Жанр: Медицина
Рецепты ортодоксальной медицины (сборник)
...енный
типографиями Лион на заработки. Типографы братья Мельхиор и Каспар
Трезхель предложили ему заняться выпуском "Географии" Птолемея, обещав за
труд восемьсот ливров.
Впереди у Мигеля было возвращение в Сорбонну, нашумевшие лекции по
астрологии, книги, оскорбившие медицинский факультет, и громкий судебный
процесс с альма-матер, который Мигель сумел выиграть. Более того, через
несколько месяцев он, несмотря на отчаянное сопротивление профессуры,
которую назвал в одной из книг "язвою невежества", умудрился получить
докторскую степень. Но пока, глядя на скромного корректора, нельзя было ни
угадать его прошлого, ни предвидеть будущего.
А Франсуа Рабле, тоже еще не доктор, а магистр, тогда только что
закончил чтение в Монпелье двухгодичного курса лекций по анатомии. Лекции
пользовались успехом, но власти города распорядились прекратить вскрытия,
которыми неприлично заниматься духовному лицу, имеющему право лечить, но
"без огня и железа". Рабле покинул Монпелье и приехал в Лион, где по
рекомендации Жана дю Белле был назначен главным врачом Отель-Дье. Оклада
городского врача не хватало на жизнь, и Рабле подрабатывал в типографии
изданием календарей и астрологических альманахов.
Так пересеклись пути этих двух человек, началась их дружба, больше
похожая на вражду. Они спорили друг с другом непрерывно и по всякому
поводу, хотя причина была всего одна: Рабле полагал счастье в радости,
легком6 своей охотой выполняемом труде, праздничной6 неомраченной жизни.
Сервет ратовал за суровую простоту, самоограничение и непреклонность
первых веков. При этом один молчал о Телемской обители, ведь в ту пору
Франсуа Рабле отрицал свое родство с извлекателем квинтэссенции
Алькофрибасом Назье, а Мигель, тем более, ни слова не говорил о Мюнстере,
откуда частенько приходили к нему тайные гонцы.
А сейчас, по прошествии почти семи лет, они неожиданно встретились и
обрадованно спешили поделиться новостями, которых скопилось немало, и
медицинскими наблюдениями, которых тоже было достаточно. И, разумеется,
снова спорили, причем Рабле порой с невозмутимым видом отстаивал самые
чудовищные мнения, лишь бы не соглашаться с противником. Из-за этого они и
опоздали на банкет, что, впрочем, их не смутило. Рабле продолжал
рассказывать:
- У Гиппократа можно найти описание этой болезни, но, видимо, он
путал ее с другими простудными горячками. Специальный ее признак -
появление в горле, зеве и на миндалинах пустул и лакун, заполненных густым
гнойным эксудатом. То есть, болезнь разрешается через отделение густого и
холодного, а значит, хотя она и напоминает плеврит, при ней нельзя
назначать кровопускание. Показан покой и обильное теплое питье. Я назвал
эту болезнь ангиной, от греческого agxo, потому что она душит наподобие
дифтерии...
Чинная тишина в зале давно сменилась невнятным шумом, усиливавшемся с
каждой сменой вин. Горы съестного уничтожались быстро и исправно. Слуга,
обходивший ряды с огромным блюдом, остановился возле Мигеля и
наклонившись, предложил:
- Лапки речных лягушек а ля фрикасе из кур. Угодно?
- Нет, унесите, - быстро сказал Мигель, за много лет так и не
привыкший к некоторым особенностям французской кухни. И, чтобы
оправдаться, добавил: - Я не уверен, можно ли это есть. Сейчас пост.
Отец Клавдий, викарий архиепископа Помье, сидящий напротив Мигеля и
до той минуты с сосредоточенностью достойной Фомы Аквинского трудившийся
над запеченным в тесте угрем, поднял от тарелки отяжелевший взгляд и
произнес:
- В писании сказано: "Когда вы поститесь, не будьте унылы как
фарисеи".
