Жанр: Мемуары
Двадцать писем к другу
... может быть, и раньше), было принято постановление ЦК о том,
что члены ЦК не имеют права получать гонорар за печатание своих
партийных статей, книг, — и что эти средства должны идти в пользу
партии. Мама была этим недовольна, потому что считала — лучше получать
то, что ты действительно заработал, чем бесконечно, без всяких лимитов,
лазить в карман казны и брать оттуда на свои домашние нужды, на дачи,
машины, содержание прислуги, и т. п. Тогда ещ
е только-только начиналось казенное содержание домов членов
правительства. Слава Богу, мама не дожила до этого и не увидела как
потом, отказываясь от гонораров за партийные труды, наши знатные
партийцы со всеми чадами, домочадцами и всеми дальними родственниками
сели на шею государству. Все дело было в том, что у мамы было свое
понимание жизни, которое она упорно отстаивала. Компромисс был не в ее
характере. Она принадлежала сама к молодому поколению революции — к тем
энтузиастам-труженикам первых пятилеток, которые были убежденными
строителями новой жизни, сами были новыми людьми, и свято верили в свои
новые идеалы человека, освобожденного революцией от мещанства и от всех
прежних пороков. Мама верила во все это со всей силой революционного
идеализма, и вокруг нее было тогда очень много людей, подтверждавших
своим поведением ее веру. И среди всех, самым высоким идеалом нового
человека показался ей некогда отец. Таким он был в глазах юной
гимназистки, — только что вернувшийся из Сибири "несгибаемый
революционер", друг ее родителей. Таким он был для нее долго, но не
всегда... И я думаю, что именно потому что она была женщиной умной и
внутренне бесконечно правдивой, она своим сердцем поняла, в конце
концов, что отец — не тот новый человек, каким он ей казался в юности,
и ее постигло здесь страшное, опустошающее разочарование. Моя няня
говорила мне, что последнее время перед смертью мама была необыкновенно
грустной, раздражительной. К ней приехала в гости ее гимназическая
подруга, они сидели и разговаривали в моей детской комнате (там всегда
была "мамина гостиная"), и няня слышала, как мама все повторяла, что
"все надоело", "все опостылело", "ничего не радует"; а приятельница ее
спрашивала: "Ну, а дети, дети?". "Вс°, и дети", — повторяла мама. И
няня моя поняла что, раз так, значит, действительно ей надоела жизнь...
Но и няне моей, как и всем другим, в голову не могло придти
предположение, что она сможет через несколько дней наложить на себя
руки... К сожалению, никого из близких не было в Москве в ту осень 1932
года. Павлуша и семья Сванидзе были в Берлине; Анна Сергеевна с мужем --
в Харькове, дедушка был в Сочи. Мама заканчивала Академию и была
чрезвычайно переутомлена. Ей, с ее некрепкими нервами, совершенно нельзя
было пить вино; оно действовало на нее дурно, поэтому она не любила и
боялась, когда пьют другие. Отец как-то рассказывал мне, как ей
сделалось плохо после вечеринки в Академии, — она вернулась домой
совсем больная оттого, что выпила немного и ей стало сводить судорогой
руки. Он уложил ее, утешал, и она сказала: "А ты, все-таки, немножко
любишь меня!..." Это он сам рассказывал мне уже после войны, — в
последние годы он все чаще и чаще возвращался мыслью к маме и все искал
"виновных" в ее смерти. Мое последнее свидание с ней было чуть ли не
накануне ее смерти, во всяком случае за один-два дня. Она позвала меня в
свою комнату, усадила на свою любимую тахту (все, кто жил на Кавказе, не
могут отказаться от этой традиционной тахты), и долго внушала, какой я
должна быть и как должна себя вести. "Не пей вина!" — говорила она, --
"никогда не пей вина!" Это были отголоски ее вечного спора с отцом, по
кавказской привычке всегда дававшего детям пить хорошее виноградное
вино. В ее глазах это было началом, которое не приведет к добру.
