"{1}.
К челобитной приложили бумагу, привезенную отцом из Глухова, и отдали в
канцелярию. Прошение приняли, но волнение не покинуло их, а даже усилилось -
желающих поступить в корпус [8] было очень много. Когда сыну выпало идти
сдавать экзамены, Костенецкий-старший, загрубевший в военной службе и не
отличающийся особым почитанием бога, осенил сына крестом, а затем и себя...
Но все обошлось как нельзя лучше. Василий на экзаменах держался смело, на все
вопросы отвечал бодро. Приемной комиссии он понравился. Оглохшие на полях
сражений ветераны русской артиллерии, сидящие за столом, приложив к ушам
ладони, внимательно слушали мальца, согласно кивая его словам.
А потом ласково велели идти во двор и ждать.
После сдачи экзаменов всеми претендентами комиссия объявила фамилии юнцов,
которых зачислили на учебу. Был среди них и Костенецкий. Отец, довольный,
уехал домой. А Василий остался в Петербурге.
Артиллерийский и Инженерный шляхетский кадетский корпус, в который был
принят Костенецкий, был одним из старейших учебных заведений России. Вел он
свое начало от созданной еще Петром I в 1712 году Инженерной школы,
выпускавшей специалистов для пионерских команд. Вначале учебное заведение
находилось в Москве, а через несколько лет было переведено в Петербург. На
пятидесятом году своего существования школа стала готовить командиров и для
артиллерии, получив новое название - Артиллерийский и Инженерный кадетский
корпус.
Годы учебы Костенецкого в основном пришлись на то время, когда корпус
возглавлял известный военный педагог и специалист Мордвинов. Почти четверть
века служил он здесь - вначале преподавателем, потом начальником. И не просто
служил, а делал все, чтобы в армию из корпуса шли грамотные, хорошо
подготовленные офицеры. Его стараниями в учебном заведении были собраны
лучшие педагоги и воспитатели. Фортификацию, к примеру, преподавал
Картмазов, начальную математику - Козельский, артиллерию - ВельяшевВолынцев.
Все они были мастерами своего дела, авторами многих учебников и
пособий. Козельский - крупнейший русский философ второй половины XVIII
века, автор [10] труда "Философские предложения", написал для кадетов пособия
"Арифметические предложения", "Механические предложения", которые были
одними из первых учебников на русском языке. К слову, его помощником был М.
Кутузов, незадолго до этого окончивший корпус и оставленный "к вспоможению
офицерам для обучения", он часто проводил занятия с кадетами.
Изданный в 1764 году, впервые на русском языке, курс артиллерии ВельяшеваВолынцева
"Артиллерийские предложения для обучения благородного юношества
Артиллерийского и Инженерного шляхетского корпуса" воплощал в себе новейшие
достижения тогдашней пушкарской науки. Не случайно книга эта в течение 50 лет
(до 1816 года) являлась руководством для русских артиллеристов.
Мордвинов позаботился также, чтобы в корпусе была хорошая библиотека, в
которую поступали русские и иностранные книги и газеты. По его настоянию для
улучшения учебного процесса были изготовлены действующие макеты
артиллерийских орудий и инженерной техники.
Артиллерийский и Инженерный кадетский корпус являлся центром военной
мысли в России. Он не только вырастил целую плеяду талантливых военных
деятелей, но и сыграл важную роль в развитии нашей национальной культуры. Его
воспитанниками в разные годы были военные деятели М. И. Кутузов, Э. И.
Тотлебен, герой Порт-Артура генерал Р. И. Кондратенко, писатели Ф. М.
Достоевский, Д. В. Григорович, ученые И. М. Сеченов и П. Н. Яблочков,
композитор Ц. А. Кюи. В нем обучались видные советские военные инженеры -
К. И. Величко и Д. М. Карбышев...
Отец уехал, а Василий остался в Петербурге. С его отъездом мальчик вдруг
отчетливо понял, что детство - с играми, походами в лес, парным молоком и
росистой бахчой, с нянькиной сказкой вечером, - детство ушло безвозвратно.
Началась военная служба. [11]
Нелегко пришлось Василию поначалу в корпусе. После привольного житья в отчем
доме трудно было привыкать к строгому; режиму военной жизни. Поднимались
кадеты рано - в пять часов, молились, потом завтракали. С семи до одиннадцати
корпел над науками. После обеда обычно следовали громкие читки воинских
уставов и артикулов, русских и иностранных газет. В два часа занятия
возобновлялись до шести часов. Потом следовал ужин, и уже в восемь часов били
вечернюю зорю - спать ложились рано...
И днем и ночью ученики находились под присмотром - дежурный офицер,
дежурный сержант и дежурный капрал (трое на роту) сопровождали кадетов
неотлучно. Их обязанностью было внушать воспитанникам "правила
нравственности, амбиции, субординации, запрещать неприличные благородным
детям игры и вселять в них охоту к занятию науками".
Надо отметить, что кадетам давалось превосходное по тому времени образование.
Вот неполный перечень наук, которые постигал в корпусе молодой Костенецкий.
Он, как и все его товарищи, овладевал премудростями французского и немецкого
языков, изучал историю и географию, механику и аэрометрию, архитектуру и
фортификацию, химию и физику, производил физические и химические опыты,
участвовал в военных учениях, тренировался в верховой езде, а также овладевал
"фейерверочным искусством и искусством рисовать".
Вначале кадеты усиленно изучали, как принято сейчас говорить,
общеобразовательные предметы, в особенности языки. Считалось, что "питомцы
второго возраста при поступлении в третий, должны довольно разуметь языки:
русский, немецкий и французский, чтобы они могли без трудности пользоваться
учением, на котором-нибудь из этих языков предлагаемом".
Для лучшего изучения языков все кадеты немецкого происхождения были
расселены по разным каморкам, и строго наблюдалось, чтобы они говорили порусски,
а русские кадеты - по-немецки. В изучении же истории считалось
главным не "твердить [12] наизусть годы, имена и достопамятные
приключения" - от такого учения "пользы ожидать невозможно", а знать нужно
"войны, баталии, походы", постигать военное искусство.
На старших курсах львиную долю учебного времени отводили изучению
специальности - артиллерийской или инженерной. Тут кадетам также пришлось
попотеть. С помощью учителя черчения Василий научился "разные роды машин
рисовать на бумаге, сочинять масштаб, по которому оные делаются". Хмурые
инженеры-металлисты объяснили ему, как истолковывать свойство материала, из
которого машины делают. Узнал он, от чего сила пороха "прибавлена или
уменьшена быть может, какое и при каких обстоятельствах он действие имеет...".
Венцом учебы были практические занятия. Проходили они на полигоне,
оборудованном на Выборгской стороне по распоряжению наблюдателя за учебой
от канцелярии Главной артиллерии и фортификации генерал-майора А. П.
Ганнибала, прадеда А. С. Пушкина. Здесь, за городом, кадеты тренировались в
артиллерийской стрельбе, построении новых укреплений, производстве минных
работ, съемке планов местности...
К концу учебы кадеты имели неплохие навыки в заряжении пушки, прицеливании
и стрельбе из нее. А кроме того, умели и "толковать действие бомбы из мортиры
брошенной", а также "изъяснять свойство той кривой линии, которую бомба в
воздухе описать может", показать "какое действие сопротивление воздуха на
движущееся в нем твердое тело производит". Могли они объяснить внятно, отчего
"некоторые различия в метании бомбы происходят и произойти могут". Еще
научились они "как бомбу на дальнее расстояние из мортиры бросать и как тот
удар, который оная на своды или какое строение производит, вычислить и
определить...".
Учили в корпусе серьезно, старались привить своим воспитанникам любовь к
военной службе, армии, своему роду войск. Тех, кто ленился и потому плохо
успевал, - наказывали, иногда Даже и розгами. На дворянские звания и чины
родителей не оглядывались. Отличников поощряли всякого рода "преимущества
отпускали после занятий погулять на острова, водили на [13] экскурсии -
осматривать "любопытные места", которых в Петербурге было множество.
В кадетах всячески воспитывали дух гражданственности, дух причастности к делам
государственным. С этой целью им давали различные задания. К примеру,
оценить, правильно ли производится добыча металлов в Нерчинске, или изучить
устройство, каких-либо мастерских в Англии. Некоторые воспитанники старших
возрастов бывали за границей в качестве помощников членов посольств.
О тогдашней жизни кадетов можно судить по письму директору корпуса
побывавшего здесь Гавриила Романовича Державина: "Поистине я почти не видел
никогда столь приятного позорища (зрелища. - Авт.) для сердца и разума. И,
особенно любя Отечество, Вы ему приготовляете достойнейших сынов для
споспешествования к его благоденствию и для его защиты. Я, кажется, видел и
Спарту и Афины..."
Несмотря на все строгости, жизнь кадетов, как это обычно бывает в закрытых
учебных заведениях, текла по своим довольно-таки отличающимся от
официальных, законам. Так, если начальство жаловало отроков тихих, послушных
и ретивых в учебе, то в среде кадетов сверх всякой меры ценились совсем другие
качества - умение шалить, но не попадаться, держать слово и не выдавать друзей.
Особым шиком, чуть ли не геройством в среде кадетов считались шалости,
связанные с оружием. Исторические записки донесли до нас случай, во многом
характерный для кадетских игрищ того времени. Во время стрельбы (кадеты
стреляли холостыми патронами) оказались ранеными два человека. Разразился
скандал. Для расследования была создана специальная комиссия. Она нашла
виновника и допросила его. Шалун, а это был кадет Евграф Шульгин, показал:
"Сего августа 25 числа сжевал я из свинца, которым обкладываются у
ружей кремни, четыре пули. Из них одну потерял, а три во время
рассыпной пальбы клал в ружье, которыми поранил инженерподпоручика
Игнатьева в ногу, а иноземца купеческого сына Фому
Гепнера ниже поясницы. Намерения моего, чтоб кого [14] ранить, не
было, да такого и не знал, могу ли повредить, а думал, что ружье
отсего будет крепче стрелять... Сообщников в оном из товарищев
никого не было, в чем и показал сущую правду. От роду мне десять
лет".
Долго судило да рядило начальство, само прошедшее, к слову, через все эти
шалости. Мальчик, оказалось, "нраву хорошего и к наукам склонность имеет".
Хотели все-таки "написать" его в солдатскую роту мушкетером, да там что-то
вдруг мест не оказалось. В конце концов комиссия порешила оставить
десятилетнего "преступника" в корпусе. Строго при этом предупредила.
Но выше всего, выше всех даров, ниспосланных богами людям, ценилась в
кадетской среде сила. Силач здесь был человеком, вокруг имени которого реял
ореол легенд и романтики. Единственным же средством измерения силы для
кадетов являлась драка.
По вечерам в полутемных каморках происходили стычки, в которых и
определялись силачи. Дрались по-честному, без подножек и не зажимая в кулаках
тяжестей. Слабые уходили в слезах, а победители, подобно древним триумфаторам,
совершали на плечах своих товарищей круг почета.
