Жанр: Мемуары
Возвращение на ордынку
...ия об Ахматовой,
которые написала М. И. Алигер. Там есть некая пространная
казенно-патриотическая речь, которую будто бы произнесла Анна
Андреевна в присутствии мемуаристки.
- Миша, - сказала мне Мария Сергеевна, - мы с вами оба знали
Ахматову. Она не имела обыкновения изъясняться монологами.
"Среда: Миша, Наташа с дочкой, Люба, Толя. У Виноградовых. 7 1/2
(Машинистка)" (стр. 370).
В пятидесятых годах мой отец и Ахматова пользовались услугами
машинистки, которая жила в одной из соседних квартир тут же - на
Ордынке. Звали ее, помнится, Мария Исаевна. Работу свою она
делала вполне пристойно, но был у нее известный недуг - она
крепко выпивала.
И вот я вспоминаю такую историю. Ахматова отдала ей
перепечатывать свой печально известный цикл "Слава миру". Там
есть такие строчки:
Как будто заблудившись в
нежном лете,
Бродила я вдоль липовых
аллей
И увидала, как плясали
дети
Под легкой сеткой молодых
ветвей.
Среди деревьев этот резвый
танец...
Так вот, Мария Исаевна вместо "резвый танец" напечатала -
"трезвый танец". С учетом ее недуга и применительно к детям это
было весьма забавно.
"ЧЕТКИ (продолжение)
Книга вышла 15 марта 1914 г. "..."
И потом еще много раз она выплывала из моря крови, и из полярного
оледенения, и побывав на плахе, и украшая собой списки
запрещенных изданий "...", и представляя собою краденое добро
(издание Ефрона, Берлин и Одесская контрфакция при белых
(1919)..." (стр. 376).
Помнится, я раздобыл старую книжку - "Четки"
(Книгоиздательство С. Эфрон, Берлин). Было занятно стать
обладателем сборника стихов Ахматовой, изданного мужем
Цветаевой. И я попросил Анну Андреевну сделать на книге надпись,
она взяла ручку и начертала на титульном листе:
"Милому Мише Ардову мое начало.
Анна Ахматова
30 ноября
1964
Москва".
Отдавая мне книжицу, Ахматова произнесла:
- Гонорар за это издание я не получила.
"...статья К. Чуковского - "Две России (Ахматова и
Маяковский)"..." (стр. 379).
Как мне помнится, в этой статье автор писал, что Маяковский
олицетворяет Россию новую, Ахматова - старую. Анна Андреевна
иногда шутила по этому поводу и говорила:
- Корней сделал меня ответственной за всю русскую историю.
Ардов на это отзывался так:
- Ну, Бирона и Распутина я вам никогда не прощу.
"Пусть я и не сон, не отрада
И меньше всего благодать..." (стр.
381).
Наш приятель Михаил Мейлах замечательно расшифровал эти
строки: самое имя "Анна" на древнееврейском языке означает
"благодать".
"НАДПИСЬ НА ПОЭМЕ
И ты ко мне вернулась знаменитой,
Темно-зеленой веточкой повитой..." (стр.
385).
Как известно, "Поэма без героя" при жизни Ахматовой так и не была
полностью опубликована. Однако в списках она распространялась
довольно широко. Я запомнил такой рассказ Анны Андреевны:
- Мне позвонила чтица по имени Вера Бальмонт. Она сказала: "У
вас есть поэма без чего-то, я хочу это читать с эстрады".
"Полночные стихи Базилевскому и М. С. Михайлову" (стр. 416).
Натан Григорьевич Базилевский был весьма вальяжный господин и
преуспевающий драматург. Его перу принадлежала пьеса под
названием "Закон Ликурга", которая шла по всей стране и приносила
ему огромный доход. Это была как бы инсценировка романа Т.
Драйзера "Американская трагедия", но там более сурово осуждались
буржуазные порядки, и с этой целью был соответствующим образом
изменен сюжет.
Мне вспоминается, как однажды Базилевский принялся расхваливать
стихи Гумилева, и все бы хорошо, но он упорно называл его
Николаем Семеновичем. Мы все пришли в смущение, Ахматова и
бровью не повела.
