Жанр: Мемуары
Вторая мировая война
... Вопрос о конкретных полномочиях
Контрольного совета, экономические вопросы, вопрос о судьбе нацистского
флота не были готовы к обсуждению. "Что подразумевается под Германией?" -
спросил я. "То, что от нее осталось после войны", - сказал Сталин. "Германия
1937 года", - сказал Трумэн. Сталин заявил, что от войны никуда не денешься.
Страны больше не существует. Нет ни определенных границ, ни пограничной
охраны, ни войск, а есть лишь четыре оккупационные зоны. В конце концов мы
договорились принять в качестве отправной точки Германию 1937 года. Это
откладывало окончательное решение проблемы, и мы обратились к Польше.
x x x
Сталин предложил немедленно передать люблинским полякам "все акции, фонды
и всякую другую собственность, которая принадлежит Польше и еще находится в
распоряжении польского правительства в Лондоне, в какой бы форме эта
собственность ни была, где бы она ни находилась и в чьем бы распоряжении эта
собственность ни оказалась в настоящий момент". Он также хотел, чтобы
польские вооруженные силы, в том числе военно-морской флот и торговый флот,
были переданы люблинским полякам. Это заставило меня выступить с довольно
пространной речью.
Все бремя лежало на плечах англичан. Когда Польша была оккупирована и они
были изгнаны из Франции, многие поляки укрылись в нашей стране.
Правительству в Лондоне не принадлежала сколько-нибудь значительная
собственность. Я сказал, что, как полагаю, в Лондоне и Канаде находится
примерно 20 миллионов фунтов стерлингов золотом. Это золото было заморожено
нами, поскольку оно принадлежало Центральному банку ПольГоссекретарь США.
ши. Размораживание и передача этого золота Центральному банку Польши должны
происходить нормальным образом, как это принято обычно. Оно не является
собственностью польского правительства в Лондоне, и последнее не может
распоряжаться им. В Лондоне, правда, есть польское посольство, которое может
быть предоставлено в распоряжение польского посла, как только новое польское
правительство решит направить такового в Англию, и чем скорее это будет
сделано, тем лучше.
В связи с этим можно спросить, каким образом финансировалось польское
правительство в течение пяти с половиной лет своего пребывания в Соединенном
Королевстве. Дело в том, что оно пользовалось поддержкой английского
правительства. Мы выплатили полякам около 120 миллионов фунтов стерлингов
для финансированиях их армии и дипломатической службы и для того, чтобы дать
им возможность позаботиться о поляках, нашедших в нашей стране убежище от
гитлеровской чумы. Когда мы дезавуировали польское правительство в Лондоне и
признали новое, временное польское правительство, было решено выплатить
трехмесячное жалованье и уволить всех его служащих. Их нельзя было увольнять
без оплаты, и этот расход пал на Англию.
Затем я попросил разрешения президента осветить важный вопрос, ибо наша
позиция в нем была особой, а именно, вопрос о демобилизации или возвращении
на родину польских вооруженных сил, участвовавших вместе с нами в войне.
Когда пала Франция, мы эвакуировали всех поляков, которые захотели
эвакуироваться - около 45 тысяч человек, - и создали из этих людей и из
других, прибывших через Швейцарию и иными путями, польскую армию,
составившую в конце концов около пяти дивизий. В Германии находилось около
30 тысяч польских войск, а в Италии - польский корпус из трех дивизий, среди
которых происходило брожение умов и которые пребывали в подавленном
моральном состоянии. Эта армия, насчитывавшая, включая фронтовые и тыловые
части, более 180 тысяч человек, сражалась как в Германии, так и в Италии,
проявив исключительную храбрость, и была хорошо дисциплинирована. В Италии
она понесла большие потери и удерживала свои позиции с таким же упорством,
как и другие войска на Итальянском фронте. Таким образом, здесь была
замешана честь правительства его величества. Эти войска храбро сражались бок
о бок с нашими в то время, когда не хватало обученных войск. Многие поляки
сложили головы, и если бы я даже не дал обязательств на этот счет в
парламенте, то мы все равно хотели бы относиться к ним почтительно.
