Жанр: Лирика
Камешки на ладони
...яч и тысяч лет.
Но вот постепенно, но последовательно, с безответственностью поистине
изумляющей, мы эту систему жизнеобеспечения выводим из строя, отравляя реки,
сводя леса, портя мировой океан, загрязняя атмосферу. Если на маленьком
космическом корабле космонавты начнут развинчивать гайки и обрезать проволочки,
то это надо квалифицировать, как самоубийство. Но принципиальной разницы у
маленького корабля с большим - нет. Вопрос размеров и времени.
Сонет. Венок сонетов. Заданность формы. Стихотворение - его форма и содержание -
рождаются одновременно. Их нельзя отделить друг от друга, как нельзя отделить
молнию от ее зигзага, от рисунка на темном небе.
И тут получается, если воспользоваться аналогией, что нужно сначала нарисовать
на небе зигзаг молнии, а потом добиться, чтобы живая молния точно уложилась в
этот заранее приготовленный зигзаг.
Всякий перевод с другого языка есть литературное донорство. Но почему перевод
стихов более донорство, чем перевод прозы?
Дело в том, что слова сплавляются в стихотворную речь при более высокой
температуре, нежели в прозаическую фразу. Значит, для того чтобы переводить
стихи, нужно до более высокой температуры разогревать свои рабочие горны.
Бунин и Куприн, уехавшие за границу, не принадлежали, однако, к писателям, для
которых годилась и гидропоника. Им нужна была почва, земля, притом - родная
земля.
Когда растение выдернуто из почвы, остаются на корешках комочки материнской
земли. Эти-то комочки и питали, пока могли, творчество Бунина и Куприна. Но
растения были сильные, жадные до земли и влаги, им требовались не комочки, а
весь черноземный пласт. Они хирели и гибли.
В приключениях барона Мюнхаузена участвует бегун, который, чтобы не бегать очень
быстро, привязывает к ногам пудовые гири.
Я мечтал написать венок сонетов и написал его. Закончив эту работу, я
почувствовал себя как мюнхаузеновский бегун, снявший гири с ног. Легкость-то
какая! Рифмуй, как хочешь, строчки чередуй, как хочешь, а хочешь, вообще не
рифмуй и не чередуй. Но зато вдруг растерянность: не знаешь, куда бежать.
Каждый человек с его индивидуальной судьбой словно камешек на морском берегу.
Двух новых не найдешь. И хотя все вместе они есть масса, галька, и для какихнибудь
строительных нужд можно черпать ковшом экскаватора, исчисляя на тонны,
все же каждый камешек про себя знает, что он есть отдельный, самостоятельный
камешек, что он сам по себе: этот в розовых прожилках, этот прозрачен, этот,
хоть и сер, но уникален сквозной дырочкой в нем, этот черен, как агат. А ведь
бывает и вправду - агат.
Литературная книжная речь должна быть литературной и книжной в отличие от
разговорной речи. Возьмите прозу Лермонтова и Пушкина, Гоголя и Тургенева,
Толстого и Чехова - она чиста, строга, хрустальна, я бы даже сказал, изящна.
Притом что никто из них не чурался разговорного словечка, диалекта, архаизма,
просторечия... Такое слово, употребленное с толком, всегда украсит книжную речь
писателя. Нарочитость и в литературе, как и во всяком деле, остается
нарочитостью.
Можно представить себе человека с цветком в петлице, но выглядел бы нелепо
человек, сплошь утыкавший свой костюм цветами.
В английском парламенте один оратор устроил остальным членам парламента
своеобразную остроумную ловушку. Обсуждался вопрос о молодежи. Оратор огласил с
трибуны четыре высказывания разных людей о молодежи. Вот они, эти высказывания:
1. Наша молодежь любит роскошь, она дурне воспитана, она насмехается над
начальством и нисколько не уважает стариков. Наши нынешние дети стали тиранами,
они не встают, когда в комнату входит пожилой человек, перечат своим родителям.