Буйному нраву кадетов, съехавшихся с городов и весей необъятной России, было
тесно в узких коридорах корпуса, и иногда казалось, что эта вольница вот-вот
выйдет из повиновения. Но в минуты особого разгула кадетов командиры
принимали жесткие меры (розги пускались в дело чаще обычного), и вскоре все
возвращалось на круги своя.
С течением времени происходило размежевание кадетов - кто-то из них стал
зубрилой, кто-то находил свое призвание в том, что ябедничал и доносил на
товарищей, кто-то "шел" в подлизы силачам, а кто-то становился "первым
силачом"!
Даже среди зубрил примерностью и послушанием особенно выделялся Алеша
Аракчеев. Он стал кадетом на год позднее Костенецкого. Худенький, небольшого
роста, Аракчеев каждую свободную минуту посвящал учебе. Давалась она ему
нелегко, и он так старался, что смотреть на него было жалко... [15]
Еще в глубоком детстве в душу мальчика запали слова его матери Елизаветы
Андреевны: чтобы достичь богатства и славы, надо быть набожным, аккуратным и
уметь повиноваться. Чуть повзрослев, он, сын бедного тверского помещика,
увидел, что помощи и протекции ждать неоткуда, укрепился в верности
маменькиных слов.
Обучившись грамоте и арифметике у сельского дьячка (отцу стоило это три
четверти ржи и столько же овса), мальчик стал задумываться о своем будущем.
Манила его военная служба. И не возможностью прославиться в сражениях, а
уверенностью в том, что именно в армии пригодятся те качества, над воспитанием
которых так потрудилась Елизавета Андреевна.
Но в Артиллерийский и Инженерный корпус его привел случай. Однажды
подросток увидел сыновей соседского помещика Корсакова, кадетов, приехавших
на побывку из корпуса. Алешу потрясла красота их одежды - красные мундиры с
черными бархатными лацканами. Они казались ему высшими существами.
Мальчик решил поступать в то же учебное заведение.
Итак, путь к вершинам богатства и славы был определен через Артиллерийский и
Инженерный кадетский корпус. Но, увы, уже самые первые шаги по этому пути
показали, что достичь намеченной цели будет непросто.
Десять дней ходил Алеша с отцом в корпус - там не хотели принимать их
прошение. А когда же наконец, смилостивившись, приняли, то резолюции
пришлось им ждать несколько месяцев. Жили впроголодь...
Как-то, став уже кадетом, в приливе откровенности Аракчеев рассказал о тех
страданиях, которые они с отцом терпели в то время. Ожидая высочайшего
повеления, они истратили на еду все деньги, потом начали продавать одежду.
Наступил день, когда уже и продавать было нечего. И тогда отец пошел просить
милостыню. Видя это, юный Аракчеев решился на крайний шаг. Встретив шедшего
по улице директора корпуса, он упал ему в колени и, плача, рассказал о своем
бедственном положении. Выслушав его, генерал на следующий же день решил
судьбу юноши. [16] Аракчеев был зачислен в корпус и, как писали позже
биографы, "пополнил ряды зубрил".
Дорожа своим положением, мальчик ни в никаких шалостях не участвовал. Более
того, он даже на обычные прогулки или игры не отвлекался. Хотя его, конечно,
тянуло во двор, туда, где шумела звонкими голосами кадетская толпа. Но Аракчеев
пересиливал себя, садился за книги. Лишь изредка, когда шум со двора становился
особенно громким, он отрывался от учебы и кидал неодобрительные взгляды в
окно. "Ну, вы у меня еще повеселитесь, посмеетесь. Все попомню: и унижения
мои, и это мучительное сидение за учебниками, - думал он. - Всех этих силачей
я еще в бараний рог совью". Утешившись этой мыслью, он снова наклонялся к
ненавистным учебникам.
Мог ли думать Василий Костенецкий, первый силач корпуса, что тихоня и зубрила
Алеша Аракчеев не раз припомнит ему все его шутки и насмешки. Да еще как
припомнит!
Шалили кадеты. Шалил и Костенецкий. Вначале понемногу, а потом, почувствовав
уважение товарищей к своей силе, все больше. Доставалось от его крепких кулаков
и зубрилам, и ябедам. Шалил, но, как говорится, знал меру и не забывал про учебу.
Преподаватели и воспитатели заметили, что у кадета Костнецкого к наукам особое
расположение. Ему было присвоено звание капрала, а еще через год - сержанта.
В учебе, трудах время летело быстро. В мае 1786 года в корпусе состоялся выпуск
молодых офицеров. Распределение вновь испеченных командиров происходило по
обычаю, впоследствии воспетому в армейском фольклоре:
Умница - в артиллерии,
Дурак - в кавалерии,
Прощелыга - в пехоте,
А пьяница - на флоте.
Костенецкий, получивший чин штык-юнкера, был назначен во 2-й Канонирский
полк.
Для молодого офицера началась нелегкая служба командира артиллерийского
взвода. Потянулась однообразная, наполненная трудами и заботами полковая
жизнь. [17]
Но однажды забили тревогу барабаны. Построенному полку зачитали царский
манифест: "Оттоманская Порта, утвердиви вечный мир с Россией, вероломно
нарушила всю святость оного... Мы полагаем нашу твердую надежду на правосудие
и помощь Господню, на мужество полководцев наших, графа Румянцева
Задунайского и князя Потемкина-Таврического и храбрость войск наших, что
пойдут следами недавних побед, коих свет хранить память, а неприятель наш
понесет свежие раны..."
Над плацем били барабаны. Артиллеристы громко кричали: "Виват, Россия!" И
среди них, опьяненный этим криком, высоко подняв шпагу, стоял восторженный
молодой штык-юнкер Василий Костенецкий. Он готов был прямо с плаца
отправиться в поход против вероломных турок.
Начавшаяся русско-турецкая война вошла в историю под названием второй.
Первые стычки с врагом показали, что вооруженные силы России к ней не
подготовлены. Началось спешное деформирование находившихся на юге армий -
Первой Екатеринославской (ею командовал ставший к тому времени
фельдмаршалом Потемкин) и Второй Украинской (возглавлял ее Румянцев).
Фельдмаршал Потемкин принял следующий план войны: вести оборону Крыма,
устья Днепровско-Бугского лимана и Херсона, активно действовать флотом на
море и готовить Первую армию к наступлению на Очаков. Светлейший
предусматривал также наступательные действия Украинской армии на западе,
Кавказской - на востоке.
Потемкин начал стягивать свои войска к Очакову. По его понятию, для успешной
осады такой мощной крепости армию необходимо было иметь в сто тысяч человек.
В наличии же имелось немного более половины. Светлейший с присущей ему
энергией начал искать резервы для пополнения войска. Особенно ему нужны были
конница и флот, причем конница и флот сильные, способные не только
противостоять турецким, но и побеждать их.
Но откуда взять людей? Несколько дней светлейший князь, запершись в своем
золоченном шатре, грыз в раздумьях ногти...
А потом он совершил поступок, о котором в народе, как правило, говорят:
"Пришла коза до воза". Князь решил возродить запорожское казачье войско, к
упразднению которого он в свое время приложил руку. Это с его согласия в 1775
году отряд русских войск, возвращающихся из Крыма, занял и разорил
Запорожскую Сечь. После этого казаки рассеялись по свету. Часть пошла на
поклон турецкому султану и устроила Сечь на Дунае, остальные разбрелись по
русской земле. Светлейший помнил, с каким негодованием встретили здесь, на юге
России, известие об упразднении войска запорожского, как стали избегать его
бывшие друзья-казаки (Потемкин был записан в Кущевский курень под именем
Григория Нечосы), какими полными ненависти взглядами они провожали его, как
проклинали.
Никогда бы князь не пошел на возрождение войска, но ему позарез нужны были
кавалеристы и моряки. И фельдмаршал призвал запорожских "лыцарей" в свое
войско. "Во время отправления службы своей будут они довольствуемы
жалованьем, провиантом и на лошадей фуражом. Кто же отличит себя служебно, те
могут ожидать и награждения отличного". Громко читали гонцы Потемкина его
послание на хуторских площадях. Стояли тут запорожцы, чесали бритые затылки,
спрашивали друг друга:
- То ты як, Мыколо? Идэш, чы ни?
- Та мабуть пиду. Надоило дома сыдиты.
- То мабуть и я пиду. Пышы и мене...
Записавшимся на службу казакам велено было съезжаться в Бориславль. Тут в
конце августа бывшие старшины Сидор Белый и Антон Головатый начали собирать
волонтиров "конных и пеших для лодок". Позже сюда прибыли отряды атамана
Харька Чепиги. В это же время в Кременчуге начали строить лодки для
запорожской флотилии.
Клич Потемкина о создании нового запорожского войска позвал в дорогу многих
казаков. "Они шли и шли. Они приходили С10Да, как будто бы возвращались в
свой собственный дом, из которого только за час перед тем вышли. Пришедший
являлся только [19] к кошевому, который обыкновенно говорил: "Здравствуй! Что,
в Христа веруешь?" - "Верую!" - отвечал приходивший. "И троицу святую
веруешь?" - "Верую!" - "И в церковь ходишь?" - "Хожу!" - "А ну
перекрестись!" Пришедший крестился. "Ну, хорошо, - отвечал кошевой. -
Ступай же, в который сам знаешь курень". Так описывал великий Гоголь
посвящение в запорожцы так оно происходило в войске, созванном Потемкиным.
Верных казаков (названных так в отличие от тех, который остались жить на Дунае)
набралось свыше 12 тысяч. В феврале 1788 года А. В. Суворов вручил им большое
белое войсковое знамя и несколько меньших - для куреней. Кошевым был избран!
Белый, Войсковым судьею - Головатый, а Чепига, ставший помощником
Кошевого, руководил казацкою флотилией. Уже в 1788 году запорожцы приняли
участие в сражении под Кинбурном.
Так постепенно сбывалось пророчество казацкой песни, горько откликнувшейся на
разорение Сечи:
Зруйнувалы Запорожья
Буде колысь треба!
Потемкинские преобразования неожиданно сказались и на судьбе штык-юнкера
Костенецкого. Согласно плану фельдмаршала все запорожские полки усиливались
артиллерией.
Видимо, начальство учло малороссийское происхождение Kocтенецкого, казацкие
традиции его семьи, может, были тут какие то иные причины, но молодой штыкюнкер
неожиданно для себя получил назначение в один из запорожских полков...
Получив предписание, он поехал к месту своей новой службы. Прибыв в полк и
отрапортовав начальству, молодой офицер поспешил осмотреть оружие, с которым
предстояло идти в бой. Пушки были очень старые. Казацкая артиллерия состояла
из разнокалиберных медных и чугунных орудий, частью отбитых запорожцами у
турок, частью приобретенных ими за деньги в других странах. Костенецкий с
изумлением и уважением осматривал пушки, отлитые еще во времена молодости
его деда. [20]
"Лита на Воронеже в Изюмском полку тысяча семьсот шестого года, - читал он
надпись на огромной девятипудовой пушке. - Мастер Ян Осипов".
Он обошел остальные орудия. Они блестели на солнце черными боками,
угрожающе смотрели в мир огромными жерлами.