В тот раз или по другому случаю Анна Андреевна рассказывала, как
в Ташкенте у кого-то в гостях познакомилась с режиссером
Плучеком. Он то и дело падал перед нею на колени и повторял:
- Я люблю вас, Анна Абрамовна.
"секлета Анне Гу" (стр. 430).
Надо признаться, что Ахматова иногда, очевидно по рассеянности,
делала орфографические ошибки. Я хорошо помню, как поморщился
старый приятель Анны Андреевны В. М. Жирмунский, когда
обнаружил в одном из ее блокнотов свою фамилию, написанную с
буквой "д", - ЖирмунДский...
Ахматова рассказывала, что в те годы, когда она училась в Киеве на
юридических курсах, у нее было намерение получить место
секретаря у какого-нибудь нотариуса. А ее второй муж, В. К.
Шилейко, по этому поводу шутил:
- Хороший это был бы секретарь. Подпись была бы такая:
"секлета Анне Гу".
(В те годы Анна Андреевна официально носила фамилию первого
мужа - Гумилева.)
И еще одна шутка Владимира Казимировича в ее пересказе:
- Шилейко мне говорил: "От вас пахнет пивом". Я отвечала: "Я
пила только шампанское". - "Тогда пейте пиво, и от вас будет
пахнуть шампанским..."
"Первым на корню и навсегда уничтожившим стихи Ахматовой был
Буренин в "Новом времени" весной 1911 г. (потом четыре издания
его пародий)..." (стр. 453).
Этой пародии на Ахматову я не помню, зато вспоминаю, как Анна
Андреевна читала известную эпиграмму Минаева:
По Невскому бежит
собака,
за ней Буренин, тих
и мил...
Городовой, смотри,
однако,
Чтоб он ее не
укусил.
Вообще же Ахматова всегда говорила, что нельзя обижаться на
пародии и эпиграммы, так как это - часть славы.
"Без десяти три звоню Суркову" (стр. 460).
Как известно, А. А. Сурков в определенном смысле был
покровителем Ахматовой, неизменным редактором ее немногих
книг, выходивших в те годы. А потому звонки к нему и от него
происходили то и дело. Иногда Сурков сам появлялся на Ордынке, а
еще реже Ахматова ездила к нему на прием в Союз писателей, на
улицу Воровского.
Я помню, как сопровождал ее во время такой поездки. Когда мы
поднялись на второй этаж и подошли к кабинету Суркова,
секретарша сказала нам, что Алексей Александрович занят, но очень
скоро освободится. Из-за двери кабинета доносились взрывы хохота
и звучал чей-то мощный голос.
Мы с Анной Андреевной вышли из приемной и уселись на диванчик
под лестницей в темной части коридора, так, что нам была видна
дверь сурковского кабинета.
Вот дверь отворилась, и оттуда, пятясь, вышел возбужденный
Ираклий Андроников. Он обворожительно улыбнулся секретарше,
кивнул ей и шагнул в темноту коридора. Тут лицо его изменилось:
улыбка, оживление - пропали, вместо них появились злость и
усталость... Но это длилось лишь несколько мгновений - его глаза
быстро привыкли к темноте и разглядели сидящую на диванчике
Ахматову. Лицо снова озарилось, и Ираклий рассыпался в
приветствиях...
Когда он удалился, Ахматова сказала мне:
- Запомни. Мы с тобой сегодня видели настоящее лицо
Андроникова.
"Надя, наконец, прописана в Москве. Пусть отдохнет" (стр. 473).
Ахматова очень желала, чтобы Н. Я. Мандельштам вернулась в
Москву на постоянное жительство. Я вспоминаю многолетние
хлопоты по этому делу. Помнится, А. А. Сурков предлагал даже
такой проект - поселить Надежду Яковлевну и Ахматову вместе в
двухкомнатной квартире.
Потом было и еще одно предложение - предоставить самой
Ахматовой однокомнатную квартиру... Все это нами обсуждалось, и
мне запомнилась замечательная шутка, сказанная очень бойким
двенадцатилетним мальчиком Саней, сыном литературоведа И. Л.
Фейнберга. Он заявил:
- Ахматову нельзя поселить в однокомнатной квартире, у нее
должно быть по меньшей мере две комнаты: в одной - будуар, в
другой - моленная. Чтобы было между чем и чем - метаться.
