Жанр: Мемуары
Саддам Хусейн
...традиционных вооружений. Поступок Хусейна по
отношению к британскому журналисту, в конце концов, раскрыл Западу варварскую и
деспотическую природу его правления. 22 марта 1990 года в Брюсселе был убит
доктор Джеральд Булл, канадский специалист по баллистике. Поскольку Булл
занимался разработкой "суперпушки" для Ирака, которая, как предполагалось, могла
бы расширить радиус действия на тысячи миль, предположили, что его убила какаято
западная спецслужба или израильская Моссад. Вскоре после этого таможня
Соединенного Королевства конфисковала восемь направлявшихся в Ирак огромных
стальных труб, произведенных компанией в Шеффилде и, очевидно, предназначенных,
чтобы служить стволами для 40-тонной "суперпушки" доктора Булла. В течение
нескольких следующих недель другие детали "суперпушки" были перехвачены в Греции
и Турции. Еще один удар по иракской программе был нанесен 28 марта, когда
совместная американо-британская таможенная операция завершилась захватом в
аэропорту Хитроу 40 электроконденсаторов, предназначенных для использования в
качестве ядерных пусковых механизмов.
Хусейн объяснил эти действия клеветнической кампанией, имеющей целью проложить
дорогу вооруженной агрессии против Ирака. На самом деле он был убежден, что
Израиль никогда не позволит ни одному арабскому государству превзойти себя в
области технологии. К тому же он опасался, что громадный приток советских евреев
в Израиль укрепит уверенность в себе еврейского государства и спровоцирует его
на военные авантюры. Сообщения в западной прессе того времени о неофициальных
встречах представителей Израиля и Сирии в Европе рассматривались иракским
президентом как еще одно свидетельство "опасного заговора" против Ирака. В
январе 1990 года он предупредил Израиль, что любое нападение на научные или
военные объекты Ирака "получит с нашей стороны немедленный отпор с
использованием доступных нам средств в соответствии с законным правом на
самозащиту". Спустя месяц, во время визита в Багдад посла Ричарда Мерфи, бывшего
помощника государственного секретаря США по делам Ближнего Востока и Южной Азии,
ему сказали, что у Ирака есть проверенная информация о готовящемся израильском
ударе по иракской промышленности нетрадиционного оружия, задуманная по образцу
авианалета в 1981 году, уничтожившего иракский реактор "Осирак". Подобное же
сообщение получил британский поверенный в делах в Багдаде в конце марта, во
время его встречи с иракским секретарем по иностранным делам Низаром Хамдуном.
К началу апреля обеспокоенный Хусейн пришел к выводу, что единственным способом
предотвратить неизбежное нападение, было усилить свои угрозы Израилю. 2 апреля в
речи перед Генеральным командованием иракских вооруженных сил он отрицал, что
Ирак пытается разрабатывать ядерное оружие, так как уже обладает химическим
оружием столь же мощной эффективности. Однако, предупреждал он, западные державы
"ошибаются, если воображают, что они могут обеспечить Израилю прикрытие в
случае, если он вознамерится нанести авиаудар по какому-нибудь нашему
металлургическому предприятию. Клянусь Аллахом, мы заставим огонь пожрать
половину Израиля, если только он попытается предпринять что-нибудь против
Ирака".
- Ведь каждый, - добавил он, чтобы подчеркнуть чисто оборонительный характер
своей угрозы, - должен знать свои возможности. Хвала Аллаху, мы знаем наши
возможности, и мы ни на кого не нападем.
Как и в случае с "делом Базофта", американская (и израильская) реакция на угрозу
Хусейна оказалась совсем не такой, как он ожидал. Ирак не только не оставили в
покое, но президент Буш поторопился заклеймить это заявление. Израиль, не
обратив внимание на примирительный оттенок угрозы намекнул, что в ответ на
иракскую химическую атаку последует ядерная. И все же воинственность Саддама
оказалась, с его точки зрения, полезной: она усилила его престиж в регионе, так
как арабский мир единодушно приветствовал его "героическое противостояние
сионистским проискам". И поэтому в следующие месяцы иракский президент пытался
найти точное равновесие между желанием преобразить вновь обретенное
внутриарабское превосходство в финансовую поддержку экономических потребностей
Ирака и желанием предотвратить региональный пожар.