Сталин с этим согласился, и я заявил далее, что наша политика состоит в
том, чтобы убедить как можно больше поляков, и не только солдат, но и
гражданских служащих бывшего польского правительства, вернуться в свою
страну. Но нам нужно немного времени для того, чтобы преодолеть стоящие
перед нами трудности.
За последние два месяца положение в Польше значительно улучшилось, и я от
души надеялся на успех нового правительства, которое, хотя и не являло собой
всего того, чего мы хотели бы в нем видеть, все же было большим шагом вперед
и появилось в результате кропотливой работы трех великих держав. Я сообщил
палате общин, что если найдутся такие польские солдаты, которые сражались на
нашей стороне и не хотят возвращаться, то мы примем их в Британской империи.
Конечно, чем лучше будет положение в Польше, тем больше поляков захочет
возвратиться, и было бы хорошо, если бы новое польское правительство
гарантировало им средства к существованию и свободу и не преследовало их за
их прошлые связи. Я выразил надежду, что с улучшением положения в Польше
большинство этих людей возвратится и станет хорошими гражданами страны своих
отцов, освобожденной храбрыми русскими армиями.
Сталин сказал, что он понимает, какие проблемы стоят перед нами. Мы дали
убежище бывшим правителям Польши, и, невзирая на наше гостеприимство, они
создали для нас много трудностей. Но лондонское польское правительство все
еще существует. У него есть возможности продолжать свою деятельность в
печати и другими средствами, и у него есть свои агенты. Это производит
плохое впечатление на всех союзников.
Я сказал, что мы должны считаться с фактами. Лондонское правительство
было ликвидировано в официальном и дипломатическом смысле, но невозможно
помешать отдельным его членам жить и разговаривать с людьми, в том числе с
журналистами и своими бывшими сторонниками. Кроме того, нам нужно обходиться
осторожно с польской армией, ибо если неправильно обходиться с ней, то может
возникнуть бунт. Я попросил Сталина доверять правительству его величества в
этом отношении и дать нам время. С другой стороны, должно быть сделано все,
дабы Польша стала такой, чтобы поляки захотели в нее вернуться.
Трумэн заявил, что он не видит коренных разногласий между нами. Я просил
дать время, а Сталин обязался отказаться от любых своих предложений, которые
осложнили бы проблему. Лучше всего министрам иностранных дел обсудить эти
вопросы. Но он выразил надежду, что Ялтинское соглашение будет претворено в
жизнь как можно скорее.
Сталин затем предложил передать всю проблему министрам иностранных дел.
"В том числе и выборы", - сказал я.
"Временное правительство никогда не отказывалось провести свободные
выборы", - ответил Сталин.
На этом закончилось второе заседание.
КОНЕЦ МОЕГО ОТЧЕТА
Этой завершающей конференцией трех держав было суждено создать разброд. Я
не пытался описывать здесь все проблемы, которые были поставлены, но не были
решены на наших заседаниях. Я ограничился лишь тем, что рассказал, насколько
мне было это известно в то время, об атомной бомбе и обрисовал тягостную
проблему германо-польских границ.
Мне остается упомянуть лишь о некоторых приемах и личных встречах,
которые несколько разнообразили мрачную атмосферу споров. Каждая из трех
делегаций устраивала приемы для двух других. Первыми устроили такой прием
Соединенные Штаты. Когда очередь дошла до меня, я предложил тост за "лидера
оппозиции", "кем бы он ни был", - добавил я. Этт ли и всех присутствовавших
это очень позабавило. Обед, который дала советская делегация, также прошел в
приятной обстановке, и после него был устроен прекрасный концерт, на котором
выступали ведущие русские артисты, и прием так затянулся, что я потихоньку
улизнул.