Наверное, она была права, — брата моего Василия впоследствии погубил
алкоголизм. Я долго сидела у нее в тот день на тахте, и оттого, что
встречи с мамой вообще были редки, хорошо запомнила эту, последнюю. "Ты,
все-таки, немножко любишь меня!" — сказала она отцу, которого она сама
продолжала любить, несмотря ни на что... Она любила его со всей силой
цельной натуры однолюба, как ни восставал ее разум, — сердце было
покорено однажды, раз и навсегда. К тому же мама была хорошей
семьянинкой, для нее слишком много значили муж, дом, дети, и ее
собственный долг перед ними. Поэтому — я так думаю — вряд ли она
смогла бы уйти от отца, хотя у нее не раз возникала такая мысль. Вряд
ли... К числу порхающих женщин ее никак нельзя было отнести, она была
слишком строгой к самой себе. Ее называли
"строгой", "серьезной" не по годам, — она выглядела старше своих лет
только потому, что была необычайно сдержанна, деловита и не любила
позволять себе "распускаться". Визиты бабушки и Анны Сергеевны ее
раздражали — по словам моей няни, — именно потому, что обе эти добрые,
открытые женщины требовали от нее откровенности. Для них самих было так
естественно жаловаться и плакать — она же этого не терпела. Это
сдерживание себя, эта страшная внутренняя самодисциплина и напряжение,
это недовольство и раздражение, загоняемое внутрь, сжимавшееся внутри
все сильнее и сильнее как пружина, должны были, в конце концов,
неминуемо кончиться взрывом; пружина должна была распрямиться со
страшной силой... Так и произошло. А повод был не так уж и значителен
сам по себе и ни на кого не произвел особого впечатления, вроде "и
повода-то не было". Всего-навсего небольшая ссора на праздничном банкете
в честь XV годовщины Октября. "Всего-навсего", отец сказал ей: "Эй, ты,
пей!" А она "всего-навсего" вскрикнула вдруг: "Я тебе не — ЭЙ!" — и
встала, и при всех ушла вон из-за стола. Моя няня, незадолго до своей
смерти, когда уж почувствовала, что недолго осталось ей жить, как-то
начала мне рассказывать, как все это случилось. Ей не хотелось уносить с
собой это, хотелось очистить душу, исповедаться. Мы сидели с ней в
лесочке, недалеко от той дачи, где я сижу и пишу сейчас, и она говорила.
Каролина Васильевна Тиль, наша экономка, утром всегда будила маму,
спавшую в своей комнате. Отец ложился у себя в кабинете или в маленькой
комнатке с телефоном, возле столовой. Он и в ту ночь спал там, поздно
возвратясь с того самого праздничного банкета, с которого мама вернулась
раньше. Комнаты эти были далеко от служебных помещений, надо было идти
туда коридорчиком мимо наших детских. А из столовой комната, где спал
наш отец, была влево; а в мамину комнату из столовой надо было пройти
вправо и еще этим коридорчиком. Комната ее выходила окнами в
Александровский сад, к Троицким воротам. (...Если теперь встать около
касс театра Дворца съездов и смотреть чуть правее Дворца съездов, через
Александровский сад, то там виднеется здание Потешного дворца,
выстроенного в древнерусском стиле. У него острая крыша, а в сад выходят
окна, — там окна и маминой комнаты. Я не люблю смотреть в ту
сторону...) Каролина Васильевна рано утром, как всегда, приготовила
завтрак в кухне и пошла будить маму. Трясясь от страха она прибежала к
нам в детскую и позвала с собой няню, — она ничего не могла говорить.
Они пошли вместе. Мама лежала вся в крови возле своей кровати; в руке
был маленький пистолет "Вальтер", привезенный ей когда-то Павлушей из
Берлина. Звук его выстрела был слишком слабый, чтобы его могли услышать
в доме. Она уже была холодной. Две женщины, изнемогая от страха, что
сейчас может войти отец, положили тело на постель, привели его в
порядок. Потом, теряясь, не зная, что делать, побежали звонить тем, кто
был для них существеннее, — начальнику охраны, Авелю Софроновичу
Енукидзе, Полине Семеновне Молотовой, близкой маминой подруге... Вскоре
все прибежали. Отец все спал в своей комнатушке, слева от столовой.
Пришли В. М. Молотов, К. Е. Ворошилов. Все были потрясены и не могли,
поверить... Наконец, и отец вышел в столовую. "Иосиф, Нади больше нет с
нами", — сказали ему. Так мне рассказывала моя няня. Я верю ей больше,
чем кому-либо другому. Во-первых, потому что она была человеком
абсолютно бесхитростным. Во-вторых, потому что этот ее рассказ был
исповедью предо мной, а простая женщина, настоящая христианка не может
лгать в этом, никогда... Полина Семеновна Молотова (Жемчужина)
рассказывала мне очень похоже о том же. Ее рассказ по времени совпал с
рассказом моей няни — это было в 1955-ом году. Полина Семеновна сама
недавно возвратилась из ссылки из Казахстана, где она провела четыре
года (1949 — 1953). Полина Семеновна была тоже на том самом ноябрьском
банкете, где была и мама и все остальные. Все были свидетелями ссоры и
маминого ухода, но никто не придал ему серьезного значения. Полина
Семеновна ушла тогда вместе с мамой, чтобы не оставлять ее совсем одну.