Результатом оказалась довольно нечеткая политика, соединяющая наглые угрозы с
попытками к умиротворению. Хусейн все больше использовал выразительное
панарабское краснобайство, от которого десятилетием ранее, он в основном
отказался, распространяя свое обещание "сжечь Израиль" на возможную израильскую
агрессию против любого арабского государства, а не только против Ирака. Однако,
он также всячески старался уверить тех, кто принимал решения в Иерусалиме и
Вашингтоне, что его воинственные заявления не должны истолковываться "в
контексте угроз или демонстрации силы".
- Ирак не хочет войны, - говорил он, - он воевал восемь лет и знает, что такое
война.
- Не следует также предполагать, - доказывал он, - что если у арабов есть
определенное оружие, они его используют первыми. Мы говорили об использовании
химического оружия, если Израиль будет угрожать нам или любой арабской стране
военными действиями, к тому же с применением ядерного оружия, которым он
действительно располагает... Когда нам угрожают агрессией или демонстрируют
агрессивные намерения против любой части нашей арабской родины, вполне
естественно, что арабы говорят: "Если вы попытаетесь напасть на нас, мы ответим
на вашу агрессию тем оружием, которое имеем".
Это диалектическое сочетание реального бессилия и мнимого всесилия, глубокой
экономической ямы и страха перед израильским нападением, с одной стороны, и
постоянное сознание собственного величия, с другой, определило судьбу Кувейта. В
одержимом страхом непрерывной угрозы рассудке иракского вождя, у которого сугубо
личные интересы были как бы национальными, а национальные дела рассматривались в
плане личностном, безразличие Кувейта к отчаянным нуждам Ирака в то время, когда
ему угрожал "сионистско-империали-стический заговор", было равносильно "удару в
спину Ирака отравленным кинжалом". К тому же, преисполненный спесью от сознания
укрепившегося престижа, Хусейн полагал, что он сделал все возможное, чтобы
изобразить критическое положение Ирака, и что дальнейшее выпрашивание приведет
его (и, следовательно, Ирак) к публичному унижению, которому он не хотел
подвергаться.
16 июля давление на Кувейт заметно усилилось. В письме к Генеральному секретарю
Лиги арабских стран министр иностранных дел Ирака Тарик Азиз повторил обвинение,
что Кувейт и ОАЭ "осуществили намеренный план наводнить нефтяной рынок нефтью в
количествах, превышающих установленные ОПЕК". Азиз утверждал, что эта политика
оказала разрушительное воздействие на Ближний Восток: "Падение цен на нефть с
1981 до 1990 гг. привело к потере арабскими государствами 500 миллиардов
долларов, из которых потеря Ирака составляет 89 миллиардов". Добавляя
оскорбление к нанесенному ущербу, Кувейт непосредственно ограбил Ирак,
"воздвигнув нефтяные установки в южной части иракских нефтяных месторождений
Румайла и добывая дополнительную нефть". По оценке Ирака, стоимость нефти,
"похищенной кувейтским правительством на месторождении Румайла способом, не
совместимым с братскими отношениями", составляет 2,4 миллиарда долларов.
Признавая, что государства Залива оказывали "кое-какую помощь" Ираку во время
ирано-иракской войны, Азиз доказывал, что эта помощь покрывала всего лишь
ничтожную часть огромных затрат Ирака. Более того, "простой расчет показывает,
что займы Ираку со стороны Кувейта и ОАЭ не исходили полностью из их казны, но
были получены в результате увеличения их нефтяных доходов за счет падения
нефтяного экспорта Ирака в течение войны". Чтобы исправить это положение и
помочь Ираку выйти из того тяжелого экономического состояния, в котором он
оказался в результате защиты "земли, достоинства, чести и богатства арабской
нации", Азиз предъявил несколько требований: повышение цены на нефть до уровня
выше 25 долларов за баррель, прекращение кувейтской "кражи" нефти с иракских
месторождений в Румайле и возвращение 2,4 миллиардов, "похищенных" у Ирака,
списание иракских военных займов, учреждение "арабского плана, схожего с планом
Маршалла, чтобы компенсировать Ираку хотя бы часть его потерь во время войны".
Через день Саддам сделал следующий шаг. В обращении к народу по случаю двадцать
второй годовщины "Революции" Баас, он снова обвинил Кувейт и ОАЭ в "сговоре с
мировым империализмом и сионизмом" с целью "лишить арабский народ средств к
существованию", добавив, что Ирак не сможет долго мириться с подобным
поведением, так как "лучше умереть, чем остаться без средств к жизни". Поэтому
двум государствам лучше "одуматься", сказал он, и обойтись мирными средствами.