- Совершенно верно, повернулся к викарию Рабле. - НЕдаром афоризм
Гиппократа гласит: "Во всякой болезни не терять присутствия духа и
сохранять вкус к еде - хороший признак".
- Несомненная истина! - подтвердил Клавдий, утирая рукавом масляные
губы.
- В то же время, - невозмутимо продолжал Рабле, - святой Бернард
Клервосский пишет: "Гиппократ учит сохранять тело, Христос - убить его;
кого из них вы изберете своим руководителем? Пусть стадо Эпикура заботится
о своей плоти, что касается нашего наставника, то он учил презирать ее".
- Точно, - растерялся Клавдий. - Звания христианина и врача
несовместимы, это подтверждают многие писатели.
- Особенно же "Книга премудростей Иисуса сына Сирахова", - подхватил
Рабле, - глава тридцать восьмая, стих двенадцатый: "и дай место врачу, ибо
и его создал господь, и да не удалится он от тебя, ибо он нужен". Кроме
того, по свидетельству апостола Павла, евангелист Лука был врачом. Можно
назвать также Аэция Амидского - первого лекаря христиан, и Альберта
Великого, который тоже был медиком.
- Вы правы! - обреченно выкрикнул викарий и потянулся за трюфелями,
плавающими в сметанном соусе.
Мигель положил себе оливок и маринованной с можжевеловой ягодой
капусты. Слуга налил ему вина, потом повернулся к Рабле.
- Мне молока, - сказал тот, прикрыв бокал ладонью.
Этот жест не удивил Мигеля. Он знал, что певец Бахуса - Рабле никогда
не пьет вина, хотя в это трудно поверить читавшим его роман. Да и вообще,
во время праздника подобный поступок - большая редкость и немедленно
привлекает внимание.
Слева от Рабле сидел доминиканский проповедник де Ори. Не
поворачиваясь и не глядя на Рабле, он громко произнес:
- Его же и монахи приемлют.
- Вино, - возразил Рабле, - нужно для веселия души. Тот же, кто весел
по природе, не нуждается в вине. Мой святой патрон, Франциск из Ассизи,
получив божественное откровение, возрадовался и с той минуты не пил вина,
хотя прежде вел беспутную жизнь. Я же, благодаря его заступничеству, весел
от рождения.
- Из людей один Зороастр смеялся при рождении, и этим смехом он,
несомненно, был обязан дьяволу.
- Сильный тезис, - усмехнулся Рабле. - По счастью, я весел ОТ
рождения, а ПРИ рождении я благоразумно вел себя как все остальные
младенцы. Кроме того, ваш тезис бездоказателен. Я понимаю, авторитет
блаженного Августина, ведь вы ссылались на него, но ему можно
противопоставить святых Франциска и Бонавентуру, в чьем монастыре мы ныне
обитаемся. Это подобно тому, как среди язычников одни следовали за
печальным Гераклитом, другим же нравился развеселый Сократ, но ни одна
точка зрения не считалась греховной.
Впервые Ори поднял голову и взглянул на собеседника.
- Я слышал, вы опытный софист, и теперь убедился в этом. Вы прекрасно
усвоили некоторые положения святого Франциска. Почему же тогда вы бежали
из францисканского монастыря?
- Папа Павел отпустил мне мой грех, - смиренно ответил Рабле.
Мигель, видя, что разговор принимает опасное направление, поспешил
вмешаться.
- Коллега, - сказал он, - вы высказали недавно интересное суждение об
ангине. Но мне кажется, что кровопускания, пиявки, кровососные банки и
шпанские мухи вредны не только при этой болезни, но и вообще, по сути
своей. Изменение состава и количества крови меняет духовную сущность
человека, поскольку именно кровь есть вместилище человеческой души.