Они вышли, несколько раз обошли вокруг Кремлевского дворца, гуляя, пока
мама не успокоилась. "Она успокоилась и говорила уже о своих делах в
Академии, о перспективах работы, которые ее очень радовали и занимали.
Отец был груб, ей было с ним трудно — это все знали; но ведь они
прожили уже немало лет вместе, были дети, дом, семья, Надю все так
любили... Кто бы мог подумать! Конечно, это не был идеальный брак, но
бывает ли он вообще?" "Когда она совсем успокоилась, — рассказывала
Полина Семеновна, — мы разошлись по домам, спать. Я была в полной
уверенности, что все в порядке, все улеглось. А утром нам позвонили с
ужасным известием..."
10
Я помню, как нас, детей, вдруг неожиданно утром в неурочное время
отправили гулять. Помню, как за завтраком утирала платочком глаза
Наталия Константиновна. Гуляли мы почему-то долго. Потом нас вдруг
повезли на дачу в Соколовку, — мрачный, темный дом, куда мы все стали
ездить этой осенью вместо нашего милого Зубалова. В Соколовке всегда
было на редкость угрюмо, большой зал внизу был темным, повсюду были
какие-то темные углы и закоулки; в комнатах было холодно, непривычно,
неуютно. Потом, к концу дня, к нам приехал Климент Ефремович*, пошел с
нами гулять, пытался играть, а сам плакал. Я не помню, как мне сказали о
смерти, как я это восприняла, — наверное, потому что этого понятия для
меня тогда еще не существовало...
* K. Е. Ворошилов.
Я что-то поняла, лишь когда меня привезли в здание, где теперь ГУМ, а
тогда было какое-то официальное учреждение, и в зале стоял гроб с телом
и происходило прощание. Тут я страшно испугалась, потому что Зина
Орджоникидзе взяла меня на руки и поднесла близко к маминому лицу --
"попрощаться". Тут я, наверное, и почувствовала смерть, потому что мне
стало страшно — я громко закричала и отпрянула от этого лица, и меня
поскорее кто-то унес на руках в другую комнату. А там меня взял на
колени дядя Авель Енукидзе, и стал играть со мной, совал мне какие-то
фрукты, и я снова позабыла про смерть. А на похороны меня уже не взяли,
— только Василий ходил. Мне рассказывали потом, когда я была уже
взрослой, что отец был потрясен случившимся. Он был потрясен, потому что
он не понимал: за что? Почему ему нанесли такой ужасный удар в спину? Он
был слишком умен, чтобы не понять, что самоубийца всегда думает
"наказать" кого-то — "вот, мол", "н'а, вот тебе", "ты будешь знать!"
Это он понял, но он не мог осознать — почему? За что его так наказали?
И он спрашивал окружающих: разве он был невнимателен? Разве он не любил
и не уважал ее, как жену, как человека? Неужели так важно, что он не мог
пойти с ней лишний раз в театр? Неужели это важно? Первые дни он был
потрясен. Он говорил, что ему самому не хочется больше жить. (Это
говорила мне вдова дяди Павлуши, которая вместе с Анной Сергеевной
оставалась первые дни у нас в доме день и ночь). Отца боялись оставить
одного, в таком он был состоянии. Временами на него находила какая-то
злоба, ярость. Это объяснялось тем, что мама оставила ему письмо.
Очевидно, она написала его ночью. Я никогда, разумеется, его не видела.