Попросту говоря, они очень плохие.
2. Я утратил всякие надежды относительно будущего нашей страны, если сегодняшняя
молодежь завтра возьмет в свои руки бразды правления, ибо эта молодежь
невыносима, невыдержана, просто ужасна.
3. Наш мир достиг критической стадии. Дети больше не слушаются своих родителей.
Видимо, конец мира уже не очень далек.
4. Эта молодежь растленна до глубины души. Молодые люди злокозненны и нерадивы.
Они никогда не будут походить на молодежь былых времен. Молодое поколение
сегодняшнего дня не сумеет сохранить нашу культуру.
Все эти изречения о молодежи, о грозящей гибели культуры, о безнадежном будущем
были встречены в парламенте аплодисментами. Тогда оратор раскрыл карты.
Оказывается, первое изречение принадлежит Сократу (470- 399 год до нашей эры),
второе - Гесиоду (720 год до нашей эры), третье - египетскому жрецу (2000 лет до
нашей эры), а четвертое найдено в глиняном горшке в развалинах Вавилона, а
возраст горшка - 3000 лет.
Получилось в парламенте очень эффектно и даже смешно. Однако все эти культуры и
правда погибли. И горшок найден, увы, среди развалин Вавилона, а не в
процветающем городе.
Литературная книжная речь должна быть литературной и книжной в отличие от
разговорной, каким бывает вечернее, праздничное платье в отличие от
повседневной, рабочей одежды.
Конечно, вовсе не значит, что, сняв рабочую куртку, я должен нарядиться в
павлиньи перья. Но все же моя выходная одежда должна быть более продуманной,
строгой, стильной, а главное, более чистой, нежели та, в которой я только что
копал землю, собирал грибы, косил траву, дежурил у нефтяной скважины.
Так сложна, так захватывающе интересна жизнь, которая кипит вокруг нас и в
которой мы сами участвуем.
Как же получается, что журнал, который эту жизнь отображает, невозможно читать,
настолько скучен.
Легенда не легенда, поверье не поверье, но говорят, что если женщина, носящая в
чреве своем, окружена красотой земли, пейзажа, вещей, созданных руками человека,
то эта красота уже и в этой, так сказать, предварительной стадии участвует в
формировании будущего человека, накладывает отпечаток на его будущую душу, на
его будущую эстетическую сущность и даже на внешний облик. Некоторые будущие
матери нарочно проводят долгие часы в картинных галереях, для того чтобы
прекрасная живопись загодя воздействовала и влияла на носимого в чреве.
По всей вероятности, это вздор, хотя и не лишенный привлекательности. Но если
считать детские, еще несознательные годы человека чем-то вроде инкубационного
периода перед тем, как человек осознает себя поэтом, художником, то несомненно,
что окружающая человека обстановка, природа влияют на его формирование и придают
его дарованию ту окраску, ту степень неповторимости, которая и отличает потом
одного поэта от другого и которую критики потом будут называть творческой
индивидуальностью.
Говорят: веди дневник, веди дневник.
Но мысль, более или менее достойная внимания, ложится, допустим, даже вот в этот
жанр, в "Камешки на ладони". Но жизненная ситуация, наблюденная или со мной
самим происшедшая и достойная постороннего внимания, ложится потом в рассказ, в
эпизод повести и романа. Но искра чувства ложится в стихи. Что же остается для
дневника? Мякина. Зернышки уже отвеяны и собраны в отдельную горсть.
Я допускаю дневник как литературную форму, как своеобразный жанр, но просто
дневник для работающего писателя занятие бесполезное и даже смешное. (Не путать
с записной книжкой.)
Женщина, старая интеллигентка, возмущается:
- Как это говорят теперь - "мушкетёр", надо говорить - "мушкетер". По-французски
это слово пишется "mousguetaire" (мускетэр). Теперь же неправильная форма по
образцу "полотер", "живодер" вытеснила правильную. Не говорим же мы "премьёр"
вместо "премьер"!