- Это уже нечто новое! - воскликнул Рабле. - Гиппократ указывал на
мозг, как на место пребывания души, Аристотель опровергал его, ратуя за
сердце, а теперь свои права предъявляет кровь! Кто же выдвинул это
положение?
- Я, - сказал Мигель, - и я докажу его. Прежде всего, доля истины
есть у обоих греков. Прав Гиппократ - мы рассуждаем при помощи мозга,
мозгом познаем мир, из этой же железы исходят многие нервы, несущие
раздражение мышцам. Значит, в мозгу должна обитать некая часть души. Я бы
назвал ее интеллектуальной душой. Прав и Аристотель: во время радости,
опасности или волнения сердце сжимается или начинает учащенно биться. От
него зависит храбрость и трусость, благородство или врожденная
испорченность. Сердце через посредство пульса управляет дыханием,
пищеварением и другими непроизвольными движениями. Значит, и там имеется
часть души. Назовем ее животной, ибо у бессловесных тварей видим ее
проявления, к тому же, так принято называть то, что Аристотель полагал
душой. Но есть и третья душа - жизненный дух, проявляющийся в естественной
теплоте тела. Никто не станет отрицать, что теплотой мы обязаны току
крови. У всех органов одна забота - улучшить кровь, очистить, извлечь из
нее грубые землистые вещества, напитать млечным соком, подготовить к
рождению души. Душа рождается от жаркого смешения подготовленной крови с
чистейшим воздухом, процеженным легкими. Воздух, кипящий в крови,
обогревающий тело и наполняющий пульс, и есть истинная человеческая душа!
Точно также, воздух, отошедший от уст господа и кипящий в крови Иисуса
Христа, есть дух божий, евреи называли его Элохим.
Мигель увлекся, голос его звучал все громче, ему казалось, что он
снова стоит на кафедре где-то в Германии, проповедует горожанам,
доказывает, что никакой троицы нет и никогда не было, и нет иного бога,
чем тот, что действует в природе. Теперь ему есть, чем подкрепить свои
слова, и ему вынуждены будут поверить! "Во что вас бить еще, продолжающие
свое упорство?" Откройте глаза - перед вами истина! Бог это камень в
камне, дерево в дереве...
В банкете, рассчитанном на много часов, наступил прогул. Гости
наелись до отвала, их временно перестали обносить горячими блюдами. На
столах остались лишь фрукты, сыр, тонко нарезанный балык, легкое рейнское
вино. Смолк дробный перестук ножей и ложек, чавканье сменилось сытым
рыганием, а всеобщая пьяная беседа еще не завязалась, так что голос Мигеля
был слышен многим, музыканты не могли заглушить его своими виолами,
спинетами и лютнями.
"Что он делает? - в ужасе думал Рабле. - Ведь это чистейшая ересь!
Арианство! Как можно такое говорить здесь, где столько ушей? Вот сидит де
Ори, он метит в инквизиторы, это все знают. Ори похож на катаблефу -
африканского василиска. Катаблефа тоже всегда держит голову опущенной,
чтобы никто прежде времени не догадался о страшном свойстве ее глаз. А
Мишель, кажется, ничего не понимает.
- Любезный Виллонаванус, - лениво начал Рабле. - В ваших словах я не
вижу ничего необычного. Похожим образом понимали душу Левкипп с
Демокритом. Неужели вы станете тратить время на опровержение того, что
давно опровергнуто? К тому же, и в этом случае, местом рождения души
является сердце, ведь именно там очищенная печенью кровь смешивается с
воздухом, который поступает туда по венозной артерии. Благодарное сердце
за это особо питает легкие через посредство артериальной или же легочной
вены...
- Это не так, - сказал Сервет. - Во время моей практики в Париже и
затем Шарлье мне удалось доказать...