Однако, предупреждал он, "если мы не найдем защиты с помощью слов, тогда у нас
не будет выбора кроме как прибегнуть к более эффективным действиям, чтобы
исправить положение и обеспечить восстановление наших прав".
Иракские требования не были новыми по своему существу. Они уже были представлены
правительствам Кувейта и Эмиратов несколько ранее. И все же, провозгласив
публично то, что до этого говорилось за закрытыми дверьми, Хусейн эффектно
перешел Рубикон. Он представил свои цели таким образом, что любой компромисс с
его стороны выглядел бы как унизительная капитуляция. По его мнению, не
оставалось места для торгов или промедления. Кувейту следовало подчиниться его
требованиям или быть готовому к серьезным последствиям.
К несчастью, в Кувейте не поняли всей серьезности положения. Хоть они и были
шокированы резкостью выражений Ирака, они все же расценили диктат Саддама как
основу компромиссов, а не как ультиматум. Внутри кувейтского руководства
преобладала точка зрения, что если они уступят столь наглому вымогательству, это
только приведет к нарастающему шантажу в будущем. Они подозревали, что кое-какие
уступки сделать придется, но намеревались свести их к минимуму. Они понимали,
что нельзя не принимать во внимание опасности военных действий, но считали их
крайне маловероятными, решив, что в худшем случае все сведется к захвату
небольшой спорной территории, например, месторождений Румайлы или островов
Бубиян и Варба, которые в прошлом Ирак настойчиво требовал сдать ему в аренду.
Не прошло и 24 часов после речи Саддама, как Кувейт отправил Генеральному
секретарю Лиги Арабских Стран меморандум, написанный в сильных выражениях,
опровергая обвинения Ирака и выражая крайнее негодование его поведением.
Братская страна, которая всегда находилась в первых рядах арабской национальной
борьбы, не заслуживает такого обращения, доказывалось в послании, иракские
"выражения не соответствуют духу существующих братских отношений между Кувейтом
и Ираком и противоречат самым глубоким основам, на которых мы все хотим строить
наши отношения. Сыновья Кувейта и в хорошие времена, и в плохие остаются людьми
принципиальными и честными. Но они ни в коем случае не поддадутся угрозам и
вымогательству".
Этот демонстративный ответ был последним гвоздем в гроб Кувейта. Хусейн
воспринял его не только как доказательство его давнего представления о Кувейте
как о паразитическом государстве, процветающем за счет тяжких жертв Ирака, он
расценил его также как личное оскорбление со стороны ничтожного соседа. По
мнению Хусейна, Кувейт не оказал ему (то есть Ираку) должного уважения и не
воспринял его слова всерьез. Он разыгрывал свою хитроумную карту, считая, что,
благодаря оттяжкам и промедлениям, ему снова удастся избежать своей
ответственности перед Ираком. Но так будет недолго. Раз уж добрососедские
увещевания не заставили Кувейт признать свои братские обязательства, у Ирака не
остается другого выхода, кроме как силой взять то, что ему принадлежит по праву.
Помимо ощущения крайней необходимости и нетерпения, Хусейн, должно быть, и без
того испытывал непреодолимое искушение решить дело силой. Он находился в
серьезном затруднении. Ссыпав сказочные богатства Кувейта в опустевшую казну
Ирака, Хусейн надеялся скостить иракский внешний долг и запустить честолюбивые
программы восстановления, которые он обещал своему народу после войны с Ираком.
Учитывая исторические притязания Ирака на Кувейт, его оккупация могла бы поднять
национальный престиж Хусейна, выставив его как освободителя узурпированных
иракских земель. Более того, захват Кувейта увеличил бы доступ Ирака к Заливу и
дал бы ему решающий голос на мировом нефтяном рынке. Короче говоря, одним ударом
позиция Хусейна была бы закреплена навсегда.