"За верность и победу", "Славу стяжают делами", - читал Костенецкий девизы,
украшающие орудия. Мелькнула тревожная мысль: "Смогут ли эти ветераны вести
огонь?"
Но пробные стрельбы показали, что тревога была напрасной - пушки стреляли
исправно.
Теперь предстояло обучить расчеты. Подобрав нужное количество казаков, штыкюнкер
произвел с ними три выстрела, а потом скомандовал:
- Прекратить стрельбу. Собираться в путь!
- Еще надо поупражняться, - возражали вновь испеченные артиллеристы, - не
научены...
- Под Очаковом доучитесь, - засмеялся Костенецкий. - Давай грузить пушки...
Поднатужившись, канониры забросили орудия в арбы, и волы лениво потянули их
по степной дороге. Грандиозный поток, состоявший из людей, лошадей, коров,
кибиток и экипажей, сметая все на своем пути, оставляя вытоптанные поля,
выпитые колодцы, Двигался к югу. Очевидец так описывал сие зрелище: "Взор на
таковой вид не иначе, как величественностью поражается; со всех сторон
раздаются звуки труб и духовых инструментов; барабанный бой наводит некий род
ужаса; а шум литавров кровь воспаляет..."
Ближе к морю, когда солнце начало палить немилосердно, поход продолжали в
ночное время, а днем отдыхали.
Вскоре передовые отряды подошли к Очакову.
В то время Очаков представлял собою весьма прочное укрепление в виде огромной
четырехугольной крепости. С трех сторон - запада, севера и юга - она была
обнесена высоким валом и рвом до 25 футов глубиною. Восточная же часть ее была
укреплена слабее, но ее защищало близко подступавшее море. [21] Крепость
выглядела настолько грозной, что войска, находившиеся внутри ее, считали Очаков
неприступным. Обороняли крепость отборные части турецкой армии, хорошо
экипированные и всесторонне подготовленные. К примеру, артиллеристы, а
именно они в первую очередь интересовали Костенецкого, обучались по
европейскому уставу, да еще под наблюдением английских инструкторов. Большая
часть орудий была изготовлена в мастерских туманного Альбиона. Пушки эти
применялись осажденными умело: чугунные, огромных калибров стояли на
крепостных стенах, защищали проливы, а медные, легкие "употреблялись" в
полевых боях сухопутных войск.
Мощь крепостных стен, мастерство турецких канониров поставили нелегкие
задачи перед русскими артиллеристами, но они без страха и сомнения начали
борьбу с сильным противником. Постепенно вокруг Очакова стали расти редуты,
из которых русские батареи начали громить крепость. Под воздействием их огня
турки постепенно очистили окружающие город и сады и виноградники. А уже в
середине августа ядра русских пушек стали достигать Очакова и производить в нем
опустошения. Этот методичный, ежедневный огонь вызвал в крепости пожары и
разрушения. Под его воздействием одна за другой умолкали батареи противника, и
вскоре турки отвечали только выстрелами орудий большого калибра. Казалось,
вот-вот поступит сигнал к генеральному сражению. Но его все не было. Потемкин,
опасаясь больших потерь, сдерживал попытки и стремления к решающему штурму.
- Солдат надо беречь, - говорил он. - Будем крепость брать измором...
А получилось как раз то, чего и не хотел князь. Армия таяла, потери росли от
бесконечных небольших стычок с турками, вследствие болезней.
Осада Очакова стала центральным событием первого года русско-турецкой войны.
Вся Россия, да что там Россия, вся Европа устремила свои взоры к лиману Днепра.
Ход боев и стычек у крепости живо комментировали газеты Парижа и Стокгольма,
обсуждался [22] в салонах Лондона и Датского королевства. Враги России
торжествовали по поводу любой удачи осажденных, а союзники ее с нетерпением
ждали падения Очакова. Чувства русского общества, страстно мечтавшего о взятии
крепости, пожалуй, наиболее полно выразил Гавриил Державин, заставивший свою
"музу стих бряцать":
Приди желанна весть, - и лира
Любовь и славу воспоет!
Но пока в Петербург шли письма светлейшего князя, в которых он сообщал одно и
то же - осада продолжается.
Войско верных казаков принимало в осаде самое деятельное участие. Ободренные
возвращением под родные знамена, обещаниями князя о восстановлении Коша
Запорожского, казаки не жалели себя в бою. Они, разделившись на небольшие
отряды, сражались и на Кинбурнской косе, отбивая десант турецкий, и, водрузив
пушки на лодки, уничтожали корабли турецкого адмирала "отважного крокодила
султана" Эски-Гасана, и принимали участие в артиллерийских дуэлях с
крепостными пушками.
От жесткого огня русских батарей рухнули три крепостных бастиона. Казалось, что
уже можно начинать штурм. Но Потемкин колебался. Время шло. Многие горячие
головы кинулись к светлейшему: "Пора, нельзя больше медлить". Но тот, покончив
с колебаниями, прикрикнул на них: "Осаду продолжаем". Волна разочарования
прокатилась по армии.
Служба в казацком войске пришлась по душе Костенецкому. Здесь он нашел
верных друзей, земляков-казаков Конотопской и Ватуринской сотен, многие из
которых знали его отца и даже деда. Они внимательно приглядывались к молодому
офицеру - чему его там в Петербурге научили, не испортили ли казацкого сына?
После первых стычек с турками рассеялись их опасения. "Василий Костенецкий,
сын Григория Воловатого, добрый казак, - говорили они, - добрый, в бою
пятерых стоит". [23]
Одаренный природой недюжинной физической силой, Костенецкий не упускал
случая испытать себя в борьбе или поднятии тяжестей. Благо ядер на батареях
хватало, как хватает среди казаков крепких парней, желающих помериться с их
силой.
Войско верных казаков понравилось Костенецкому своей вольницей и простотою
нравов. Но вначале молодого офицера, воспитанного в строгостях кадетского
корпуса, многое тут удивлял Одетые бесхитростно и просто, казаки вначале
казались ему на одно лицо - он не мог определить среди них командиров каждый
раз был в замешательстве, когда собеседников представляли ему: сей - хорунжий,
сей - старшина. Видя его удивлен" запорожцы только улыбались. Равенство и дух
демократией прочно вошли в их жизнь. Для казаков главным качеством людей
были их дела, а не чины и звания.
Отличившихся в боях и схватках они отмечали наградами оружием, деньгами,
окружали почетом. К слову этих людей в казацкой среде прислушивались, их
избирали своими руководителями.
Но горько приходилось тому, кто пренебрегал интересами казацкого общества, кто
шел против его воли, кто плохо не службу, кто за гуляньем и весельем забывал о
своем ратном долге. Таких в войске запорожских рыцарей наказывали по все
строгости. И на благородный род или старые заслуги не смотрели.
Как-то один из казацких старшин допустил оплошность, о которой узнал и князь
Потемкин. Главнокомандующий вызвал к себе Антона Головатого и велел
"пожурить" провинившегося.
Следующего дня Головатый прибыл к князю с рапортом!
- Исполнили, ваше сиятельство...
- Что исполнили? - переспросил Потемкин, уже и позабывший о своем
приказании.
- Да пожурили того старшину...
- А как же вы его журили? - заинтересовался фельдмаршал. - Расскажи...
Немного помявшись, Головатый развел руками:
- Да просто пожурили. Положили да ушпарили киями так, что он насилу
поднялся.
- Как, - воскликнул Потемкин, - казацкого старшину? Майора! Киями! Как же
вы смогли это сделать?
- Да, трудно было, - согласился Головатый, улыбнувшись, - еле вчетвером
свалили его, такой бугай...
- Так ведь он же майор!
- И что же что майор? - Антон недоуменно взглянул на князя. - Его майорство
при нем и осталось. Вы же приказали его пожурить, вот теперь он будет крепко
журиться и за прежние шутки не примется...
И если поначалу Костенецкий удивлялся, становясь свидетелем подобных случаев,
то вскорости привык. И все больше проникался уважением и любовью к
запорожцам, которые, пренебрегая трудностями и опасностями, с юмором
относились к тяготам и лишениям военных походов.
Прошло лето, заканчивалась осень, а все оставалось по-прежнему. Инженеры,
таясь, рыли подкопы под крепостные стены, бой же вели в основном
артиллеристы, да изредка происходили стычки пехоты. Потемкин никак не
соглашался на штурм.
Осень в тот год оказалась для этих мест неожиданно холодной и ветреной.
Солдаты и офицеры коченели в своих наспех сооруженных землянках. Песчаные
бури, болезни - воду пили прямо из лимана - являлись причиною потерь
больших, чем от вражеских пуль и ядер.
Осада крепости, к которой были прикованы взгляды всего Русского общества,
скандально затягивалась. Авторитет Потемкина как полководца начал
подвергаться всяческим сомнениям. Румянцев, например, довольно ехидно писал,
что "куртки, посланные по плану Потемкина для облегчения солдат летом уже не
греют", и называл сидение под Очаковом "осадою Трои".
Армия, которая несла неоправданные потери, начала роптать. Свои неудачи
солдаты и офицеры связывали с засильем в войсках иностранцев. Однажды, зайдя в
землянку, Костенецкий [25] услышал от находившихся там офицеров историю,
которая заставила его по-иному взглянуть на многие происходящие в армии
события. Кавалерийский поручик, видимо, чей-то адъютант, улыбаясь, рассказывал
обступившим его обитателям землянки.
"...Потемкин стоял на берегу и наблюдал за турецким флотом.
Неожиданно к нему подошел находившийся тут же солдат. Он
молвил:
- Имею вашей светлости тайну открыть.
- Какую? - удивленно спросил князь.
- Пожалуйста, - оглядевшись, не подслушивают ли их, солдат
продолжил, - пожалуйста, ваша светлость, не велите более нами
командовать французам, ибо они по-русски ни слова не разумеют, а,
залепетав по-своему, дают нам только тумаки. А ведь, ваше
сиятельство, тумаки не говорят, что делать нужно".
Посмеявшись над хмельным солдатом, офицеры сели играть в карты. А
Костенецкий прилег на брошенную в углу солому и задумался: "А ведь прав
солдат. Куда ни глянь, везде в нашем войске иностранцы. И все командовать,
понукать хотят. Есть среди них, правда, и такие, которые крови своей за Русскую
землю не жалеют. Вон греки на лодках отчаянно сражаются - турки их боятся. Но
большинство иностранных "волонтеров" у шатра светлейшего "воюют". Ждут,
когда обедать покличут или вдруг привезут награды из Петербурга. Да только ли
тут, под Очаковом, их много и только ли тут они себя так зовут? Невольно молодо"
штык-юнкер начал вспоминать фамилии кадет, вместе с окончивших корпус:
"Фрейгольд, Дитмар, Штернштраль, Зегне Вернизобер". Человеку с русской
фамилией трудно и сиротливо было среди этих "варягов"...