Мне на долю выпало устроить заключительный банкет вечером 23 июля. Я
решил устроить большой прием. Пригласив основных командующих, так же как и
делегатов. Я посадил президента по правую руку от себя, а Сталина - по
левую. Произносилось много речей, и Сталин, даже не позаботившись, чтобы все
официанты вышли из комнаты, предложил провести нашу следующую встречу в
Токио. Было несомненно, что Россия вот-вот объявит войну Японии, и ее
большие армии уже концентрировались на границе для того, чтобы прорвать
значительно более слабый японский фронт в Маньчжурии (14). Для разнообразия
мы время от времени менялись местами, и президент сейчас сидел напротив
меня. Я имел еще одну весьма дружескую беседу со Сталиным, который был в
самом лучшем настроении и, видимо, не подозревал о той важнейшей информации
относительно новой бомбы, которую сообщил мне президент. Он с энтузиазмом
говорил о вступлении русских в войну против Японии и, видимо, предвидел еще
много месяцев войны, которую Россия будет вести во все больших масштабах,
ограничиваемых лишь пропускной способностью Транссибирской железной дороги.
Затем произошло нечто необычайное. Мой могущественный гость поднялся со
своего места и с меню в руках стал обходить присутствующих и собирать у
многих из них автографы. Мне никогда и в голову не приходило, что я могу его
увидеть в роли любителя автографов! Когда он подошел ко мне, я написал свое
имя по его просьбе, и мы, взглянув друг на друга, рассмеялись. Глаза Сталина
светились весельем и добродушием. Я уже упоминал выше, что советские
представители всегда пили на этих банкетах из крохотных рюмок, и Сталин
никогда не изменял этому обычаю. Но сейчас мне захотелось заставить его
отойти от этого обычая. Поэтому я наполнил два небольших бокала коньяком для
него и для себя. Я многозначительно взглянул на него. Мы одним духом осушили
бокалы и одобрительно посмотрели друг на друга. После непродолжительного
молчания Сталин сказал: "Если вы сочтете невозможным дать нам укрепленную
позицию в Мраморном море, может быть, мы могли бы иметь базу в Деде-Агаче?"
На это я ответил лишь: "Я всегда буду поддерживать стремление России иметь
свободу на морях в течение всего года".
x x x
На следующий день, 24 июля, после окончания пленарного заседания, когда
мы все поднялись со своих мест и стояли вокруг стола по два и по три
человека, я увидел, как президент подошел к Сталину и они начали
разговаривать одни при участии только своих переводчиков. Я стоял ярдах в
пяти от них и внимательно наблюдал эту важнейшую беседу. Я знал, что
собирается сказать президент. Важно было, какое впечатление это произведет
на Сталина. Я сейчас представляю себе всю эту сцену настолько отчетливо, как
будто это было только вчера. Казалось, что он был в восторге. Новая бомба!
Исключительной силы! И может быть, будет иметь решающее значение для всей
войны с Японией! Какая удача! Такое впечатление создалось у меня в тот
момент, и я был уверен, что он не представляет всего значения того, о чем
ему рассказывали. Совершенно очевидно, что в его тяжелых трудах и заботах
атомной бомбе не было места. Если бы он имел хоть малейшее представление о
той революции в международных делах, которая совершалась, то это сразу было
бы заметно. Ничто не помешало бы ему сказать: "Благодарю вас за то, что вы
сообщили мне о своей новой бомбе. Я, конечно, не обладаю специальными
техническими знаниями. Могу ли я направить своего эксперта в области этой
ядерной науки для встречи с вашим экспертом завтра утром?" Но на его лице
сохранилось веселое и благодушное выражение, и беседа между двумя
могущественными деятелями скоро закончилась. Когда мы ожидали свои машины, я
подошел к Трумэну. "Ну, как сошло?" - спросил я. "Он не задал мне ни одного
вопроса", - ответил президент. Таким образом, я убедился, что в тот момент
Сталин не был особо осведомлен о том огромном процессе научных исследований,
которым в течение столь длительного времени были заняты США и Англия и на
который Соединенные Штаты, идя на героический риск, израсходовали более 400
миллионов фунтов стерлингов.