Настроившись на боевой лад, Саддам решительно двинулся вперед. 21 июля, на фоне
мощной антикувейтской пропаганды, приблизительно 30 000 иракских солдат начали
движение в направлении общей границы. Хотя, в общем, это было воспринято как
бряцание оружием, египетский президент Хосни Мубарак кинулся в Багдад, где
Хусейн его заверил, что он не вступит в Кувейт, прежде чем будут исчерпаны все
дипломатические пути урегулирования. Но к тому времени вряд ли иракский диктатор
был настроен на переговоры. Его показная готовность продолжать диалог с Кувейтом
была просто дымовой завесой, чтобы хоть как-то узаконить в мировом общественном
мнения приближающиеся военные действия. Самым важным слушателем в той
рассчитанной паузе были Соединенные Штаты.
Убежденный, что бесповоротная утрата Москвой статуса супердержавы оставило
Соединенные Штаты единственным государством, способным нарушить его планы или
путем прямой интервенции, или натравив своих израильских (или арабских) "лакеев"
на Ирак, Хусейн стремился к получению молчаливой американской поддержки или хотя
бы нейтралитета для своей кувейтской авантюры. У него было достаточно причин,
чтобы предвидеть такое отношение. Несмотря на острую критику Ирака после "дела
Базофта", администрация Буша все время выказывала острую заинтересованность в
развитии двусторонних отношений. Когда группа из пяти американских сенаторов во
главе с Робертом Доулом приехала в Багдад в середине апреля, по всей видимости,
для того, чтобы осудить жажду Хусейна иметь химическое и ядерное оружие, они в
частной беседе уверили иракского руководителя, что у него проблемы не с
американским народом, но скорее с "высокомерной и избалованной" прессой. В конце
того же месяца помощник государственного секретаря по вопросам Ближнего Востока
Джон Келли попытался заблокировать инициативу Конгресса по введению санкций
против Ирака, сообщив комиссии по иностранным делам Палаты представителей, что
такой шаг будет противоречить национальным интересам США и что администрация не
"рассчитывала на введение экономических и торговых санкций в этот момент". Через
два месяца он сообщил той же комиссии, что хотя Ирак не отказался от разработок
нетрадиционного оружия и продолжал нарушать права человека, он, тем не менее,
предпринял "несколько скромных шагов в нужном направлении".
Американские двусмысленные речи продолжались на протяжении июля. Ответив на
концентрацию иракских сил вдоль кувейтской границы отправкой шести боевых
кораблей в Залив и выразив осуждение иракской тактике нажима, Государственный
департамент, тем не менее, не преминул подчеркнуть, что Соединенные Штаты не
связаны договором о взаимной обороне ни с одним государством Залива.
Продолжалась умиротворительная политика по отношению к Хусейну: за несколько
дней до вторжения администрация все еще возражала против решения Сената
установить санкции против Ирака. Получив столь обнадеживающие сигналы, Хусейн
решил обеспечить свой "американский фланг".
25 июля он пригласил американского посла в Багдаде, госпожу Эйприл Гласпи, для
беседы, ставшей одной из самых решающих вех на пути Ирака к Кувейту. Согласно
иракской стенограмме встречи (Государственный департамент не обнародовал своей
собственной версии, но и не опроверг иракского сообщения) Хусейн представил
госпоже Гласпи пространное объяснение экономического положения Ирака и его обиды
на государства Залива. Он обвинил Соединенные Штаты в поддержке "экономической
войны Кувейта против Ирака, в то время как они должны быть благодарны Багдаду за
сдерживание фундаменталистского Ирана". Он по-прежнему угрожал Соединенным
Штатам террористическими актами, если они продолжат свою враждебную политику по
отношению к Ираку.
- Если вы используете давление, мы употребим давление и силу, - сказал он, - мы
не можем приблизиться к Соединенным Штатам, но отдельные арабы смогут добраться
до вас.
Не обратив особого внимания на воинственные речи Хусейна, Гласпи всячески
уверяла его в добрых намерениях Вашингтона. Она сказала, что его страхи об
американской враждебности совершенно необоснованны:
- Президент Буш умный человек, и он не собирается объявлять экономическую войну
Ираку.
Наоборот, администрация не только блокировала постоянные попытки Конгресса
установить экономические санкции против Ирака, но полностью понимала, как
отчаянно Хусейну нужны фонды и как естественно его желание поднять цены на
нефть, чтобы укрепить иракскую экономику; на самом деле, многие американцы из
нефтяных штатов в США хотели бы, чтобы цены поднялись еще выше. Когда Хусейн
объявил о своей решимости добиться, чтобы Кувейт не нарушал свою нефтяную квоту,
Гласпи полностью с ним согласилась, сказав ему: "После 25 лет службы в этом
регионе, я тоже считаю, что ваши цели должны найти сильную поддержку со стороны
ваших братьев-арабов". Это вопрос, продолжала она, который арабы должны решить
между собой, а в Соединенных Штатах "нет определенного мнения относительно
внутриарабских разногласий, таких как ваше пограничное разногласие с Кувейтом
... и государственный секретарь Бейкер дал указание нашему официальному
представителю сообщить вам эту точку зрения".