О многом тогда передумал молодой штык-юнкер, многое он понял для себя - кто
герой в этой войне, а кто здесь свой интерес блюдет. И именно тогда, в трудные
дни "очаковского сидения", родилось в душе его чувство недоверия, презрения к
чужестранцам, для которых ношение мундира русской армии являлось только
способом обогащения. Чувство, которое Костенецкий пронес через всю свою
жизнь.
К зиме под Очаковом для русских войск сложилось настолько серьезное
положение, что оттягивать штурм уже было невозможно: или штурм, или
бесславное возвращение домой. Это понял даже упорствовавший Потемкин.
Собрав военный совет, выслушав мнения присутствовавших на нем
военачальников, он принял следующее решение. Штурм начать 6 декабря, а в
оставшееся время усилить огонь артиллерии - насколько еще можно разрушить
крепостные стены.
Русские батареи усилили свой огонь. Вскоре сквозь проломы в стенах можно было
разглядеть ощетинившихся штыками, изготовившихся к бою янычар.
В семь часов утра 6 декабря начался штурм. Через час с четвертью, как писали
современники, город "гордый и торговый и сильно вооруженный пал перед
геройским мужеством русских".
Восторженно встречала Россия весть о взятии Очакова. Города осветили
праздничные иллюминации. В салонах и гостиных декламировали стихи,
сочиненные по этому случаю самой императрицей:
О пали, пали с звуком, с треском,
Пешец и всадник, конь и флот,
И сам со громким верных плеском,
Очаков, силы их оплот!
Победители захватили огромные трофеи. Военной добычи было взято: мортир и
пушек - 310, знамен, не считая переломанных в бою, - 180. В плен попал сам
комендант крепости - трехбунчужный паша Гуссейн, три двухбунчужных паши и
448 офицеров всех родов войск.
Все участники штурма были награждены - офицерам розданы золотые кресты на
георгиевской ленте с надписями: "За службу и храбрость", а простым солдатам -
серебряные медали.
Штык-юнкер Костенецкий, отличившийся в боях за Очаков, был пожалован чином.
"Осада и взятие Очакова были первым опытом на военном поприще Костенецкого.
Наградою ему был чин подпоручика" - так коротко описывает историк участие
молодого артиллериста во взятии крепости. [27]
Со взятием Очакова война с турками не окончилась. Она лишь замерла на время
недолгих крымских морозов, с первым весенним теплом возобновилась вновь.
Командующие русскими армиями обратили свои взоры на запад, к крепостям
Гаджибе (ныне Одесса) и Вендеры. Стоявшие здесь турецкие гарнизону угрожали
флангу российских войск. И поэтому Потемкин приказал генерал-лейтенанту
Гудовичу выступить со своим отрядом к Гаджибею и при содействии
черноморских казаков овладеть и с этого похода началась для Костенецкого
весенняя кампания.
Путь к Гаджибею занял десять дней. Солдаты шли по самой кромке берега. Было
жарко, пыль, поднятая тысячами ног, скрипела на зубах. Хотелось хоть на секунду
сбросить обмундирование, окунуться в манящую морскую прохладу. Но такое
счастье выпадало лишь во время обеда, когда отряд становился на отдых.
Искупавшись, солдаты в самодельных шалашах прятались от не истового южного
солнца в спасительной тени, все быстро засыпали. И лишь шаги часовых нарушали
лагерную тишину.
После полудня, когда жара спадала, отряд трогался с места и шел почти всю ночь.
Лишь перед рассветом делал короткий привал.
Костенецкий совершал вместе со своими артиллеристами мари в голове колонны.
Готовый в любую минуту развернуть их к бою, он постоянно озирал окрестности,
особенно вглядываясь в сторону моря. Даже без подзорной трубы в морской дали
хорошо были видны турецкие корабли. Они, подняв паруса, шли параллельно
берегу, выбирая удобное место для того, чтобы приблизиться и обстрелять
колонну. В один момент они так и сделали, но, ощутив на себе огонь русских
артиллеристов, снова отошли в море...
Так вот, испытывая угрозу с моря и суши, отряд Гудовича добрался до Гаджибея.
Без отдыха, прямо с марша русские солдаты пошли на штурм крепости. В разгар
боя турецкие корабли вновь показались у берега. Надеясь внести перелом в ход
боя, они начали обстрел русского отряда с тыла. Костенецкому и его пушкарям
вновь пришлось вступить в дуэль с ними. Подымая фонтаны брызг, ядра стали
ложиться все ближе и ближе к турецким [28] судам. Вот одно с треском проломило
борт флагмана. Турецкие матросы, бросив пушки, сгрудились у пробоины, стали
затыкать ее. Но следующее ядро, разорвавшееся среди них, вызвало на корабле
панику. Турецкие моряки стали готовить к спуску шлюпки. От еще одного метко
пущенного раскаленного ядра корабль загорелся, и вскоре уже все моряки, прыгнув
в воду, что есть силы плыли к берегу...
Бой для русских артиллеристов был удачным.
Вскоре еще два неприятельских судна опустили флаги и причалили к берегу -
сдались. Но остальные корабли продолжали бой. Видя, что крепость уже находится
в руках русских, они начали ее обстрел. Все турецкие орудия (было их на кораблях
флотилии 65) старались поджечь имеющиеся в городе склады, особенно попасть в
пороховой. Вновь закипел ожесточенный артиллерийский бой, и корабли
вынуждены были уйти прочь.
Сражение вокруг Гаджибея продолжалось еще несколько дней. Костенецкому
пришлось сражаться с османцами не только на суше. Посадив своих артиллеристов
в лодки, он смело вступил в борьбу с турецкими судами. И они снова отходили,
уклонялись от метких выстрелов русских пушкарей.
Потом снова был поход. Отряд Гудовича завершил свой рейд под Бендерами,
гарнизон которых после небольшого боя сдался на милость победителей. "В 1789
году Костенецкий был при защите берегов и Очаковской крепости, при взятии
крепости Гаджи-бей (Одесса), при поражении неприятельского флота, командуя
отрядом Черноморских казаков на лодках, и при взятии Бендер", - так описывали
историки этот период его жизни.
Недолгим было участие Костенецкого в войне. Но за этот, не такой уж большой
срок, в жизни Костенецкого изменилось очень многое. Из неопытного, еще не
нюхавшего пороху штык-юнкера, он превратился в закаленного огнем и сражением
боевого офицера.
Нелегкая, полная опасностей казацкая вольница оказала большое влияние на
формирование характера, привычек Костенецкого. Всю свою дальнейшую жизнь,
все поступки он подчинял интересам ратной службы. А потому равнодушен был к
неге, сибаритству. [29]
Всячески закалял тело, воспитывал в себе выносливость и смелость. Именно в это
время сложился тот самый образ жизни Костенецкого (такой необычный для
погрязшего в роскоши дворянства), который и породил множество анекдотов и
легенд. Вот! как, по воспоминаниям очевидцев, проводил Костенецкий, уже будучи
в генеральском чине, свой день. "Возле крыльца дома была всегда наметена
большая куча снегу, и он, как только поутру встанет с постели, то есть с жесткого
кожаного дивана с такой же головной подушкой, без простыни и одеяла, тотчас
отправляется голым в эту кучу снега и в ней барахтается, и когда потом войдет в
комнату, то пар идет с него, как после бани. Чай пил он тоже не по обыкновению:
он обходился без чайника, клал чай прямо в стакан, заливал его горячей из
самовара водой, и, когда чай настаивался, тогда он пил его без сахара и потом
жевал чайные листья".
В еде он тоже был непривередлив. "Пища его была самая простая: борщ, каша и
изредка жаркое. Водки и вина не пил вовсе, но для гостей имел превосходные
наливки, которые по несколько лет хранились в погребе, в бочонках и бутылках".
Столь же неприхотливым, как на биваке, являлся быт Костенецкого и в мирное
время. "Одевался в длиннополый военный сюртук и носил какую-то
необыкновенно высокую форменную фуражку. Комнат зимою никогда не топил, и
ему в них не было холодно, но каково же было иногда посещавшим его гостям".
Свободное время он, готовясь к новым сражениям, посвящал чтению специальных
книг, изучению артиллерийского дела. "Он был очень образован; как артиллерист,
любил математику, любил русскую историю в исторические древности, был
патриотом в высшей степени и человеком в полном смысле военным. Ему вечно
хотелось сражаться".
Да, именно во время осады Очакова завершилось формирование Костенецкого как
человека и военачальника. Боевой опыт, приобретенный молодым офицером в
Черноморском войске, встречи со многими выдающимися военными деятелями:
Суворовым,
Кутузовым, Румянцевым, Дороховым - помогли ему выработать правильное
отношение к службе (она самое главное), определить стиль жизни - по-солдатски
строгий. Но, справедливости ради, необходимо отметить, что и в молодые и в
более поздние годы Василий Григорьевич не был солдафоном, эдаким аскетом в
мундире, сторонящимся радостей жизни. "Характера был доброго, имел нежное
сердце, но вспыльчив в высокой степени... и вообще был человеком с сильными
страстями, любил женщин, а еще более был любим ими, но никогда не был женат...
Он хорошо знал французский язык и из патриотизма, часто в шутку, утверждал, что
этот язык происходит от русского языка. "Вот, например, - говорил он, -
кабинет происходит от русского слова "как бы нет", домести - слуга, от слов
"дом мести", кому же, как не слуге, дом "мести" и прочее", - анекдот, известный
целой России", - так описывал жизнь Василия Григорьевича его современник.
Да, Костенецкий прослыл чудаком. Но ведь и о Суворове, его учителе, говорили на
Руси подобное, распространяя небылицы и анекдоты.
Неприхотливость в быту, независимость в суждениях, постоянная готовность
выступить против любого насилия, благородное отношение к женщинам - эти
черты характера Василия Григорьевича, соединенные с любовью к верховой езде,
позволили Друзьям сравнить Костенецкого с другим выдающимся чудаком - Дон
Кихотом. И название подходящее дали - "странствующий Рыцарь".
Чи то горные орлы крыла распустылы,
Темненькою ничью сонечко закрылы...
Чи то из-за моря хмара наступав?
Не горные орлы крыла распустылы,
Темненькою ничью сонечко закрылы,
То пид ясне небо заграва забигае,
А дымом клубками по полю качае.
То храбре козацьство татарив розбыло
И город басурманский Очаков спалило.
Задумчиво и протяжно пели казаки. Будто в такт нехитрой мелодии под порывами
ветра глухо потрескивали паруса, протяжно [80] скрипели уключины весел.
Убаюканный песней поручик Костенецкий лежал на корме лодки и думал о судьбе.
Вернее, о ее превратностях и неожиданных поворотах. Еще несколько недель все
было ясно и понятно в его жизни. Заканчивалась война, заканчивалась победою.
Казалось, что пройдет совсем немного времени, и запорожцы начнут обживать
новые земли, обещанные им князем Потемкиным-Таврическим. Светлейший, ценя
ратные труды "верных казаков", обещал отдать им для поселения степи,
раскинувшиеся между Бугом, Днепром и Черным морем. Уже многие чубатые
головы задумывались над тем, где лучше и удобнее возводить собственный
хуторок. Задумывался и Костенецкий. Но не о собственном хозяйстве, а о том, как
побыстрее перейти в армейскую артиллерию. Побыстрее заняться своим кровным,
пушкарским делом.