Таков был конец этой истории, насколько это касалось Потсдамской
конференции. Советской делегации больше ничего не сообщали об этом событии,
и она сама о нем не упоминала.
x x x
Утром 25 июля снова состоялось заседание конференции. Это было последнее
заседание, на котором я присутствовал. Я еще раз заявил, что западная
граница Польши не может быть установлена без учета миллиона с четвертью
немцев, которые все еще находятся в этом районе, а президент подчеркнул, что
любой мирный договор может быть ратифицирован только с согласия сената. Мы
должны, сказал он, найти такое решение, какое он мог бы честно
порекомендовать американскому народу. Я сказал, что если полякам разрешат
занять положение пятой оккупирующей державы, не приняв меры для того, чтобы
распределять продовольствие, производимое в Германии, поровну между всем
германским населением, и не договорившись относительно репараций или военных
трофеев, то конференция потерпит провал. Этот узел проблем находится в
центре нашего внимания, и до сих пор мы не пришли к согласию. Спор
продолжался. Сталин заявил, что гораздо важнее получать уголь и металл из
Рура, чем получать продовольствие. Я сказал, что уголь и металл придется
обменивать на продовольствие с Востока. Как же иначе смогут горняки добывать
уголь? "Они когда-то импортировали продовольствие из-за границы и теперь
тоже могут это делать", - ответил Сталин. "А как же они смогут платить
репарации?" "В Германии еще осталось много добра", - ответил он мрачно. Я не
хотел соглашаться с тем, что Рур должен голодать, потому что поляки
захватили все пахотные земли на востоке. У Англии у самой не хватает угля.
"Тогда используйте германских пленных на шахтах. Именно это делаю я, -
сказал Сталин. - В Норвегии еще находится 40 тысяч германских войск, вы
можете переправить их оттуда". "Мы экспортируем свой уголь, - сказал я, - во
Францию, Голландию и Бельгию. Почему поляки продают уголь Швеции, в то время
как Англия отказывает себе в нем ради освобожденных стран?" "Но это русский
уголь, - ответил Сталин. - Наше положение еще более трудное, чем ваше. Мы
потеряли более пяти миллионов человек (15) в эту войну и ощущаем острую
нехватку рабочей силы". Я снова высказал свою точку зрения: "Мы будем
посылать уголь из Рура в Польшу и во все другие районы при условии, если мы
будем получать в обмен продовольствие для горняков, добывающих уголь".
Это, видимо, заставило Сталина задуматься. Он сказал, что над этой
проблемой нужно поразмыслить. Я согласился и сказал, что я хотел лишь
подчеркнуть трудности, стоящие перед нами. На этом, поскольку это касалось
меня, закончилось обсуждение этой проблемы.
x x x
Я не беру на себя никакой ответственности за решения, принятые в
Потсдаме, если не считать того, что я здесь изложил. В ходе конференции я
мирился с тем, что разногласия, которые нельзя было устранить тут же за
столом конференции или на ежедневных совещаниях министров иностранных дел,
не разрешались. Таким образом, решение значительного числа проблем, по
которым мы были не согласны, было отложено. Я предполагал, в случае если
меня выберут, как многие ожидали, дать бой Советскому правительству по этим
многочисленным вопросам. Так, например, ни я, ни Идеи не согласились бы,
чтобы граница проходила по Западной Нейсе.
Было много и других вопросов, по которым нужно было повоевать с Советским
правительством, а также с поляками, которые, захватив огромные куски
германской территории, совершенно явно стали ярыми советскими марионетками.
В Потсдаме, быть может, можно было исправить положение, но устранение
английского национального правительства и мой уход со сцены в то время,
когда я еще пользовался большим влиянием и властью, исключили возможность
принять удовлетворительное решение.
x x x
Днем 25 июля я вылетел домой вместе с Мэри. Жена встретила меня на
аэродроме. Я отправился спать с уверенностью, что английский народ хочет,
чтобы я продолжал свою работу. Я надеялся, что можно будет восстановить
национальное коалиционное правительство в новой палате общин. С этим я и
заснул. Однако перед самым рассветом я вдруг проснулся, ощутив острую, почти
физическую боль. Существовавшее до сих пор подсознательное чувство, что нас
победили, вспыхнуло во мне с новой силой и охватило все мое существо. Я
ощутил, что все напряжение великих событий, в обстановке которых я сохранял
"силу полета", сейчас прекратится и я упаду. Я буду лишен власти определять
будущее. Исчезнут те знания и опыт, которые я накопил, тот авторитет и
доброжелательство, которые я завоевал в столь многих странах.