Его, наверное, тут же уничтожили, но оно было, об этом мне говорили те,
кто его видел. Оно было ужасным. Оно было полно обвинений и упреков. Это
было не просто личное письмо; это было письмо отчасти политическое. И,
прочитав его, отец мог думать, что мама только для видимости была рядом
с ним, а на самом деле шла где-то рядом с оппозицией тех лет. Он был
потрясен этим и разг
неван и, когда пришел прощаться на гражданскую панихиду, то, подойдя
на минуту к гробу, вдруг оттолкнул его от себя руками и, повернувшись,
ушел прочь. И на похороны он не пошел. Хоронили маму друзья, близкие,
шагал за гробом ее крестный — дядя Авель Енукидзе. Отец был выведен из
равновесия надолго. Он ни разу не посетил ее могилу на Новодевичьем. Он
не мог. Он считал, что мама ушла как его личный недруг. И только в
последние годы, незадолго до смерти, он вдруг стал говорить часто со
мной об этом, совершенно сводя меня этим с ума... Я видела, что он ищет,
мучительно ищет "причину", и не находит ее. То он вдруг ополчался на
"поганую книжонку", которую мама прочла незадолго до смерти — это была
модная тогда "Зеленая шляпа"*. Ему казалось, что эта книга сильно на нее
повлияла... То он начинал ругать Полину Семеновну, Анну Сергеевну,
Павлушу, привезшего ей этот пистолетик, почти что игрушечный... Он искал
вокруг — "кто виноват", кто ей "внушил эту мысль"; может быть, он хотел
таким образом найти какого-то очень важного своего врага... Но, если он
не понимал ее тогда, то позже, через двадцать лет, он уже совсем
перестал понимать ее и забыл, что она была такое... Хорошо хоть, что он
стал теперь говорить о ней мягче; он как будто бы даже жалел ее и не
упрекал за совершенное... В те времена часто стрелялись. Покончили с
троцкизмом, начиналась коллективизация, партию раздирала борьба
группировок, оппозиция. Один за другим кончали с собой многие крупные
деятели партии. Совсем недавно застрелился Маяковский, — еще этого не
забыли и не успели осмыслить...
* The Green Hat' by Michael Arlen.
Я думаю, что все это не могло не отразиться в душе мамы, — человека
очень впечатлительного, импульсивного. Все Аллилуевы были очень
деликатными, нервными, трепетными натурами. Это натуры артистов, а не
политиков. "В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань"... --
сказал Пушкин. Дело в том, что мама жила и действовала всю жизнь по
законам чувства. Логика ее характера была логикой поэтической. Не
утверждал ли незадолго до своей смерти Маяковский: "И в пролет не
брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу у виска нажать..." И сказав
так, — сделал сам именно это. Такие вещи никто заранее не планирует. И
при всей своей разумности, — мама была женщина умная, отец уважал ее,
доверял ей безоговорочно и до ее смерти считал ее своим ближайшим и
верным другом, — при всей своей организованности и сдержанности, --
мама была человек горячего чувства. В те времена люди были вообще
необычайно эмоциональны и искренни — если для них жить так было
невозможно, то они стрелялись... Кто делает так теперь? Кто так горячо
теперь относится к жизни, к спорам, к убеждениям своим и противника, к
возможности или невозможности того или иного дела? Дух холодного
скепсиса одолел всех; скепсиса, равнодушия, безразличия ко всему самому
дорогому и важному. Как-нибудь, выжить бы... Тогда люди жили иначе. И
мама была дитя своего времени. Наверное, если бы она не была так молода
— этого бы не произошло. Но в тридцать один год пора холодной
рассудительности для нее еще не наступила. Я часто думаю, какая судьба
ждала ее дальше, если бы она не умерла? Ничего хорошего ее не ждало.
Рано или поздно она оказалась бы среди противников отца. Невозможно
представить себе, чтобы она молчала, видя, как гибнут лучшие старые
друзья — Н. И. Бухарин, А. С. Енукидзе, Реденс, оба Сванидзе — она бы
не пережила этого никогда. Быть может судьба даровала ей смерть, спасшую
ее от еще больших, ожидавших ее несчастий? Ведь она не смогла бы --
"трепетная лань" — предотвратить все эти несчастья или остановить их...