Но вот умер Грицко Нечоса, не стало фельдмаршала Потемкина. Теперь
выяснилось, что черноморцев ожидает "обращение в поселянское звание".
Долго находился атаман войска Головатый в Петербурге, обивал пороги вельмож и
сановников. Просил оставить черноморцев казаками. И добился обещанного
Потемкиным. Хотя, правда, не полностью - земли между Бугом, Днепром и
Черным морем понадобились для других целей. Поэтому высочайшая грамота от 30
июня 1792 года, пожалованная "войску верных казаков Черноморских", даровала
им "остров Фанагорию с землями между Кубанью, Азовским и Черным морями".
Казакам поручалось верно и храбро охранять границы от "закубанских хищников".
Царица, оценивая заслуги черноморцев, предоставляла им право иметь
собственный кошевой суд, казакам - право торговать, иметь рыбные промыслы,
свободную винную продажу. Кроме того, пожаловала она войску знамена, литавры,
печать и герб...
Вскоре черноморские казаки двинулись к месту своего нового жительства. 1 июля
1792 года черноморская казачья гребная флотилия под начальством полковника
Белого снялась с якоря. На пятидесяти одной лодке находилось три тысячи
человек. Остальные казаки добирались посуху. Все они, и те, кто, подобно
Костенецкому, плыл по морю, и те, кто медленным обозом двигался [32] южными
степями, с тревогой и надеждой шли навстречу своему будущему.
21 августа казаки прибыли в Тамань. Чуть позже подтянулись сухопутная часть
войска, подошли обозы. Спустя месяц черноморцы торжественно основали свой
главный город, назвав его Екатеринодар (ныне Краснодар).
Нелегко пришлось переселенцам на новом месте. Не хватало жилья, трудно было с
едой, с фуражом. Надвигающаяся зима грозила быть суровой, и это могло привести
к тому, что положение переселенцев станет совсем невыносимым. Так оно, кстати,
и получилось. Не смог оказать помощи казакам побывавший тут вскоре генераланшеф
Суворов. Он, осмотрев место расположения Каневского куреня, ужаснулся.
В помещении было тесно, больные лежали вместе со здоровыми, многие не имели
теплой одежды. Полководец отдал приказ откомандировать на Тамань лекарей с
запасом лекарств и солдат-плотников для исправления побитых бурею лодок.
Суворов отправил в Петербург доклад императрице, предлагая выделить деньги для
строительства крепостей, служащих для безопасности войску Черноморскому в
военное время.
Но шло время, а из Петербурга не было ни денег, ни ответа на рапорт Суворова.
Только 1 мая последовал указ о начале строительства крепостей, но денег опять не
прислали. А крепости были уже нужны.
Между черноморскими казаками и проживающими на Северном Кавказе
народностями начали портиться установившиеся поначалу дружественные
отношения. Виною этому были происки турок. В Стамбуле с неудовольствием
наблюдали за тем, как между казаками и черкесами завязывались кумовство и
куначество, крепла торговля, как они без всякого пристрастия, добросовестно
решали различные недоразумения. Слуги султана подкупом и обманом
спровоцировали вооруженные выступления горцев. И начались стычки, унесшие
множество жизней как казацких, так и черкесских...
В тяжелых условиях пришлось обживать кубанские земли черноморцам. Но они,
отбивая атаки горцев, отправляя свои полки в [34] походы (пришлось им в это
время воевать и в Польше - брать Варшаву, ходить с Зубовым в Персию, строили
новые станицы, успешно защищали юг России от набегов "закубанских хищников".
Бои с племенами были жестокими и кровопролитными. Особенно казаки страдали
от набегов легкой и подвижной черкесской конницы. Ее успешные действия
потребовали от черноморцев изменить не только тактику действий, но и структуру
своих частей. Было решено создать в войске казачью конную артиллерию, что
позволяло более успешно действовать против "хищного неприятеля", внезапно
делающего нападение. Ею предполагалось заменить в походах крепостную
артиллерию, которая "от мелочных и частых командировок по гористым местам
терпит повреждение".
В 1795 году Костенецкий, получивший годом ранее звание поручика, был назначен
командиром пятой роты в формируемый в Одессе Черноморский артиллерийский
батальон. Он, засучив рукава, взялся за это новое для себя дело и достиг в нем
немалых успехов. Пушкари, стоящие под его командой, палили по неприятелю
столь удачно, что гром их выстрелов достиг северной столицы... Не прошло и
полугода, как поручик Костенецкий получил новое назначение. Его "почти
непрерывная боевая служба" на Кавказе закончилась, он был переведен в
Петербург, во вторую конно-артиллерийскую роту. В жизни нашего героя начался
новый и очень важный период.
Конная артиллерия русской армии уходит своей родословной к петровским
временам. В конце XVIII века она переживала второе рождение. Вызвано оно было
реформами, проводимыми в ней графом Зубовым. Он придал артиллеристам
постоянный конский состав (раньше они получали лошадей только на время
боевых действий), облегчил пушки, уменьшил их калибр. Конные артиллеристы,
отличившись на нескольких учениях, завоевали популярность в армии. Этому еще
способствовала и красивая специальных сшитая форма. Как и каждое новое дело,
конная артиллерия находилась в центре внимания не только военных людей, но и
всего столичного общества. Вот как вспоминал о тех днях А. Ермолов: "В
Петербурге (начало 1796 года), в артиллерийском мире я нашел диковинку,
занимавшую всех артиллеристов: конно-артиллерийские роты, о которых
несколько лет уже ходили толки, были сформированы; но ни одни артиллеристы
интересовались конною артиллерией, - она возбуждала внимание всей столицы...
Конная артиллерия стала модным войском. Петербургский бомонд приезжал
смотреть на конно-артиллерийский строй... В конную артиллерию были назначены
офицеры, которые приобрели военную репутацию, георгиевские кавалеры, люди с
протекцией и красавцы". Можно смело утверждать, что, исключая протекции,
Костенецкий обладал всеми перечисленными здесь качествами. Кстати, тогда же в
конную артиллерию вместе с Василием Григорьевичем прибыл служить также
граф Кутайсов, один из братьев Тучковых, которые прославили свои имена
выдающимися ратными подвигами.
И вновь Костенецкий был в Петербурге. Исколесив полстраны, побывав во многих
боях и походах, вернулся он к местам своего юношества. Город стал еще красивее и
наряднее, и сердце бывшего кадета вновь взволнованно билось при виде знакомых
проспектов, при виде величаво-торжественной Невы. Василий Григорьевич снял
квартиру в бывшем самбурском доме, в котором, кстати, находилась казарма роты.
Надо ли говорить, что вскоре его скудно обставленные комнаты стали местом
сбора молодых офицеров конной артиллерии, приходили сюда же кто учился с
хозяином в кадетском корпусе, воевал на юге. Звенела гитара, звучали военные
песни, родившиеся на привалах задорные стихи, и рекою лились воспоминания,
рассказы об увиденном, пережитом.
Неожиданно здесь Василий Григорьевич встретил своего бывшего соученика по
кадетскому корпусу Аракчеева. Как всегда в Подобных случаях, широко раскинул
руки для объятий, но... остановился [35] на полпути. Аракчеев не кинулся ему
навстречу, не принялся вспоминать веселую жизнь в альма-матер, а ответил
коротким наклоном головы.
Пока Костенецкий воевал на юге, бывший зубрила и тихоня сделал в Петербурге
блестящую карьеру. Выпущенный поручиком, Аракчеев был оставлен при корпусе
репетитором-учителем арифметики, а затем и артиллерии. Исполнительный и
педантичный, он нравился начальству и вскоре получил новое звание.
Но особенно стремительно вознесла его судьба, когда он попал в окружение
царевича, ставшего впоследствии императором Павлом I.
Павел под предлогом очистки окрестностей Гатчины от бродяг сформировал
вооруженный отряд. Вскоре гатчинский отряд насчитывал в своем составе егерей,
кавалерию, артиллерию. Войско это было одето в форму армии прусского короля
Фридриха, перед которым наследник благоговел. Офицерами и унтер-офицерами в
гатчинском войске были иностранцы, главным образом пруссаки, воспитывавшие
солдат палкой.
Основным занятием в Гатчине были вахт-парады (разводы караулов) и маневры.
Это было любимое зрелище Павла. Достаточно сказать, что он стал императором 6
ноября вечером, а уже в 11 часов утра следующего дня провел очередной вахтпарад.
Гатчинцы оставили невеселый след в истории нашей армии. Показателен в этом
отношении следующий факт: из ста двадцати трех человек отряда Павла на полях
сражений погибло только два. Для офицеров-гатчинцев были характерны
безграмотность, жестокость, слепое повиновение.
Вот в этой среде Аракчеев и выделялся - послушанием, жестокостью и
неутомимостью. С нижними чинами, как писали современники, он "поступал
совершенно по-собачьи, как разъяренный бульдог" - бил, рвал им усы, заставлял
часами неподвижно стоять под полной выкладкой. Учения он проводил по десятьдвенадцать
часов, невзирая на мороз, дождь, ветер. Павел, коте рому нравилось
такое поведение Аракчеева, приблизил его к себе [36] и стал осыпать чинами и
званиями. Произвел в полковники, назначил инспектором пехоты, начальником
артиллерии и гатчинским губернатором, пожаловал его в бароны. На гербе
Аракчеева были выбиты слова "Без лести предан", по поводу которых
современники острили "Бес лести предан", имея в виду умение Аракчеева
угождать сильным мира сего...
Тихий, робевший и красневший от самой невинной шутки, кадет Аракчеев
превратился в непримиримо-сурового начальника, на лице которого улыбка
появлялась лишь изредка, да и то в присутствии императора. Высокий, сутулый, с
жилистой шеей, впалыми глазами и мясистыми щеками, он, несмотря на свое
желание выглядеть командиром-молодцом, производил отталкивающее
впечатление. Тупой взгляд его серо-зеленоватых глаз гипнотизировал людей,
подавлял их волю и внушал ужас.
С особенной нелюбовью он относился к людям независимым, имевшим свое
мнение и умевшим его защищать. Надо ли говорить, что боевой офицер-красавец
Костенецкий - шумный, веселый, удачливый, пользующийся успехом у
женщин, - оказался среди самых нелюбимых Аракчеевым людей. В этом чувстве
сконцентрировалось все: и пренебрежение человека, достигшего высоких постов, к
менее удачливому сослуживцу, и давняя зависть к первому силачу корпуса, и
ревнивое отношение к боевым успехам Костенецкого.
На новой должности на Костенецкого обрушилось несметное количество дел по
устройству роты, по обучению артиллеристов. Много сил и времени занимали
служебные поездки. Обнаружив в молодом офицере талант - умение быстро
формировать и сколачивать артиллерийские подразделения, - начальство широко
использовало его. Биографы Костенецкого отмечают, что в эти годы ему пришлось
служить на разных должностях.