Когда Гласпи наконец-то решилась спросить Хусейна "в духе дружбы, а не
конфронтации", каковы его намерения относительно Кувейта, он заверил ее, что
решительно предпочитает мирное решение конфликта военному:
- Мы не собираемся ничего предпринимать, пока не встретимся с кувейтцами. Когда
мы встретимся и убедимся, что есть надежда, все решится само собой.
Однако, подчеркнул он, так как "экономическая война" Кувейта лишает "иракских
детей молока, без которого они погибнут", нельзя ожидать, что Ирак будет
бездействовать слишком долго:
- Если мы не сможем найти решения, будет только естественно, что Ирак не захочет
погибать, и это не идет наперекор высшей мудрости.
Протестовала ли хоть как-то посол Гласпи против применения силы, как
предполагает источник, знакомый с ее телеграммой в Государственный департамент,
не имеет существенного значения. Ее подобострастие перед иракским вождем и
смиренные словеса, к которым она прибегла, были поняты Саддамом как американский
"зеленый свет" для его акции против Кувейта. В конце концов, разве он не сказал
послу, что "Ирак не захочет погибать", и разве не выразила Гласпи сочувствия
Ираку, терпящему бедствие, разве не толковала об американском нейтралитете? И
если у Хусейна после этой встречи все еще оставались сомнения относительно
невмешательства Соединенных Штатов, вероятно, они были развеяны через три дня
личным посланием от президента Буша, в котором, помимо фразы "применение силы
недопустимо", была выражена и глубокая заинтересованность в улучшении отношений
с Багдадом.
Явно уверенный в американском нейтралитете, Хусейн перешел к последней стадии
своего плана. 31 июля он снабдил Мубарака и Буша обещанным политическим
диалогом, послав заместителя председателя СРК Из-зата Ибрагима аль-Дури для
переговоров с представителями Кувейта в саудовский город Джедда. Хотя исход
встречи, по всей вероятности, был для Хусейна неважен, так как он уже решил
вторгнуться в Кувейт, кувейтцы, несомненно, сыграли ему на руку, проявив прежнюю
неуступчивость относительно финансовых требований Ирака. 1 августа, после
взаимных резких обвинений, переговоры прервались. Через двадцать четыре часа
Кувейт перестал быть суверенным государством. Он стал жертвой маниакального
властолюбия Саддама Хусейна.
Глава одиннадцатая.19-я провинция
2 августа 1990 года стало для иракцев не совсем обычным днем. Те, кто с раннего
утра включил радио, услышали голос диктора, захлебывающийся от восторга:
- О, великий народ Ирака, жемчужина арабской короны и символ мощи и гордости
всех арабов! Аллах помог верным и свободным одолеть предательский режим в
Кувейте, вовлеченный в сионистские и иностранные заговоры. Верные сыны нашего
дорогого Кувейта обратились к руководству с просьбой о поддержке и помощи, чтобы
предотвратить какую-либо возможность захвата власти теми, кто желает
иностранного вмешательства в дела Кувейта и гибели его революции. Они обратились
к нам за помощью, чтобы восстановить справедливость и избавить сынов Кувейта от
опасности. Совет Революционного Командования решил удовлетворить просьбу
свободного временного правительства Кувейта и сотрудничать с ним на этой основе,
предоставив гражданам Кувейта самим решать свою судьбу.
- Мы уйдем, как только обстановка стабилизируется и временное правительство
Кувейта попросит нас об этом, - уверял диктор слушателей. - Это может
потребовать нескольких дней или нескольких недель.
В Эль-Кувейте наследный принц Саад был разбужен в половине второго ночи звонком
министра обороны. Тот сообщил, что войска Ирака только что перешли границу.
Принц сразу же связался с другими многочисленными членами правящей семьи. Все
были в шоке. Между тем сотни тяжелых танков Т-62 и Т-72 советского производства
рвались к столице Кувейта.