"Черт побери, неужели он не остановится?!" - Рабле встал, потянулся к
вазе посреди стола, вынул из воды пышную оранжерейную розу, положил перед
Мигелем и раздельно проговорил:
- Вот перед нами целый куст роз. Но, как известно, языческие боги
одряхлели и умерли, так что в наше время далеко не все сказанное под
розой, сказано под розой.
Мигель недоуменно уставился на собеседника и лишь через несколько
минут понял, что ему сказано. Роза - символ бога молчания Гарпократа.
Сказано под розой - значит, по секрету. А он-то!.. Вот уж, действительно,
замечательно отвел от Франсуа внимание доминиканца! К тому же, чуть не
разболтал результаты своих исследований. В Париже и Шарлье, где он
продолжал занятия анатомией, он выяснил, как течет кровь по сосудам, и как
образуется природная теплота. Ложно утверждение, будто по артериям
проходит воздух, неправильны представления о роли сердца! Жизнь
действительно заключена в крови, Мигель доказал это многими вскрытиями, и
не собирался объявлять о своем открытии прежде времени. Ведь это тот
неопровержимый довод, которого не хватало ему на диспуте в Гагенау.
Описание чудесного тока крови Мигель вставил в пятую главу своей новой
книги. Там и должны впервые увидеть ее читатели. Спасибо Франсуа, он
вовремя предостерег его. Если хочешь больше написать, надо меньше
говорить.
Мигель искоса глянул на де Ори. Тот сидел, по-прежнему опустив
голову. Короткие пальцы перебирали матово-черные зерна гагатовых четок,
медленно и напряженно, словно доминиканец делал какую-то невероятно
сложную работу. Мигель отвел глаза и громко объявил:
- Пожалуй, сейчас нам и в самом деле неприлично говорить ни о
языческой философии, ни о кровавой анатомии. Побеседуем о чем-нибудь
растительном.
- Верно! - воскликнул викарий Клавдий. - Попробуйте, например, вот
это яблоко. Оно из садов аббатства Сен-Себастьян. Сорт называется
"Карпендю".
- Правда? -0- демонстративно изумился Рабле. - Я обязательно возьму
его. Никогда не ел яблок "Карпендю"!
Прошла вторая перемена блюд, вновь наступил полуторачасовой прогул.
Гости, отягощенные паровой осетриной и тушеными в маринаде миногами,
одурманенные бесконечным разнообразием вин, уже ни на что не обращали
внимания. Каждый слушал лишь себя. Обрывки душеспасительных бесед
перемежались скабрезными анекдотами и пьяной икотой. Пришло время
"разговоров в подпитии".
Рабле осторожно наклонился к соседу и, показав глазами на вершину
стола, зашептал:
- Вы хотите простоты и откровенности между людьми, но реальная жизнь
не такова. Взгляните на наших хозяев: Франсуа де Турнон и Жан дю Белле.
Оба знатны, оба богаты, и тот и другой - архиепископы. Правда, владеть
Парижской епархией почетнее, но Лионский епископат богаче. Оба они
министры и оба кардиналы. Один получил шапку после заключения неудачного
мира в двадцать шестом году, второй после столь же прискорбных событий
тридцать восьмого года. Кажется, что им делить? А между тем, нет в мире
людей, которые ненавидели бы друг друга больше чем наши кардиналы. И при
этом один тратит свой годовой доход, только чтобы пустить пыль в глаза
другому. Так устроена жизнь, с этим приходится считаться.
- Не понимаю, о чем вы? - спросил Мигель.
- Вы осуждаете Телем, - продолжал Рабле. - За что? Не оттого ли, что
мы с вами похожи?
Впервые Рабле признал себя автором Пантагрюэля. Хотя Мигель не ожидал
откровенности, но ответил сразу и честно:
- Я уважаю и люблю Франсуа Рабле - медика, ботаника и археолога, но я
ненавижу Алькофрибаса за то, что он принес в Утопию звериный клич: "Делай,
что хочешь!" Вот он, ваш лозунг в действии! - Мигель ткнул в дальний угол,
где монах в серой рясе держал большую медную плевательницу перед
перепившим гостем, помогая ему освободиться от излишков проглоченного.