"В 1797 году Костенецкий был переведен "к формированию" 5-й
роты 1-го осадного батальона и в 1799 году - капитаном в лейбгвардии
Артиллерийский батальон командиром 5-й пешей роты. В
том же году Костенецкий был произведен в полковники и назначен
командиром 3-й пешей роты; в 1800 году - командиром лейбгвардии
конно-артиллерийской роты, которую сформировал в 6
орудий, в 1801 году - роты его высочества..."
Рота эта принадлежала к гвардейскому артиллерийскому батальону. Но в течение
нескольких лет она, будучи прикомандирована к гвардейскому конному полку,
жила своей, независимой от батальона жизнью.
Приняв в командование конную роту, Василий Григорьевич не только
почувствовал себя пленником огромного числа хлопот, но и неожиданно оказался
в числе лиц, приближенных к особам царской фамилии. Дело в том, что брат
воцарившегося в 1801 году Александра I цесаревич Константин, с малых лет
проявлявший, как писали современники, "приметный воинский жар", питал
слабость к артиллерии, и особенно к конной. Пройдя курс военных наук под
началом великого Суворова (участие в Швейцарском походе), он еще больше
утвердился в своем чувстве. Поэтому, став шефом лейб-гвардии Конного полка,
Константин сразу же решил завести в нем собственную артиллерию. Лучше всего
для этого, конечно же, подходила конно-артиллерийская рота, к которой за время
ее длительной командировки он уже привык.
Вечером в квартиру Костенецкого пожаловал неожиданный гость - цесаревич
Константин. Окинув взглядом спартанское жилище полковника, он сразу объяснил
цель своего визита:
- Господин полковник, речь поведу о конной роте. Что надо сделать, чтобы она
стала образцовой, лучшей в русской армии?
Обрадованный такому вопросу, полковник широко улыбнулся:
- Ваше высочество, я уже думал об этом. Нынче положение ее, скажу прямо,
зависти ни у кого не вызывает: между двух берегов, подобно щепке в реке, рота
плавает...
Костенецкий доложил гостю суть своих соображений. Рота, вот уже несколько лет
прикомандированная к полку, все больше теряла связь с "родным батальоном".
Вместе с кавалеристами пушкари участвовали в учениях и смотрах. И все больше
жизнь артиллерийской роты становилась похожей на жизнь полка. [38]
- Весь обряд службы ежедневной отправляется по полковому учреждению, -
Костенецкий рассказывал Константину о том, как идет сближение роты с
кавалеристами. - Приказ мы получаем и рапорты шлем в лейб-гвардии конный
полк. Еженедельные рапорты также туда направляем. В полковых лазаретах
врачуем больных, полковые ветеринары ротных лошадей лечат. С батальоном же
мы теперь имеем лишь хозяйственные отношения...
- И что же, господин полковник, это мешает вам отправлять службу?
- Мешает, ваше высочество. И не только мне, но и командиру батальона генералмайору
Касперскому. Он недавно написал рапорт его императорскому величеству
о том, что "не имеет уже никакого посредства управлять оною ротой".
Прикрыв окно, из которого тянуло холодным ветром, Константин присел на
жесткий диван. Жестом пригласил Костенецкого присесть рядом.
- Получается, что нынешняя ситуация всем не на пользу...
- Именно так, ваше высочество, - присевший Костенецкий снова вскочил. -
Роту нужно увеличить, превратить в отдельную, независимую часть и обучить ее,
учитывая особенность действий конной артиллерии.
- Ну что ж, господин полковник, надеюсь, у вас это получится.
Костенецкий, не любивший бросаться обещаниями, взялся сделать роту
образцовой. Свой опыт и ратное умение, забыв о времени и трудностях, передавал
подчиненным.
Он по приказу цесаревича, как тогда говорили, "сформировал в роте еще четыре
орудия", - всего их стало десять. Сам обладая огромным ростом и физической
силой, Костенецкий стремился набрать канониров себе подобных. Вскоре в роте не
было артиллеристов ниже двух аршин и шести вершков, причем люди, имевшие
такой рост, считались маленькими и относились к нестроевым чинам. Остальные
"нижние чины", около тридцати человек, "тянули" на два аршина и девять
вершков. Но и они [39] не являлись самыми высокими. В роте были люди и выше
ростом, сильнее физически. Но даже в этом сонме богатырей своим физическим
могуществом выделялся фейерверкер Федот Маслов. Играючись, он разгибал
подковы, улыбаясь, подбрасывал шестипудовую пушку, шутя борол нескольких
человек. Пожалуй, только Костенецкому уступал он в силе, но никогда не
отказывал себе в удовольствии посоревноваться с полковником. Любопытно было
конноартиллеристам наблюдать, как эти два гиганта, похожие на античных героев,
в перерыве полевых занятий "мерились силой" - поднимали лошадей,
удерживали за колеса стремительно движущиеся повозки, гнули пальцами медные
пятаки...
Но такие "игрища" происходили не часто. Почти все время Костенецкий и его
подчиненные проводили в напряженной учебе. Они часто устраивали
артиллерийские учения "с пальбой и без пальбы", в ходе которых учились
разрушать полевые укрепления, поджигать сооружения, поражать пехоту "на
картечь", вести огонь без одного или двух номеров прислуги. Надо сказать, что
тогда, как и сейчас, канонирская наука была непростой, а действия артиллеристов
довольно сложными. Так, к примеру, действие "бань пушку" производилось в 10
приемов, заряжение "картуз в дуло", "прибей картуз", "наводи и ставь трубку" - в
17 приемов, а производство выстрела "пали" - в 6 приемов. Несмотря на это,
конные артиллеристы действовали столь сноровисто, что от команды "стой" до
первого выстрела им требовалось около десяти секунд.
Уже тогда Костенецкий понял, насколько велика роль взаимозаменяемости
артиллерийских номеров в бою. Выход из строя одного или двух членов обслуги
вел к прекращению огня орудием. Поэтому командир роты всячески старался
научить артиллеристов действовать друг за друга. Часто на учениях раздавался его
голос:
- "Третий номер" убит! - Солдат падал, а "номер седьмой" хватал "пальник"
"убитого" и поджигал трубку...
И надо было видеть радость командира роты и его подчиненных, если выстрел
раздавался без задержки.
Чтобы понять, как шли занятия с артиллеристами, надо представить [40] боевые
возможности тогдашних пушек. Стреляли они круглыми ядрами и картечью.
Дистанцию поражения имели дальнюю (350 - 200 саженей) и ближнюю (200 -
150 саженей). Костенецкий признавал только последнюю, ближнюю, причем
иногда уменьшал ее до 100 саженей. Именно на такой дистанции учил он поражать
противника.
Считалось, что из орудий, бывших в роте, можно сделать не более двух выстрелов в
минуту. Костенецкий же требовал вести огонь "скорострельно", но "зарядов даром
не терять, не торопиться и каждый выстрел наводить". На сверхближних
дистанциях он учил "для скорости наводить, направляя по самому орудию".
Ежедневно полковник Костенецкий находился на учениях или стрельбах. Служба
на совесть и единодушное старание солдат за короткое время принесла
изумительные результаты. На всех маневрах рота действовала на удивление лихо и
умело. Не случайно после одного из учений, закончившегося высочайшим
смотром, личный состав был поощрен. Костенецкий был особо отмечен
царствующими особами. Его пожаловали рескриптом, в котором говорилось:
"Господин полковник и кавалер Костенецкий! Отдавая Вам заслуженную
справедливость в исправном во всех частях состоянии вверенной Вам гвардейской
конной артиллерийской роты и в доведении оной неусыпными трудами до
настоящего познания службы, я поставляю приятным долгом изъявить Вам, что
таковым усердием и рвением к службе Его императорского величества
заслуживаете должное уважение начальства и особенно мою истинную
благодарность и признательность". Василий Григорьевич был награжден орденом
Анны 3-й степени и алмазным перстнем.
Особенно обрадовались свалившимся на роту высочайшим милостям молодые
офицеры - подпоручики Сеславин, Захаров и Ралль, которые переживали трудные
времена. Они уже должны были получать очередные воинские звания, но вместо
нового чина офицеров ждало разочарование. Незадолго до этого Аракчеев,
пользуясь своей могучей властью, неожиданно ввел экзамен для офицеров,
"баллотирующихся к повышению" в чине. Узнав об этом, подпоручики засели за
учебники. Проштудировав [41] их, они смело предстали пред грозными очами
временщика. Отвечали бодро, бойко и, как с удовольствием отмечал
присутствующий на экзамене Костенецкий, верно. Члены комиссии согласно
кивали головой, на бравых подпоручиков смотрели ласково - ничто, казалось, не
предвещало неудачного исхода экзамена. Но после совещания в задней комнате
члены комиссии вернулись в зал, где шел экзамен, уже другими. Молча, избегая
взгляда Костенецкого, расселись. В напряженной тишине громом прозвучали слова
о том, что Сеславин, Захаров, Ралль "забаллотированы к повышению".
Костенецкий попытался было возразить, но, взглянув на победно возвышающегося
над столом Аракчеева, только досадно махнул рукой.
Теперь, когда молодые артиллеристы в очень сложных условиях еще раз на
практике показали свое умение, вопрос о их "плохой подготовке" отпал сам по
себе. Они были произведены в поручики, с чем их ротный командир тепло
поздравил.
По представлению Костенецкого высшее начальство пожаловало также:
наводчикам - по пять рублей, а остальным артиллеристам - по рублю.
21 июля 1805 года после маневров снова состоялся смотр. Проходил он как
обычно, начальство отмечало лучших, указывало, что надо сделать тем, кто
действовал неудачно. И сейчас гвардейских артиллеристов, показавших блестящую
выучку, заслуженно наградили. Но на этом смотр не окончился. Войскам
приказано было приготовиться "на походную ногу".
Россия вступила в третью антифранцузскую коалицию, частью своих войск она
уже вела бои с Наполеоном, а еще одна часть войск, в которую входила и гвардия,
направлялась в Австрию. В тот солнечный день Царицын луг был ареной
внушительного зрелища. Гвардейские полки, развернув знамена и четко печатая
шаг, проходили перед императором. Не останавливаясь, они двинулись к западным
границам России.
Гвардия шла к Аустерлицу двумя колоннами. В состав первой входила и конная
рота Костенецкого. В поход русские войска шли с уверенностью в победе. Их не
смущали громкие победы Наполеона.
- Бил батюшка, Александр Васильевич, француза! - говорили солдаты,
вспоминая недавний поход Суворова через Альпы. - Даст бог, и мы его осилим.
Этому мажорному настроению способствовал и первый успех русского авангарда у
Вистау. В коротком жестоком бою он заставил Наполеона отвести свои передовые
части.
На привалах офицеры собирались вместе и обменивались новостями:
- Говорят, Бонапарт предложил мир, прислал генерала Савори и просит свидания
с нашим императором...
- А я вот слышал: посыльный офицер давеча говорил, что князь Долгоруков,
возивший Наполеону ответ, нашел французскую армию унылой.
- Да мы этих вояк, - горячились те, кто помоложе, - лошадьми затопчем...