В 4 утра стало ясно, что нет никакой возможности остановить это нашествие. Когда
поступила информация, что передовые части иракской армии находятся в нескольких
километрах от столицы, эмир Кувейта Джабер аль-Ахмед аль-Джабер ас-Сабах решил
покинуть дворец. Он и его родственники прибыли в американское посольство и
пересели в военный вертолет, который взял курс на Саудовскую Аравию.
Саддам был в эйфории. Он выполнил свое обещание преподать династии ас-Сабах
незабываемый урок. Кувейт был у него в руках. Было провозглашено "временное
революционное правительство". В этот момент требовалось преобразовать Кувейт в
частицу иракской воли, но не обязательно путем официальной аннексии и сохранения
постоянного военного контингента. Стратегические потребности Ирака могли быть
удовлетворены аннексией островов Бубиян и Варба вместе с некоторыми территориями
вдоль совместной границы, включая южные месторождения Румайлы. Финансовое
подчинение Кувейта желаниям Саддама было бы гарантировано установлением
подвластного Ираку марионеточного режима. Его положение внутри страны и в
регионе неизмеримо усилилось бы и укрепилось.
Однако эйфория Саддама была недолгой. Неспровоцированная оккупация ничего не
подозревающего соседа вызвала беспрецедентную волну международного негодования.
Через несколько часов после вторжения президент Джордж Буш наложил на Ирак
экономическое эмбарго и приказал авианосцу "Индепенденс" двинуться из Индийского
океана в Персидский залив. Все кувейтские и иракские активы и собственность в
американских банках и компаниях во всем мире были заморожены, движение людей и
товаров в Ирак и из Ирака было полностью остановлено. Демонстрируя
исключительное единство, Соединенные Штаты и Советский Союз выпустили совместный
документ, осуждающий агрессию. Столь же неотразимое согласие продемонстрировал
Совет Безопасности ООН, где 14 из 15 членов, за исключением Йемена,
объединились, чтобы принять резолюцию № 660 с осуждением оккупации Кувейта и
призывом к немедленному и безоговорочному выводу иракских войск.
События развивались невиданными темпами. На фоне сообщений западных
информационных средств о движении иракских войск к саудовской границе
Европейское сообщество и Япония вслед за Соединенными Штатами наложили
экономические санкции на Ирак, а Советский Союз и Китай приостановили все
поставки оружия. 6 августа экономическая петля вокруг Ирака затянулась еще туже,
когда Совет Безопасности предпринял еще одну меру - резолюцию № 661,
накладывающую экономические санкции и эмбарго на поставки оружия в Ирак. На
следующий день Турция отключила иракский нефтепровод, проходящий по ее
территории.
Саддам оказался в ловушке. Для него вторжение в Кувейт не было личным капризом
или элементарной алчностью. Это была мера, обусловленная крайней необходимостью,
отчаянной ставкой для пополнения необходимых финансовых ресурсов, от наличия
которых зависело политическое будущее Хусейна. Это было существенно для его
выживания, и, таким образом, с его точки зрения, это действие было оправданным.
Более того, он предпринял все необходимые меры предосторожности, чтобы свести к
наименьшему минимуму риск от того шага: он снова и снова предупреждал Кувейт,
чтобы тот прекратил свой "экономический заговор против Ирака". Он даже хотел
получить и, как ему казалось, получил, "зеленый свет" от Соединенных Штатов.
И теперь совершенно неожиданно его план сорвался. Он думал, что подготовил
простую, всем понятную операцию, а оказался в ужасном положении. Это уже не было
конфликтом между Ираком и Кувейтом, но смертельной враждой между Ираком и почти
всем мировым сообществом. Саддам думал, что обеспечивает свою устойчивость в
обозримом будущем, и вдруг понял, что наступила самая опасная стадия в его
карьере. Начиная с этого момента, вся его энергия будет направлена на однуединственную
цель: выползти невредимым из этой последней трясины, в которую он
сам себя погрузил.
Даже беглый взгляд на политическое прошлое Саддама обнаруживает, что его
инстинктивная склонность при столкновении с серьезным сопротивлением - скорее
примирение, чем конфронтация, скорее уменьшение напряженности, чем нагнетание
ее. Не была исключением и его первоначальная реакция на наращивание
международного давления после вторжения в Кувейт. Хоть он и угрожал превратить
Залив "в кладбище для тех, кто собирается совершить агрессию", он очень старался
под
...Закладка в соц.сетях