(Как известно, А. А. Жданов в своем печально знаменитом докладе
объявил, что творчество Ахматовой - "поэзия взбесившейся
барыньки, мечущейся между будуаром и моленной".)
Мы эту шутку пересказали Ахматовой, и она ее оценила.
"В статью
(Я никогда не была с Моди в кафе или ресторане, но он несколько раз
завтракал у меня на rue de Fleurus.) Как непохоже на Хема. Они
только и делают, что говорят об еде, вспоминают вкусную еду, и
это как-то разоблачает его беллетристику, где все время едят и
пьют. ("Мемуары повара", - сказал Миша Ардов.)" (стр. 479).
Я очень хорошо помню, что это было. Журнал "Иностранная
литература" напечатал тогда "Праздник, который всегда с тобой"
Хемингуэя. Ахматова была удивлена низменностью этой вещи, тем
обстоятельством, что столь одаренный и знаменитый писатель под
старость не может вспомнить о Париже времен своей молодости
ничего, кроме меню - что и как он ел и пил.
- Неужели, - спрашивала она, - и мои воспоминания о
Модильяни производят такое же впечатление?
Мы все, разумеется, ее разуверяли...
Я помню, как шутил по поводу хемингуэевского "Праздника"
Анатолий Найман. Он говорил:
- Там как бы целый ряд отдельных новелл. Но все они построены по
одному и тому же принципу. Вот Хемингуэй и его жена сидят дома
страшно голодные. И нет у них ни копейки, чтобы купить себе еду...
И тут к ним приходит приятель, который просто падает от голода... И
тут они все втроем как нажрутся!.. А через несколько страниц -
опять такая же история.
А наш друг Александр Нилин произнес тогда такую шутку:
- "Праздник, который всегда с тобой" - это просто-напросто
деньги.
"...Снова осень - зеленая трава, даже цветы. Была Лида. Говорили
об Ивинской" (стр. 501).
На Ордынке об Ивинской никогда не говорили. Иногда упоминалось
имя Зинаиды Николаевны...
Но вот я вспоминаю, как еще при жизни Пастернака, в пятидесятых
годах, я был на концерте в Малом зале консерватории. Кажется,
исполняли Прощальную симфонию Гайдна, дирижировал Натан
Рахлин...
В антракте я вышел на лестницу и увидел стоящую на площадке даму,
несколько тяжеловатую, с длинными и, как мне показалось,
крашеными светлыми волосами... Около нее толпилось человек пять,
и она была окружена их подобострастным вниманием.
Мне тут же объяснили, что ее зовут Ольга Всеволодовна и что она -
возлюбленная Пастернака. Я был этими сведениями несколько
озадачен и, вернувшись после концерта домой, на Ордынку,
поделился своими впечатлениями с Ахматовой.
Выслушав меня, Анна Андреевна сдержанно произнесла:
- Я - не поклонница этой дамы.
На том разговор и кончился.
"Понедельник: Просят из Оксфорда мерку" (стр. 503).
Я хорошо помню, как зимою шестьдесят пятого года зашел к
Ахматовой. Она тогда была в Ленинграде. Анна Андреевна показала
мне письмо из Оксфордского университета, в котором ее просили
сообщить размер платья и головы, чтобы сшить докторскую мантию
и шапочку. Я спросил Ахматову, послан ли ответ. Она улыбнулась и
сказала:
- Я хочу еще немного похудеть...
"Михаилу Ардову -
стихи, которые около четверти века лежали на дне моей
памяти, - чтобы для него вновь возник день, когда они стали
общим достоянием.
Анна Ахматова" (стр. 559).
Эта надпись существует не только в записной книжке Ахматовой,
она есть и на том экземпляре "Реквиема", который она мне подарила
19 августа 1964 года. Тут намек на нижеследующие обстоятельства.
Анна Андреевна решилась записать "Реквием" лишь в 1962 году. Но
переписывать его она никому не давала, а только разрешала читать
свой собственный экземпляр. И все же я эти стихи для себя
скопировал - без ее ведома.