Костенецкий только улыбался, слушая эти разговоры. Он готовился к жаркому бою
и такого же душевного настроя требовал от всех офицеров и солдат своей роты.
Честно говоря, его немало волновало, как поведут себя офицеры конной
артиллерийской роты в сражении. За исключением подпоручика Ралля, никто из
них не имел боевого опыта. Большинство офицеров были произведены лишь в 1804
или в 18S5 году, за год или даже перед самим походом.
Войска шли форсированным маршем. Дорога становилась все хуже - началась
осень, затяжные дожди. Но темп движения не спадал, а наоборот - увеличивался.
13 ноября гвардия, несмотря на столь изнурительный поход, как писали историки,
в блистательном виде предстала перед командованием союзных войск.
В Ольмюце, где произошла встреча войск, насчитывалось более 80 тысяч человек.
Наполеон же имел здесь всего 50 тысяч. С этими силами он не хотел вступать в
сражение. Бонапарт попытался вступить в переговоры с Александром I, но получил
отказ: русский царь спешил дать сражение. План этого сражения [43] был
составлен генералом Вейротером. Суть его заключалась в том, чтобы сковать
французские войска с фронта, а главными силами обойти их справа, отрезать пути
отступления. План строился на том, что у Наполеона меньше солдат и он будет
только обороняться на своих позициях.
1 декабря русские войска заняли позицию западнее Аустерлица. Гвардии было
предписано находиться в центре боевого порядка.
Наполеон, сумевший ко дню сражения увеличить свое войско до 73 тысяч,
осведомленный о плане Вейротера, задумал воспользоваться движением
союзников. Во время их обходного маневра он решил нанести главный удар по
центру союзников. Французский полководец понимал, что действовать нужно не
оборонительно, а наступательно, брать инициативу в свои руки.
В 8 часов утра конная рота, замыкавшая шествие всей гвардии, согласно
диспозиции выступила из бивака. Утро было хмурое, холодный густой туман лежал
на окрестных полях и виноградниках. Пройдя около версты, по мосту
переправились через небольшой, но глубокий ручей. Дальше идти стало намного
труднее. От выпавшего накануне дождя глинистые дороги превратились в почти
непроходимые. Лошади со страшным напряжением тащили пушки. Подбадривая
животных криком, артиллеристы взялись толкать орудия. Вскоре легкий ветер
начал доносить отдаленные выстрелы. Вой уже начался...
К 9 часам гвардия поднялась на возвышенность. Туман постепенно начал исчезать,
и далеко впереди стало видно движение войск. Предполагалось, что это наша
кавалерия, поддерживавшая обходящие колонны князя Багратиона.
Неожиданно стрельба приблизилась. Гвардия спешно построилась в боевой
порядок - в две линии. Костенецкий разделил роту: два взвода - поручиков
Захарова и Ралля под командой штабс-капитана Козена он поставил в колоннах за
конною гвардией, а еще три - поручиков Сеславина, Столыпина и подпоручика
Остен-Сакена построил за лейб-гусарами. [44]
Едва закончились эти перестроения, как русские полки стали достигать вражеские
ядра. Одно из них с глухим воем ворвалось в ряды преображенцев, стоявших в
густом паре, и нашло там много жертв. Стоны раненых, трупы убитых, кровь, густо
оросившая землю, могли на кого угодно произвести впечатление, но
преображенцы лишь молча сомкнули ряды и продолжали ждать команды.
Сражение набирало силу, и постепенно выяснилось, что намеченная диспозиция
выполнилась не так, как ее задумывали, - гвардия неожиданно для себя оказалась
в первой линии. Она приготовилась к атаке на деревню Блазовиц. Эскадроны
конногвардейцев и лейб-гусар развернулись, на их флангах стали по два орудия из
роты Костенецкого. Завязался бой, с первых же минут жестокий и тяжелый.
Подавляя своим преимуществом, французы заняли деревню...
Войска снова стали сближаться. Поднявшись на пригорок, Костенецкий увидел
завораживающее зрелище.
Французы и русские шли навстречу друг другу под барабанный бой с развернутыми
знаменами. Находившиеся впереди преображенцы и семеновцы ударили в штыки,
неприятельские застрельщики отступили. Завязалась упорная схватка...
Костенецкий, находившийся со своими шестью пушками за лейб-гусарским
полком, старался не упускать из виду действия четырех орудий, возглавляемых
Козеном. В один из моментов боя наша кавалерия смяла конницу противника.
Перед двумя взводами Козена образовалась поляна - очень удобная для рывка
вперед и стрельбы по строящейся в ряды французской пехоте. Костенецкий
посмотрел в ту сторону, где находился штабс-капитан: "Догадается ли он
продвинуться вперед?" Ему захотелось закричать об этом Козену, но сдержал
себя - что услышишь в этом грохоте. Но через какое-то мгновение лицо его
осветила Улыбка. Два взвода Козена уже скакали вперед. Они стали на позицию в
такой близости от неприятеля, что от места, где стоял Костенецкий, было трудно
даже различать расстояние между артиллеристами и французскими солдатами. И
опять у Костенецкого тревожно дрогнуло сердце - успеет ли Козен подготовить
[45] пушки к бою. Волновался он зря. Пятью картечными выстрелами конные
артиллеристы расстроили неприятельское каре. А затем наследовал
стремительный удар конных гвардейцев, и через несколько минут они, волоча
знамя рассеянного батальона противника, скакали обратно.
Получив подкрепление, французы снова устремились в отчаянную атаку. Им
удалось потеснить русскую гвардию. Положение стало опасным, между полками
нарушилось взаимодействие, штаб союзников потерял связь с наступавшими
колоннами. Произошло то, чего особенно боялись и боятся сейчас военачальники:
было утеряно управление войсками. В этот критический момент боя все гвардейцы
показали себя с самой лучшей стороны. Отбивая атаки превосходящих сил
французов, они начали организованный отход. Особую роль тут сыграла
артиллерия, которая своим огнем прикрыла пехотные и кавалерийские части.
Умело защищаясь, русские полки пятились назад. Пехота шла через виноградники,
а кавалерия - по открытой местности. Так продолжалось в течение часа. До
переправы через ручей, который русские войска преодолевали утром, оставалось
полверсты.
Залпы ружей, вначале частые, прекратились. Войска сошлись так близко, что
дрались только холодным оружием. Крики, стоны, храп лошадей покрывали
размеренные залпы орудий - артиллерия вела огонь картечью. Для нее
отступление было сопряжено с особыми трудностями. По мере приближения к
переправе колоса орудий и зарядных ящиков все больше обволакивались грязью,
уже не было мочи двигаться. Приходилось останавливаться, давать измученным
лошадям отдых. В такие минуты французы снова кидались в атаку, пытаясь
захватить пушки. Тогда на помощь артиллеристам приходила кавалерия... В разгар
боя Костенецкий увидел, что отступавшие виноградниками русские пехотинцы
оказались совсем в тяжелом положении - окруженные французами, они уже не в
силах были отбиваться.
Тогда Василий Григорьевич крикнул находящемуся неподалеку командиру
эскадрона штабс-ротмистру Абамелеку: [46]
- Князь, здесь мы как-нибудь продержимся, ступайте вправо, помогите нашей
пехоте!
Тот, яростно махая саблей, повел гусар на помощь пехотинцам.
Костенецкий, повернувшись к орудиям, позвал фейерверкера Маслова:
- Делай, как я!
Они вместе с Масловым стали за колеса вытаскивать застрявшие среди
виноградников орудия.
Выбравшись на удобный для стрельбы сухой бугор, батарея прекратила
отступление и снова открыла огонь. Костенецкий хорошо понимал, как важно
сейчас хоть какое-то время сдержать французов, напирающих на переправу. Он,
как отмечали впоследствии специалисты, решил принести в жертву свои орудия и
свою роту, но спасти русскую гвардию от разгрома...
Общее положение русских войск ухудшалось, и через некоторое время шесть
орудий Костенецкого снова начали отход. Но теперь артиллеристам отступать
было еще труднее - часть французской кавалерии опередила их и перекрыла
дорогу. При выходе из виноградника мамлюки бросались к орудиям и рубили
прислугу.
Увидя это, Костенецкий вместе с Масловым стали пробивать ей путь к
отступлению. Поручики Столыпин, Николай Сеславин, подпоручик Остен-Сакен
обнажили палаши и повели свои взводы за ними. Под ударами сабли Костенецкого
французы валились вокруг него, как колосья вокруг мощного жнеца, писал об этом
бое военный историк генерал Ратч. Два орудия, следовавшие впереди, дошли до
ручья, и Сеславин начал их переправу.
- А где же остальные?! - закричал, подлетев на коне к переправе, Костенецкий.
- Четыре мамлюки захватили...
Не говоря ни слова, Василий Григорьевич ринулся назад, в гущу боя. За ним
поскакали Маслов, Столыпин и Остен-Сакен со своими канонирами.
Увидев этих разъяренных гигантов, французы, бросая свои и русские пушки,
начали разбегаться. Два орудия Коетенецкому [47] с помощью подскакавших
конноартиллеристов удалось спасти. А еще две пушки пришлось бросить - из их
прислуги остался в живых только один ездовой, и тот был ранен.
Кстати, об этом удивительном сражении сохранилось следующее предание.
Маслов, увидев мамлюка, державшего банник, кинулся отбирать его, но тот
добровольно отдал банник русскому богатырю. Маслов, между прочим, оказался
первым среди гвардейских артиллеристов, награжденным Георгиевским крестом.
С двумя отбитыми орудиями Костенецкий вернулся к переправе. По пути он
встретил выдвигающихся навстречу французам казаков полковника Чернозуба и
кавалергардов. Поняв, что сейчас вновь начнется бой, Василий Григорьевич,
собрав из оставшихся канониров прислугу к одному орудию, вернулся с ним
назад...
- Куда вы? - кричали ему. - Только три гранаты осталось.
- Хоть три, да по врагу, - отвечал Костенецкий. - Вперед!
Вскоре кавалергарды пошли в атаку. Остановившись на позиции у мельницы,
Костенецкий поддержал их огнем. Он выпустил оставшиеся три гранаты, стараясь,
чтобы каждая из них упала в гуще французов.
А затем повел пушку к переправе.
Подвиги Костенецкого на аустерлицком ристалище сделали его имя известным
всей русской армии. Артиллеристы, кавалеристы, пехотинцы - все, кому
пришлось быть в том бою, с восхищением говорили о личной храбрости и
бесстрашии Василия Григорьевича, о боевых качествах возглавляемой им
артиллерийской роты.
Геройские дела и военное умение Костенецкого получили всеобщее признание -
его наградили орденом Георгия 4-й степени. Цесаревич Константин подарил
Костенецкому присланную ему из Англии огромнейшую саблю - на ней был
выбитый золотом вензель - буква К. Кстати, точно такая сабля имелась и у [48]
императора Александра I (на ней был вензель в виде буквы А) - он подарил ее
своему любимцу Аракчееву.
Подвиги прославили имя Костенецкого не только в русской, но и в неприятельской
армии. Среди французов долго еще ходили рассказы о нем как о бесстрашном
русском "великом рубаке". Даже спустя два года в Тильзите французские
гвардейские конные артиллеристы расспрашивали русских офицеров о "лихом
полковнике".