- Вы полагаете, лучше быть голодным? - спросил Рабле.
- Да.
Рабле обвел взглядом зал.
- Думаю, нашего отсутствия никто не заметит. Я предлагаю небольшую
прогулку. Вы никогда не были в Отель-Дье?
Спорщики поднялись и вышли из шумной трапезной. С площади, украшенной
огромным каменным распятием, они попали на берег Роны и двинулись по
набережной Францисканцев, еще столетие назад превращенной в подобие
крепостной стены. В мирное время проход по ней был свободным, а вот
Госпитальная набережная от церкви Милосердной божьей матери и до самого
моста еще со времен великого кроля Хильберта и его богомольной супруги
Ультруфы принадлежала Отелю-Дье. Невысокое здание кордегардии,
поставленное поперек набережной, преграждало проход, решетка низкой арки
всегда была заперта.
Чтобы снять замок, требовалось письменное распоряжение одного из
двенадцати ректоров, управлявших больницей. Но привратник, заметив, что к
воротам направляются два одетых в шелковые мантии и парадные малиновые
береты доктора, поспешно поднял решетку.
Во втором дворе они круто свернули направо, поднялись по ступеням,
Рабле толкнул двустворчатые двери.
На улице не было холодно, но в дверном проеме заклубился туман, такие
густые и тяжелые испарения заполняли здание. Мигель от неожиданности
попятился, прикрывая рот рукавом. Пахло как возле виселицы, где свалены
непогребенные, или как от сточной канавы, протекающей близь бойни. Поймав
насмешливый взгляд Рабле, Мигель оторвал ладонь от лица и шагнул вперед.
Огромная палата со сводчатыми потолками и высокими узкими окнами,
плотно законопаченными, чтобы сырой мартовский воздух не повредил больным,
была разгорожена решеткой на две половины. По одну сторону лежали мужчины,
по другую - женщины. Застланные тюфяками широкие кровати стояли почти
вплотную одна к другой, на каждой помещалось по восемь, а иногда по десять
человек - голова к ногам соседа. И все же мест не хватало, тюфяки стелили
поперек прохода, так что больные на них оказывались наполовину под
кроватями своих более удачливых собратьев, а наполовину под ногами
служителей.
В палате было шумно, словно на ярмарке в разгар торговли. Стоны,
бред, разговоры и ругань, призывы о помощи. На женской половине истошно
кричала роженица. Одетая в белое монашеское платье акушерка возилась подле
нее, вторая, отложив в сторону бесполезное житие святой Маргариты,
раздувала угли и сыпала в кадильницу зерна ладана, готовя курение, которое
должно облегчить страдания больной. Других служителей в зале не было.
Едва посетители появились в палате, как шум еще усилился. Кто-то
просил пить, другой умолял выпустить его на волю, третий жаловался на
что-то.
- Господин! Ваше сиятельство! - кричал, приподымаясь на локте и
указывая на своего соседа, какой-то невероятно худой человек. - Уберите
его отсюда. Он давно умер и остыл, а все еще занимает место! Прежде мы по
команде поворачивались с боку на бок, но он умер и больше не хочет
поворачиваться, и мы с самого утра лежим на одном боку!
Рабле подошел к кровати, наклонился. Один из больных действительно
был мертв.
Лицо доктора потемнело. Он решительно прошел в дальний угол палаты,
где виднелась маленькая дверца. Рванул дверь на себя:
- Эй, кто здесь есть?
Из-за стола вскочила толстая монахиня. Увидев вошедших, она
побледнела и задушенно выговорила:
- Господин Рабле? Вы вернулись?
- Я никуда не уходил! - отрезал Рабле. - Где служители? Немедля
убрать из палаты мертвых, больных напоить, вынести парашу. Окна выставить,
а когда палата проветрится, истопить печи.