Затем "Реквием" переписал у меня мой учитель и почитатель
Ахматовой - профессор А. В. Западов. А через несколько дней к
Анне Андреевне пришел ее редактор В. Фогельсон. Когда Ахматова
показала ему стихи, он объявил, что знает их - видел у Западова.
После ухода Фогельсона у нас с Ахматовой было объяснение, но
сравнительно легкое и непродолжительное, так как она уже сама
склонялась к тому, чтобы послать эти стихи в какой-нибудь журнал.
"Реквием" был тотчас же отправлен в "Новый мир". Там его печатать
не решились, но зато почти все сотрудники переписали для себя.
Как и следовало ожидать, вскоре после этого "Реквием" вышел в
нескольких городах Западной Европы. Анне Андреевне доставили
экземпляр мюнхенского издания. И всякий раз, взяв в руки эту книгу
в моем присутствии, Ахматова произносила бытующую на Ордынке
цитату из Зощенки:
- Минькина работа.
"Отъезд
23 ноября из Ленинграда с Аней. "..." Провожающие.
"Перекрестите и меня"" (стр. 581).
С детства помню, если мне приходилось надолго расставаться с
Анной Андреевной, она, перекрестив меня, говорила на прощание:
- Господь с тобою...
"(Городецкий хуже, чем мертв.)" (стр. 612).
Ахматова была делегатом Второго съезда советских писателей.
Именно в те дни я слышал, как она рассказывала такую историю:
- Во время обеда я сидела за одним столиком с Евгением Шварцем.
К нам подошел Городецкий, поздоровался и сказал мне: "Я хочу
представить вам своего зятя". После этого он отошел к другому
столику, потом вернулся и говорит: "Мой зять отказывается. Он
сказал: "Я не хочу знакомиться с антисоветской поэтессой"". Я
безмятежно улыбнулась и говорю: "Не расстраивайтесь, Сергей
Митрофанович. Зятья - они все такие". А потом я рассказала это
Эренбургу, он спрашивает: "Ну а что же Шварц?" Я говорю: "Он
промолчал". - "Жаль, - говорит Эренбург, - я бы такое сказал
Городецкому, что он бы костей не собрал..." А я ему говорю: "Это
слишком большая роскошь: всякий раз иметь при себе Эренбурга для
подобных оказий".
И еще Ахматова говорила про съезд писателей:
- Я там встретила Рину Зеленую, она мне говорит: "Маска, я тебя
знаю".
"В "Известиях" о плагиате Журавлева" (стр. 618).
Это была очень смешная история. В журнале "Октябрь" (1965, № 4)
поэт Василий Журавлев опубликовал под своим именем
стихотворение Ахматовой из сборника "Белая стая" - "Перед
весной бывают дни такие...".
Впрочем, одну поправку плагиатор сделал: вместо строчки "И дома
своего не узнаёшь" он написал: "Идешь и сам себя не узнаешь".
Скандал произошел довольно громкий, об этом факте сообщила
правительственная газета "Известия". Журавлев пытался
оправдываться: дескать, он когда-то переписал эти стихи в свою
записную книжку, много лет спустя обнаружил их там и принял за
свои собственные...
Но на Ордынке рассказывали и более правдоподобную версию.
Якобы этот Журавлев вел поэтический семинар в Литературном
институте, там он покупал у студентов стихи, а потом публиковал их
под своим именем. А поскольку он платил молодым поэтам очень
мало, то один из них решился отомстить ему - продал ахматовское
стихотворение как свое собственное. И Журавлев ничтоже
сумняшеся его напечатал.
Помнится, кто-то позвонил незадачливому плагиатору домой и
спросил:
- А гонорар Ахматовой вы уже отправили?
"...на каком-то литературном вечере Блок, послушав Северянина,
вернулся ко мне и сказал: "У него жирный адвокатский голос"" (стр.
622).
А еще Ахматова рассказывала со слов Пастернака такое. Борис
Леонидович и Северянин сидели в берлинской пивной. Игорь
Васильевич держал в левой руке кружку, а в правой - вилку, на
которую была нанизана огромная немецкая сосиска. И он сказал
Пастернаку:
- У меня есть сын, его зовут Принц Солнца.
"...Юлиан Григорьевич исключен из союза, и теряет зренье..." (стр.