Это была мрачная перспектива, но я повернулся на другой бок и снова
заснул. Я проснулся только в 9 часов, и, когда я вошел в оперативный
кабинет, начали поступать первые сведения. Они были, как я теперь уже
ожидал, неблагоприятны. За завтраком жена сказала мне: "Может быть, это
скрытое благо". Я ответил: "В данный момент оно кажется весьма успешно
скрытым".
В 4 часа, попросив аудиенцию у короля, я отправился во дворец, вручил
свою отставку и посоветовал его величеству послать за Эттли.
Я обратился к стране со следующим посланием, которым я и могу закончить
свой отчет:
Послание к стране от премьер-министра
26 июля 1945 года
"Решение английского народа выражено в голосах, подсчитанных сегодня.
Поэтому я сложил с себя бремя, возложенное на меня в более мрачный период. Я
сожалею, что мне не дали возможности закончить работу против Японии. Однако
в этом отношении все планы и вся подготовка уже завершены, и результаты
могут быть получены значительно быстрее, чем мы до сих пор могли ожидать. На
новое правительство ложится колоссальная ответственность за границей и
внутри страны, и все мы должны надеяться, что оно с успехом будет нести ее.
Мне остается только выразить английскому народу, от имени которого я
действовал в эти опасные годы, свою глубокую благодарность за непоколебимую,
неизменную поддержку, которую он оказывал мне при выполнении моей задачи, и
за многочисленные проявления его благосклонности к своему слуге".
ЧЕРЧИЛЛЬ КАК ЛИТЕРАТОР
Имя Уинстона Черчилля прочно вошло в историю XX века. Крупнейший
политический и военный деятель, писатель, художник, журналист, блестящий
оратор и полемист, Нобелевский лауреат по литературе, чьи афоризмы широко
разошлись по всему миру, - таким остался образ Черчилля в памяти
современников и потомков. Его биография - роман с немыслимыми взлетами и
падениями героя, захватывающими дух приключениями и счастливым концом.
Потомок пирата-адмирала Дрейка и известного полководца герцога Мальборо,
сын английского лорда и американки с примесью индейской крови Уинстон Чарльз
Спенсер Черчилль родился 30 ноября 1874г. 7-месячным в раздевалке богатого
дома, куда его мать была приглашена на вечеринку. Отличаясь необыкновенным
упрямством, Черчилль не получил принятого в кругах английской знати
университетского или высшего военного образования. Один из наиболее
эрудированных людей своей эпохи, он имел за плечами лишь полуторагодичную
кавалерийскую школу.
В 21 год он - лейтенант-доброволец в рядах испанских войск, подавлявших
кубинских повстанцев. В 1897г. офицером гусарского полка Черчилль воюет
против непокорных племен в Индии, затем переводится в уланский полк,
принимавший участие в карательной экспедиции генерала Герберта Китченера в
Судане. Там он проявил себя как смелый, инициативный офицер и способный
военный журналист. Уже в качестве последнего он отправляется в 1899г. на
начавшуюся англо-бурскую войну. В стычке с противником попадает в руки
буров. Его должны расстрелять как журналиста, вопреки конвенции,
сражавшегося с оружием в руках. Но он бежит из плена, пробирается через
дебри Африки в нейтральную португальскую колонию. В 1900 г. 26-летний
Черчилль избирается членом парламента от партии консерваторов. В стенах
британского парламента он провел с перерывами 64 года и покинул его в
возрасте 90 лет.
Он менял партии и министерские посты. Был консерватором, потом в 1904г.
стал либералом, затем в 20-х гг. вновь вернулся в ряды тори. Начав свою
деятельность в правительстве с должности заместителя министра по делам
колоний в 1906г., через два года он уже министр торговли, а с 1910г. министр
внутренних дел. В 1911 г. Черчилль возглавил военно-морское министерство и
отдал много сил совершенствованию флота Англии. На этом посту он встретил
первую мировую войну, но после провала спланированной им дарданелльской
операции в 1915г. был снят с поста и назначен министром без портфеля.
Неугомонная натура Черчилля требовала активности, и через несколько месяцев
он отказался от этой должности и ушел добровольно на фронт. Майор, затем
подполковник, Черчилль командовал батальоном на Западном фронте, показывая
пример храбрости.