- Но доктор Кампегиус не обходил сегодня с осмотром, - возразила
монахиня. - Я не могу распоряжаться самовольно.
- Кампегиус болен, - вполголоса сказал Мигель. - Он третий месяц не
встает с постели и вряд ли встанет когда-нибудь.
- Вы что же, третий месяц никого не лечите и даже не выносите из
палаты умерших? - зловеще спросил Рабле.
- Нет, нет, что вы!.. - запричитала монахиня.
- Кто делает назначения?
- Господин Далешамп, хирург. Он сейчас на операции.
- Я знаю Далешампа, - подсказал Мигель. - Толковый молодой человек.
- Но он один, а здесь триста тяжелых больных и по меньшей мере
столько же выздоравливающих в других палатах. Вот что, Мишель, - Рабле
прислушался к хрипению роженицы, - вы разбираетесь в женских болезнях?
- Да, я изучал этот вопрос, - Мигель подтянул широкие рукава мантии
и, с трудом перешагивая через лежащих на полу, направился к решетке.
- Выполняйте, что вам приказано, - бросил Рабле толстухе.
- Я не могу! - защищалась та. - Сухарная вода кончилась, в дровах
перерасход. Ректор-казначей запретил топить печи...
- Плевать на ректора-казначея! - рявкнул рабле таким голосом, что
испуганная монахиня стремглав бросилась к дверям.
- Стойте! - крикнул Рабле. - Прежде откройте решетку. Вы же видите,
что доктору Вилланованусу надо пройти.
Трудные роды пришлось закончить краниотомией, но саму роженицу
удалось спасти. Когда усталый Мигель вернулся в комнату сиделок, палата
была проветрена, в четырех кафельных печах трещали дрова, вместо сухарной
воды нашелся отвар солодкового корня, и даже чистые простыни появились
откуда-то. Рабле сидел за столом, на котором красовалась забытая в
суматохе толстухой бутылка вина и початая банка варенья.
- Сестра Бернарда, на которую я так ужасно накричал, - сказал Рабле,
- ходит за немощными больными уже двадцать лет. Это удивительная женщина.
Ее лень и жадность не знают границ. Мало того, что она пьет вино,
предназначенное для укрепления слабых, она без видимого вреда для
пищеварения умудряется проглотить горы слабительного, - Рабле понюхал
банку. - Так и есть! Варенье из ревеня с листом кассии. Я говорю -
удивительная женщина. Меня она боится. Я два года проработал здесь главным
врачом, и не было такого постановления совета ректоров, которого я бы ни
нарушил за это время. Кстати, знаете, сколько они мне платили? Сорок
ливров в год! В пять раз меньше, чем госпитальному священнику. За эти
деньги надо ежедневно совершать обход палат, каждому больному дать
назначение и проследить за его выполнением. Еще мне полагалось надзирать
за аптекарями и хирургами и бесплатно лечить на дому служащих госпиталя,
ежели они заболеют. Плюс к тому - карантин и изоляция заразных пациентов.
Это собачья должность, если исполнять ее по совести. Но от меня требовали
одного - не лечить тех, у кого нет билета, выданного ректором. А я лечил
всех, не заставляя умирающих ожидать, пока в контору пожалует ректор. И
если была нужна срочная операция, я заставлял хирурга проводить ее, даже
если больной еще не получил причастия. Это многих спасло, но ректоры меня
не любили и уволили при первой возможности. И все тут же пошло по-старому.
Если бы вместо этого дурака Кампегиуса на мое место пришел Жан Канапе или
вы, Мишель, то возможно, Отель-Дье в Лионе был бы не только самым древним,
но и самым благополучным госпиталем в мире.
- Я бы не смог, - сказал Мигель.