623).
В те дни Ахматова очень сострадала Ю. Г. Оксману. У него на
квартире был обыск, там было обнаружено и конфисковано
множество книг, изданных за границей. Однако же старого
профессора не арестовали, а устроили ему классическую советскую
проработку, в частности изгнали из Союза писателей.
Я помню, как Анна Андреевна передавала фразу Юлиана
Григорьевича, он это произнес на собрании, где его, как водится,
дружно осуждали "собратья по перу":
- Я не могу жить таким образом, чтобы круг моего чтения
определял околоточный надзиратель.
"24 июля.
Сегодня Исайя завтракает у Саломеи, о чем я узнаю только 6
августа из милого письма самой Соломки. Как странно, что теперь
я могу до мелочей представить себе этот завтрак в Chelsea,
большую кухню-столовую, беседу обо мне и розы в садике" (стр.
642).
Во время поездки в Англию Ахматова побывала в гостях у своей
старинной приятельницы Саломеи Николаевны Андрониковой.
Присутствующая при их встрече Аманда Хейт рассказывала, что
Анна Андреевна была поражена тем, сколь изысканно угощала их
Саломея.
- Как же вы научились готовить такую вкусную еду? - спросила
гостья.
- Когда я поняла, что уже не представляю интереса для мужчин как
женщина, я стала привлекать их с помощью кулинарного искусства,
- отвечала хозяйка.
"...Как легко и свободно я сказала трем парням из "Лижей",
которые приехали ко мне за стихами: "Все равно не
напечатаете..."" (стр. 643).
"Лижи"! - это было шутливое наименование издававшейся тогда
газеты "Литература и жизнь". По тем временам это издание
считалось "консервативным" в отличие от более "прогрессивной"
"Литературной газеты".
Я припоминаю, как Ахматова говорила:
- Некто упрекнул меня в том, что я печатаюсь в ретроградной
"Лижи", а не в либеральной "Литературке". А я на это сказала: когда
обо мне было постановление ЦК, я не видела разницы между
газетами и журналами - все ругали меня одинаковыми словами.
"Еще три дня июля, а потом траурный гость - август ("столько
праздников и смертей"), как траурный марш, который длится 30
дней. Все ушли под этот марш: Гумилев, Пунин, Томашевский, мой
отец, Цветаева... Назначил себя и Пастернак, но этого любимца
богов увел с собою, уходя, неповторимый май 60 года, когда под
больничным окном цвела сумасшедшая липа. И с тех пор минуло уже
пять лет. Куда оно девается, ушедшее время? Где его обитель..."
(стр. 644).
В пятилетнюю годовщину смерти Пастернака я был в Переделкине.
Близкая подруга Зинаиды Николаевны, вернувшись от нее,
рассказала, что у Пастернаков весь вечер играли в карты. Это меня
так поразило, что на другой день, на Ордынке, я передал это
Ахматовой. У нее в это время была Н. Я. Мандельштам. Надежда
Яковлевна смолчала, Анна Андреевна гневно произнесла:
- Умеют великие поэты выбирать себе подруг жизни.
"Есть переводы
"..."
Еврейские: Галкин, Баумволь, Перец Маркиш" (стр. 653).
Я помню историю с одним из таких переводов. К Ахматовой
обратилась сестра какого-то уже умершего еврейского поэта,
фамилию которого я не запомнил. Она просила, чтобы Анна
Андреевна перевела его стихи. Кажется, он был из
репрессированных...
Ахматова пожалела просительницу и действительно перевела какието
предложенные ей строки. После этого она получила
благодарственное письмо от сестры поэта. Оно начиналось такими
словами:
"Хотя Вы и перевели всего только одно стихотворение моего
покойного брата..."
"Киев. Предславинская улица. (На юридических курсах.)" (стр. 662).
Всякий раз, когда увеличивались наказания за те или иные
преступления, Ахматова неизменно говорила:
- Нам на курсах преподавали закон, известный еще со времен
римского права: никогда тяжесть наказаний не уменьшала числа
преступлений. При Анне Иоанновне фальшивомонетчикам заливали
свинцом глотки, и все-таки фальшивой монеты ходило ровно
столько, сколько всегда.