Позавчера я написала тебе, друг мой, то, что было для меня труднее
всего... И думать об этом каждый раз, а тем более писать, ужасно,
мучительно. Чем дольше живу я на земле, чем старше становлюсь сама, тем
труднее об этом думать. На счастье мое, позавчера же, мои милые друзья
Займовские утащили меня на Истринское водохранилище, где живут в деревне
наши общие знакомые; зимой мы все вместе ходим на лыжах здесь, вокруг
Жуковки. Как я им благодарна, они и не подозревали!... За Истрой
свернули в сторону, на Бужаровское шоссе. И обступила меня со всех
сторон огромная, как небо, спокойная, вечная, равнодушная ко всему
природа. Какие там чудесные места! Какая плавная, тихая, нежная, ни с
чем несравнимая красота! Море, конечно, прекрасно. И юг — роскошен и
изобилен, и горы впечатляют сильнее, все это так. Но эти серые избы --
уж сколько лет они такими были и все стоят — эти поля и луга, а на
горизонте — лесочки, и небо над ними тоже не голубое, а сероватое. Ну
что за магия такая во всем этом? И этот донник вдоль шоссе, желтые и
белые заросли его, разотрешь в руке цветы, пахнет медом — ну что
сравнится со сладким этим запахом, какие розы юга? А сама речка Истра, с
темно-зеленой спокойной водой, с заросшими круглыми ветлами извилистыми
бережками, — и купаться-то в ней толком нельзя, — а можно только
смотреть и смотреть, и от всей этой тихой красы сжимается горло и так бы
сладко поплакать, как будто давно не видела друга, и вот он пришел, и
упадешь головой ему на грудь, и плачешь от радости... А само Истринское
водохранилище — это уже природа могучая, величественная. Так рябит
водная гладь и переливается на солнце. И всюду палатки, автомобили,
молодые лица, загорелые тела, пестрые купальные костюмы, — всюду
молодежь; кто на велосипеде, кто пешком с рюкзачком на спине, кто на
машине, привязав на крышу лодку. Как хочется людям жить ясно и просто,
как всем на земле хочется одного и того же — доброй, здоровой жизни...
А в деревне Ал°хново проехали мы к самому последнему дому, за ним
капустное поле. Дом'а в деревне чистен
ькие, хорошие. И поля в удивительном порядке, вс° куда лучше, крепче
и ладнее, чем в нашем Красногорском районе под боком у Москвы... В
Ал°хнове, оказывается, уже несколько лет председателем колхоза работает
агроном Шмидт, присланный сюда из Москвы, когда проходила мобилизация в
колхозы. Поехало тогда в деревню много никчемного народа, но попадались
и настоящие люди. Этот Шмидт (здесь считают, что он еврей, но должно
быть, он из обрусевших немцев — у нас не различают) поднял хозяйство
колхоза, и вот вокруг сады, и пшеница, и овощи, — и люди живут неплохо
— так, в сущности, мало надо: немного смекалки и организованности,
образования и инициативы... К вечеру, когда мы приехали, долго не
темнело. Деревня лежит в полях, недалеко — водоем. Над ней — ровной и
плоской — открытая ширь неба и долго-долго лился из этого простора
свет, то розовый от заката, то лиловый, то синий, в сумерки. И тихо так,
и все запахи трав полились со всех сторон, густые, пряные, сладкие...
Потом выплыла круглая серебряная луна из-за леса, и все сильнее и
сильнее запахло, и трава отсырела под ногами, и все гуще лиловел воздух.
И звезды стали зажигаться над головой, одна за другой, и со всех сторон
обступили так, что ни о чем уже нельзя и думать, кроме этих звезд.
Улеглась я спать на раскладушке во дворике прямо под открытым небом, и
все мигали мне звезды, и хотелось плакать от радости, что я живу и дышу
этими сладкими травами, что вижу эти звезды... Днем мы гуляли и купались
в водохранилище, похожем на море, и любовались им с высокого обрыва;
сзади золотело пшеничное поле, а над водным простором пышно клубились
круглые, белые облака. Потом надвинулась неизвестно откуда тучка,
наливалась, чернела на глазах — все небо вдруг заволокло, только поле
желтело под ней и продолжало светиться. И грохнул гром, и дождь полился
сильный-сильный, и вдруг перешел в град, — но все это уже катилось
вдаль над водной гладью, и другая половина неба вновь заголубела...
Потом из-за края уходящей тучи рванулись длинные-длинные золотые лучи и
пронзили остатки о
блаков, быстро рассеивавшихся. Снова выплыло и засияло солнце,
досыхали повсюду капли дождя, и так прекрасен был свежий умытый мир, что
можно задохнуться от восторга... И душили меня слезы весь тот день... И
все ушло, как будто не было ни тучи, ни дождя. Прошел час и снова жара,
высохло все кругом, снова загорают на песочке туристы, и лодочки
заскользили во все стороны по воде. Ехали мы вечером домой — все
отдохнувшие и посвежевшие за эти сутки. И все смотрела я вокруг с
печалью и радостью, и думала — откуда это во мне такая любовь к России?