В апреле 1916г., когда батальон был расформирован, Черчилль возвратился в
Англию. Как член парламента, он критикует правительство, дает ему советы,
что воспринимается болезненно. Он один из первых осознал значение танков,
способствовал созданию первого в Англии батальона бронеавтомобилей. С 1917г.
Черчилль - министр вооружения. Он развернул широкое производство танков и
получил прозвище "отец танков", после того как эта техника хорошо
зарекомендовала себя на полях войны. Он часто выезжал на фронт во Францию,
принимал участие в планировании операций.
После октябрьской революции 1917г. в России Черчилль, будучи уже военным
министром, всю свою энергию направил на сокрушение советской власти. Он
планирует "поход 14 государств" против большевиков, активно содействует
снабжению белогвардейских армий, направляет в Россию английские войска.
Осенью 1922 г., когда либеральное правительство ушло в отставку, Черчилль
оказался не у дел. Не повезло и с парламентом: его дважды провалили на
выборах 1922 г. и 1923 г. Он возвращается в партию консерваторов, которая
всегда была близка ему по духу. В 1924 г. Черчилля выбирают в парламент от
консервативной партии. Он становится министром финансов. Когда в 1929 г. на
выборах победили лейбористы, Черчилль потерял свой министерский пост, но
прошел в парламент от консерваторов. Он не подозревал тогда, что выпал из
правительственной обоймы на долгих 10 лет. В 1935 г., когда консерваторы
вновь победили, Черчилль, потерявший авторитет после своих антисоветских
выпадов и похвал в адрес итальянского фашизма, не попал в правительство,
остался парламентарием-консерватором.
Как только началась вторая мировая война, Черчилль 3 сентября 1939 г.
вошел в правительство и вновь возглавил военно-морское министерство. И
наконец настал его звездный час: 10 мая 1940 г., когда немецкие танковые
армады хлынули во Францию и Бельгию, Черчилль сменил Н. Чемберлена на посту
британского премьера. Вступая в эту должность в опаснейший момент британской
истории, Черчилль не сулил народу златых гор. Он обещал только "кровь,
грязь, слезы и пот". Но он заверил англичан, что его правительство поведет
бескомпромиссную войну против фашизма до полного его разгрома, до победы
любой ценой.
Он сдержал слово, и Великобритания, став одной из ключевых держав
антигитлеровской коалиции, внесла крупный вклад в победу над Германией,
Италией и Японией. В ходе войны, на союзнических конференциях Черчилль
отстаивал интересы правящего класса Великобритании, как он их понимал, с
энергией и гибкостью. Он до середины 1943 г. сумел навязать американцам
выгодную Англии стратегию "непрямых действий", оттягивал, как мог, открытие
второго фронта в Западной Европе, сосредоточивая основные силы западных
союзников в Средиземноморье, поскольку этот регион был жизненно важен для
экономики и стратегии Великобритании. В то же время Черчилль проявил
незаурядное личное мужество, часто бывая на фронтах, совершал рискованные
перелеты над вражеской территорией, был всегда в гуще событий.
Непримиримый враг коммунизма, он, когда это было в его интересах, называл
Сталина "своим другом" и провозглашал тосты за его здоровье. Его крайне
консервативные взгляды, которые к концу войны шли вразрез с настроениями
британского народа и жаждой демократических перемен, привели к поражению
консерваторов и его лично, как премьера, на выборах в июле 1945 г., и он
вновь отошел от власти на несколько лет. Но не от политики. "Сдерживание
коммунизма" стало его главной заботой. Именно он произнес в Фултоне (США)
печально знаменитую речь 5 марта 1946 г., ставшую манифестом "холодной
войны". В первые послевоенные годы Черчилль - ярый сторонник превентивной
атомной войны против СССР.
В 1951 - 1955 гг., вновь став премьер-министром Великобритании и осознав
изменения политической обстановки в мире (СССР стал обладателем атомного
оружия и средствами его доставки в пределах Европы), Черчилль уже не
призывает к "крестовому" атомному пох
...Закладка в соц.сетях