А когда заходила речь о всеобщем воровстве, нас окружавшем, Анна
Андреевна произносила такую фразу:
- Нас на курсах учили, что у славян вообще ослабленное чувство
собственности.
"В Кисловодске. На Крестовой Горе. Цекубу. Июль 1927. ("Здесь
Пушкина...") (Качалов, Рубен Орбели, Маршак)" (стр. 664).
Надобно заметить, что Ахматова никогда не была в Художественном
театре. О своих беседах с Качаловым в Кисловодске рассказывала:
- Он все время ссылался на эпизоды знаменитых мхатовских
спектаклей. Ему и в голову не могло прийти, что я ничего этого не
видела...
"(Перенесла четыре клинических голода: I - 1918 - 1921, II - 1928
- 1932 (карточки, недоедание), III - война, в Ташкенте, IV - после
постановления ЦК 1946 г.)" (стр. 665).
Не удивительно, что Ахматова запомнила и полюбила шутку
Н. П. Cмирнова-Сокольского, которую он произнес на Ордынке:
- Это случилось не в тот голод и не в этот. Это было два голода
тому назад.
"Самоубийство Фадеева" (стр. 666).
Я хорошо помню, как это обсуждалось на Ордынке. Говорили о том,
что старый друг Фадеева, писатель Юрий Либединский, видел его за
несколько часов до рокового выстрела. Фадеев сказал ему такую
фразу:
- Я всегда думал, что охраняю храм, а это оказался нужник.
"...приехала Ирина Федоровна Огородникова с новостями" (стр.
668).
Эта дама была сотрудницей иностранной комиссии Союза писателей
и, в частности, занималась тем, что оформляла документы для
поездок Ахматовой в Англию и в Италию.
В 1990 году, когда в альманахе "Чистые пруды" были напечатаны
мои воспоминания об Ахматовой, Огородникова позвонила мне по
телефону, и мы довольно долго с ней говорили. В частности, она
рассказала мне об одном эпизоде, который произошел в день
похорон Анны Андреевны. Как известно, мы до самого последнего
момента никак не могли получить разрешение на то, чтобы выкопать
могилу на облюбованном Бродским и мною месте комаровского
кладбища. Я, помнится, поехал в Никольский собор на отпевание, а
Иосиф остался в квартире Ахматовой, чтобы продолжать хлопоты по
телефону.
В это самое время И. Н. Пунина позвонила в Москву Огородниковой,
рассказала ей о нашем затруднении и попросила помощи. Ирина
Федоровна говорила мне:
- Я стала судорожно соображать, что можно сделать в такой
ситуации... И вдруг увидела, что по двору Союза писателей идет А. А.
Сурков. Я, как была - без пальто, - выбежала к нему и говорю:
"Алексей Александрович, надо что-то делать... Ахматову уже
отпевают в церкви, а разрешения на рытье могилы еще нет..." Сурков
взглянул на меня сверху вниз и отрубил: "Я вам - не Арий
Давыдович!"
(Для несведущих пояснение: сотрудник Литфонда А. Д. Ротницкий в
течение десятков лет занимался похоронами писателей.)
"Вспомнила маленького соседа в 1951: "Бибика, Длевна!" - и рёв.
Андревна - так по-замоскворецки звали меня соседи Ардовых
(Татьяна Ивановна)" (стр. 685).
Это - воспоминание о первом инфаркте.
Татьяна Ивановна Яковлева жила с нами на одной площадке. Она
была портниха и, в частности, шила платья для Анны Андреевны. У
нее был маленький внук, который и называл Ахматову - "Длевна".
Однажды он увидел в окно, как ее выносят из дома на носилках и
грузят в автомобиль "скорой помощи". Мальчик залился слезами и
все время повторял:
- Бибика, Длевна!..
"2 декабря 1965. Больница (Москва)
"..."
Вечером Миша после Лавры и еще озаренный ею" (стр. 688).
Я прекрасно помню тот день - и поездку к Преподобному Сергию,
и наш с Ахматовой по этому поводу разговор. После моего рассказа о
монастыре она произнесла:
- Это - лучшее место на земле.
Июль - август 1997.
Закладка в соц.сетях