- Да, здесь страшно. Но теперь, надеюсь, вы понимаете, почему я хотел
бы прежде всего видеть людей сытыми, веселыми, одетыми и вылеченными, и
лишь потом спрашивать с них высокие добродетели. Посмотрите, кто лежит
здесь, это больные, им полагается щадящая диета. А чем кормили их сегодня?
Похлебка из засохшей и попросту тухлой плохопросоленной трески со щавелем
и крапивой. Еще они получили по ломтику хлеба и по кусочку той самой
трески, из которой варилась похлебка. Что они будут есть завтра? Похлебку
из соленой трески! И так каждый день. В лучшем случае, им дадут чечевичный
суп или отварят свеклу. Неужели люди, которые так живут, способны увлечься
иным идеалом, кроме сытного обеда? Вы скажете: те, что в четверти мили
отсюда только что слопали годовой доход богатейшего епископства во всем
королевстве, никогда не испытывали голода. Это не так. Вы врач и знаете,
что такое фантомные боли. Единственный сытый среди голодной толпы
неизбежно окажется самым ненасытным. В нем просыпается невиданная
жадность. Такого невозможно образумить словом. Слово не пробивает ни рясы,
ни лат.
- Их пробивает меч, - сказал Мигель, - но поднявший меч, от меча и
погибнет, даже если оружие было поднято за правое дело.
Рабле метнул на собеседника острый взгляд и быстро поправился:
- Я ничего не говорил о мечах. Насилие противно разуму, в этом мы,
кажется, сходимся. Кстати, о насилии. Я полагаю, господину
ректору-консулу, не знаю, кто из членов королевского совета избран сейчас
на эту должность, уже доложили о нашем самоуправстве. Предлагаю покинуть
эти гостеприимные стены, иначе мы можем закончить вечер в замке
Пьер-Ансиз. Я не бывал там, но имею основания думать, что тюремные камеры
в подвалах замка еще менее уютны, чем палаты лихорадящих в Отель-Дье.
Они прошли через палату святого Иакова, в которой было непривычно
тихо и спокойно, пересекли дворы и вышли на набережную. Привратник запер
за ними решетку.
Приближался вечер. С низовьев Роны тянул слабый теплый ветерок. Рабле
и Сервет медленно шли по краю одетого камнем берега.
- Я вижу лишь один путь к нравственному совершенству, - продолжал
Рабле. - Когда-нибудь, сытая свора обожрется до того, что лопнет или
срыгнет проглоченное. Поглядите, в мире все больше богатств, а грабить их
все труднее. Поневоле кое-что перепадает и малым мира сего. Двести лет
назад смолоть хлеб стоило величайших трудов, а ныне водяные и воздушные
мельницы, каких не знали предки, легко и приятно выполняют эту работу.
Попробуйте сосчитать, сколько мельниц стоит по течению Роны? И так всюду.
Подумать только, ведь греки могли плавать под парусами лишь при попутном
ветре! Искусство плыть галсами было им неведомо. Сегодня любой рыбак
играючи повторит поход Одиссея. Мы живем в замечательное время!
Возрождение это не только восстановление древних искусств, но и рождение
новых. Пусть богословы Сорбонны и Тулузы разжигают свои костры, ремесло
сжечь невозможно. Именно ремесленник свергнет папу. Пройдет немного лет, и
плуг на пашне станет двигаться силой ветра и солнца, морские волны, ловко
управляемые, вынесут на берег рыбу и горы жемчуга. Может статься, будут
открыты такие силы, с помощью которых люди доберутся до источников града,
до дождевых водоспусков и до кузницы молний, вторгнутся в области Луны,
вступят на территорию небесных светил и там обоснуются. Всякий нищий
станет богаче сегодняшнего императора, и власть денег потеряет силу. И вот
тогда, только тогда наступит желанное вам царство простоты.
- Это похоже на сон, - сказал Мигель. - Мне кажется, вы подхват
...Закладка в соц.сетях