А мы — варвары, каких не сыщешь нигде. В Грузии, Узбекистане, на
Украине каждый древний камешек, покрытый глазурью, каждую древнюю стену
охраняют, как реликвию, как достояние свое, как драгоценность. А мы --
"мы ленивы и нелюбопытны". Стоит на горе, недалеко от Ал°хнова церковь,
колоколенка возле нее — они чудом уцелели во время обстрелов последней
войны — старые липы вокруг, как стража, а церковочка (куб с одной
маковкой посредине) уже вся рушится, и на крыше бузина выросла, и теперь
в ней склад картошки и сена... Нигде, ни в одной стране не растрачивают
— просто от лени, — свое собственное достояние, свои же прекрасные
старые сокровища. Нигде революция столько не разрушала полезного нам же
самим, как в России; и сейчас, когда все время твердим о русских
отечественных традициях, это только слова и слова... Мама была, конечно,
— несмотря на смешение кровей, — настоящей русской по своему
воспитанию и характеру, по своей натуре. Отец полюбил Россию очень
сильно и глубоко, на всю жизнь. Я не знаю ни одного грузина, который
настолько бы забыл свои национальные черты, и настолько сильно полюбил
бы все русское. Еще в Сибири отец полюбил Россию по-настоящему: и людей,
и язык, и природу. Он вспоминал всегда о годах ссылки, как будто это
были сплошь рыбная ловля, охота, прогулки по тайге. У него навсегда
сохранилась эта любовь. Ну, а я — что говорить обо мне! Я так понимаю
всех, кто вернулся в Россию после эмиграции из Франции, где жизнь была
не такой уж неустроенной... Я по
нимаю и тех, кто не уехал к родственникам за границу, возвратясь из
лагерей и тюрем — нет, не хотят, все-таки, уезжать из России! Да что
там говорить! Как ни жестока наша страна, как ни трудна наша земля, как
ни приходится всем нам падать, расшибаться в кровь, терпеть боль и обиды
незаслуженные и неоправданные — никто из нас, привязанных сердцем к
России, никогда не предаст ее и не бросит, и не убежит от нее в поисках
комфорта, — комфорта без души. И как свет ее бледного неба, мягкий и
грустный, светит нам всем ее мудрая и спокойная краса, которой все
нипочем, которая все перетерпит, и сохранится вовеки. И мне самой после
стольких жесточайших потерь, после стольких горчайших разочарований и
утрат после всей моей тридцатисемилетней никчемной, дурацкой, двойной,
бесполезной и, увы, бесперспективной жизни — мне светишь ты, милая моя,
душевная, прекрасная, бестолковая, мудрая, жестокая Россия, светишь ты
мне и утешаешь и никто тебя не сумел еще очернить в моих глазах... И,
если бы не светил мне вечный свет твоей правды и добра, давно бы уж я
засунула свою голову в петлю — да так, чтобы не сорваться из нее... А
ты все светишь и греешь, и все еще что-то обещаешь мне в этой жизни на
прекрасной, любимой моей, зеленой и голубой земле...*
* Когда писались эти строки, четыре года тому назад, я действительно
не представляла себе, что смогу уехать из России. Тогда все жили
надеждой на возможность коренных преобразований в сторону настоящей
демократии.
После маминой смерти (мне тогда было шесть лет) наступило для меня
десятилетие, в котором отец мой был и старался быть по возможности
хорошим отцом, хотя при его образе жизни это было очень трудно. Но в эти
годы, несмотря на то, что вся прежняя жизнь в доме разрушилась,
авторитет отца был для меня неукоснительным во всем. Потом, с окончанием
школы и благодаря некоторым другим событиям, начиная с 1942-43 года, все
очень переменилось. Переменились и наши отношения, — пришло разобщение,
которое потом уже только все больше прогрессировало. Наша детская
беззаботная жизнь, полная игр, полезных развлечений, занятий и веселья
развалилась вскоре после того, как не стало мамы. Уже в следующий 1933
год, приехав в наше любимое Зубалово летом, я вдруг не нашла там нашей
детской площадки в лесу, — с качелями, кольцами, "Робинзоновским
домиком", — все было как метлой сметено. Только площадка и следы песка
на ней еще долго оставались среди леса. Потом все заросло... Сразу же
ушла от нас наша воспитательница Наталия Константиновна, чьи
...Закладка в соц.сетях