Печальный исход кампании 1805 года (под Аустерлицем было отдано неприятелю
133 орудия - более половины из имеющихся к началу боевых действий) вызвал в
русском обществе разные толки. Одни видели причину поражения в тех переменах,
которые были произведены в артиллерии на рубеже двух веков, - в облегчении
орудий, под ними от частой стрельбы разламывались лафеты, колеса.
Другие вслух говорили о предательстве, о том, что иностранцы, состоявшие на
службе в армии, передали Бонапарту план предстоящего сражения.
Толки ходили разные. И с одной стороны, чтобы пресечь слухи, а с другой, чтобы
дойти до конкретных причин поражения, было начато следствие. В результате
многие генералы и офицеры понесли наказание.
Так, генерал Пшобышевский, возглавлявший в сражении под Аустерлицем
центральную колонну русских войск, после возвращения из плена был разжалован
в рядовые.
Наказание понесли и некоторые воинские части. К примеру, офицерам
Новгородского полка полагались теперь шпаги без темляков, а солдатам
прибавлено пять лет службы.
В артиллерии следствие вел Аракчеев. Сей "паркетный стратег", за всю свою
жизнь не участвовавший ни в одном сражении, с Рвением, достойным иного
применения, стал искать причины Поражения. Подозревал он всех в предательстве
и лжи. Получив Рапорты старших начальников и прочитав их, граф вызывал к Себе
младших офицеров, сажал за стол, клал перед ними бумагу [49] и требовал, чтобы
те, чертя по ней, рассказывали, что происходило с орудиями каждого, потом
соседей и так далее.
В конной артиллерийской роте смеялись над столь странным способом поиска
виновников поражения:
- Граф Аракчеев старших офицеров читает, а младший слушает!
Здесь тоже шли поиски причин, приведших к печальному исходу войны.
В холостяцкой квартире Костенецкого споры велись до хрипоты.
- Я думаю, - настаивал на своей мысли поручик Николай Сеславин, - дело в
нашем неумении беречься в бою. Да-да, не улыбайтесь, поручик, - вспыхивал он,
видя усмешку Столыпин на. - Я знаю, вы сейчас будете о скоростях передвижения
говорить. Но это не главное, сударь. Большинство наших ездовых лошадей под
Аустерлицем было убито или ранено неприятельскими застрельщиками...
- Да, поручик, в этом вы правы, - соглашался Столыпин. - Но ведь главное в
конце концов не умение прятаться от чужих выстрелов, а уметь самим наносить
удары...
В спорах этих участвовали все офицеры роты. Частенько в них включался и сам
Костенецкий.
- Господа спорщики, - добродушно успокаивал он молодых командиров. - Вы
все правы. Но только в частностях. Ежели объединить все ваши предложения, то
можно выделить четыре правила, которые, по моему разумению, позволят
уберечься от лишних жертв и нанести неприятелю урон.
- Каковы же они, Василий Григорьевич? Назовите...
- Итак, первое. Плюнуть на равнения и интервалы, - высказал Костенецкий
первое правило. - Прикрывать орудия местностью...
- Второе? - требовала молодежь.
- Уносным фейерверкерам заботиться не о том, чтоб дистанцию между
передками и орудием выдержать. Чай не на плацу. А смотреть, чтобы передки
лошадей и зарядные ящики также местностью прикрыты были. [60]
- А третье?
- Третье так выглядит. Нужно на позиции держать только по два зарядных ящика
на батарею. В противном случае у всех будет меньше шансов взлететь на воздух...
Полковник оглядел внимательно слушавших его артиллеристов и закончил
перечислять свои предложения:
- Необходимо также запретить ездовым во время боя находиться на лошадях. Уж
больно для неприятеля они мишень удобную являют...
Обдумывая услышанное, молодые офицеры расходились по домам.
Вскоре подчиненным Костенецкого представилась возможность в деле проверить
свои "теоретические изыскания". Началась новая война с Францией.
Гвардейская конная рота приняла участие только в последнем эпизоде кампании
1807 года. 16 февраля она в полном составе - 12 пушек - выступила из
Петербурга. Шла форсированным маршем и 26 марта пересекла прусскую границу.
В мае начались военные действия. Вначале конная рота находилась в резерве, и
недовольный этим Костенецкий несколько раз обращался к командующему
русскими войсками генералу Бенигсену: "Когда же в бой?"
Тот, уступив его нажиму, распорядился выделить для поддержки авангарда четыре
орудия штабс-капитана Козена. Вскоре они уже вели огонь по неприятелю.
29 мая 1807 года произошло сражение под Гейльсбергом. Оно продолжалось
целый день. Все попытки Наполеона прорвать Центр и сломить левый фланг
оказались бесплодными. Конно-артиллерийская рота здесь проявила, как отмечали
историки, "себя в полном блеске". Иногда она снималась с передков, когда до
противника оставалось всего 80 сажен, и меткими залпами отбрасывала его назад.
В какой-то момент сражения Костенецкий увидел, что пехота неприятеля перешла
ручей Спибах, приказал расчетам четырех [51] пушек скакать за ним. Новая
позиция позволяла поражать французов во фланг. Первые же залпы гвардейских
артиллеристов произвели в рядах пехоты страшные опустошения. С "громадным
уроном" она отошла за ручей.
Исход войны могло решить одно сражение, одна битва, Это хорошо понимали и
французы, и русские. Все тщательно готовились.
Через три дня, 2 июня, под Фридландом состоялось генеральное сражение. На
рассвете русская армия начала переходить о правого берега реки Алле на левый.
Позицию русских здесь разделял огромный овраг, и войска, шедшие на выходе из
него влево, поступали в подчинение князю Багратиону, а выходившие на правую
сторону - князю Горчакову. Занимая свои позиции, они видели впереди себя
застывший на возвышенности корпус французского генерала Лана.
Конная артиллерийская рота почти вся оказалась на левой стороне оврага. Только
два орудия под командой Николая Сеславина, которые были приданы
кавалергардам, находились на правом. Остальные пушки Костенецкий распределил
следующим образом : две - поручика Александра Сеславина - придавались
конной гвардии; две другие - графа Остен-Сакена - уланскому полку. Сам же с
четырьмя остальными пушками постоянно оставался при лейб-гусарах. И был рад
этому:
- Гусары - малеваны детки - войско лихое и легкое, - говорил, улыбаясь,
полковник. И спешил приветствовать знакомых гусарских офицеров, с которыми
ходил в бой еще под Аустерлицем.
Завидя движение русских войск, французы предприняли атаку. В бой сразу же
вступили и артиллеристы. Поле заволокло клубами дыма. Вскоре выяснилось, что
неприятель направляет свои основные силы на наш левый фланг. Прибытие к
войскам Наполеона усилило старания французов, их натиск возрастал.
Густые темно-синие колонны, похожие на гигантских гусениц, упрямо двигались
на русские позиции. Залпы русских орудий лишь на некоторое время
останавливали их движение. Видя это, артиллеристы повели огонь с наиболее
возможной частотой. Все [52] чаще их ядра стали пронизывать наступающие
колонны. Темно-синие мундиры дрогнули и отхлынули.
Но успех русских войск был непродолжительным. Собрав в единый кулак 36
орудий и большое количество пехоты, французский генерал Сенармок нанес
решительный удар по нашим позициям. Наступательный порыв французов был
настолько сильным, что русские войска дрогнули.
"Действие неприятельских снарядов, - пишет очевидец, - густо осыпавших наши
войска, было неимоверно смертельно. Багратион обнажил шпагу. Тщетно он
напоминал войскам Италию и Суворова, все было напрасно, даже семеновцы и
павловцы дрогнули и значительно осадили назад". Положение становилось
критическим...
Костенецкий со своими четырьмя орудиями находился прямо у оврага и вел огонь
по атакующим. Вступив в артиллерийскую дуэль с появившимися напротив
французскими орудиями, он заставил их по одному умолкнуть. Когда же конники
шли в контратаки, Василий Григорьевич оставлял орудия на поручика Ралля (тот
уже был дважды ранен, но не уходил в тыл), а сам устремлялся на неприятеля...
Потом началось медленное отступление русских войск. Орудия свалились в овраг.
Костенецкий бросился спасать оружие. Под градом огня рота переправилась через
мост...
Фридландским сражением окончилась неудачная для русских войск кампания 1807
года.
И вновь Петербург. Вновь учения, вновь маневры и споры, споры, споры. В. Г.
Костенецкий, ставший в 1808 году генералом, молодые офицеры, его подчиненные,
вновь и вновь задаются вопросом: как лучше применять конную артиллерию в бою,
вернее, использовать ее преимущества?
В роте царил дух взаимного уважения и войскового товарищества. Не случайно
один из офицеров, прибывших сюда служить, писал, что нашел в роте "общее
боевое настроение умов в ожидании скорой кампании".
Все офицеры роты, нужно сказать, были молодые, талантливые люди, преданные
армии. Каждый из них, беря пример со [53] своего прославленного командира,
старался полнее и глубже осмыслить опыт войны с наполеоновскими войсками.
Так, Александр Никитович Сеславин создал свою теорию развития подвижности
конной артиллерии. Он считал, что плохая конструкция зарядных ящиков
"стесняет" ее и тем "лишает средства наступать храбрее", и предлагал ввести
кантины (вьюки со снарядами), призывал создать летучую артиллерию. Сеславин
на основе боевого опыта роты так определил ее назначение: "Конная артиллерия
соделана, как и кавалерия, для учинения внезапных для неприятеля нападений, для
доставления отдельным местам скорого подкрепления, для удара чрез быстрые и
поспешные движения и обороты в неприятельскую армию на время сражений, для
прикрытия ретирады и переправы войск, для занятия выгодного местоположения в
отдаленности поспешным образом упредить неприятеля, - для
воспрепятствования переправы неприятельских войск, начавшейся внезапно в
отдаленном месте, с кавалериею для отрезания неприятеля, для занятия
скорейшим образом узкого дефиле; наконец, для преследования и окончательного
поражения разбитого, расстроенного и бегущего неприятеля во всех случаях, где
должно усилить огонь, зажечь отдаленную деревню, в коей засел неприятель.
Словом, где нужна поспешность, там употребляется конная или летучая
артиллерия".
Свои взгляды поручик конно-артиллерийской роты изложил : в особом докладе,
который был высоко оценен и практиками, и теоретиками.
Громадный интерес в среде военных вызвали статьи Дмитрия Афанасьевича
Столыпина. Это был не только храбрый, но и очень умный, образованный человек.
Все свободное от службы время он отдавал математике, составляя курс
интегрального и дифференциального исчисления. Однажды Дмитрий прочел в
"Артиллерийском журнале" статью, называвшуюся "Тактика артиллерии".
Примечания
{1} Документ публикуется впервые.
{2} Документ публикуется впервые.
{3} Документ публикуется впервые. На нем резолюция главнокомандующего армии:
"Произведен в чин".
{4} Документы публикуются впервые.
Закладка в соц.сетях