- Да, но произношение "мушкетёр" настолько укоренилось, что исправить тут,
боюсь, ничего не удастся. Придется вам примириться.
- Ну уж нет!
- А что же вы будете делать?
- Как - что? Говорить "мушкетер".
Когда будет полное солнечное затмение в Москве? Наука, человеческие знания
позволяют ответить а этот вопрос очень точно: в 11 часов 16 октября 2126 года.
Что в это время будет на месте Москвы? Каков город? Что за люди будут в нем
жить, что будут есть, как одеваться, о чем думать? Не знаем.
О вселенной, об отдаленных галактиках мы знаем больше, во всяком случае, точнее,
чем о самих себе и о своем будущем.
Мы говорим иногда про других людей (другие про нас) - "ограниченный человек
Но что может значить такое определение? Каждый человек ограничен в своих знаниях
или в своем представлении мире. Ограничено и человечество в целом.
Вообразим горняка, который в угольном пласте разработал вокруг себя некоторое
пространство, окруженное толщами непроницаемого черного камня. Вот его
ограниченность. Каждый человек в незримом, но тем не менее непроглядном пласте
мира и жизни разработал вокруг себя некоторое пространство знаний. Он находится
как бы в капсуле, окруженной безграничным, непознанным миром. "Капсулы" разные
по размерам, потому что один знает больше, а другой меньше. Человек, прочитавший
сто книг, самонадеянно говорит о человеке, прочитавшем двадцать книг:
"Ограниченный человек". Но что он скажет тому, кто прочитал тысячу? И нет, я
думаю, человека, который прочитал бы все книги.
Несколько веков тому назад, когда информационная сторона человеческих знаний
была не столь обширна, встречались ученые мужи, "капсула" которых приближалась к
"капсуле" всего человечества и, может быть, даже совпадала с ней: Аристотель,
Архимед, Леонардо да Винчи...
Теперь такого мудреца, который знал бы столько же, сколько знает человечество
как таковое, найти нельзя. Следовательно, про каждого человека можно сказать:
ограниченный человек.
Но очень важно тут разделять знания и представления. Чтобы пояснить свою мысль,
возвращаюсь к нашему горняку в каменноугольном пласте.
Допустим условно и теоретически, что некоторые из горняков родились там, под
землей, и ни разу не вылезали наружу. Не читали книг, не имеют никакой
информации, никакого представления о внешнем, запредельном (находящемся за
пределами их забоя) мире. Вот он выработал вокруг себя довольно обширное
пространство и обитает в нем, думая, что мир ограничен его забоем.
Под землей же работает и другой, менее опытный горняк, у которого выработанное
пространство меньше. То есть он более ограничен (своим забоем), но зато он имеет
представление о внешнем, наземном мире: купался в Черном море, летал на
самолете, рвал цветы... Спрашивается, кто же из них двоих более ограничен?
То есть я хочу сказать, что можно встретить ученого человека с большими
конкретными знаниями и вскоре убедиться, что он очень, в сущности, ограниченный
человек. И можно встретить человека, не вооруженного целым арсеналом точных
знаний, но с широтой и ясностью представлений о внешнем мире.
Хороший музыкант должен беречь свои уши от плохой музыки. Хороший поэт должен
беречь свои уши от плохих стихов. Так дегустаторы вин и чая берут свое обоняние
и свой вкус от табака, спиртных напитков, специй, даже от одеколона после
бритья.
Язык - это неисчерпаемый склад материала, склад слов-кирпичей, из которых слово
"трава" не лучше и не хуже слова "труба", а слово "купец" не лучше и не хуже
слова "конец". Из кирпичей можно строить дома, сараи, пакгаузы, дворцы,
захолустные города и блистательные столицы. Архитектурные сооружения, построение
из равнодушного материала, получаются уже разными по характеру, по стилю, по
красоте, по одухотворенности, по звучанию, по эмоциональной окраске.
Если угодно, язык - это океан. Можно черпать и наливать в сосуды различной
формы. Одна и та же вода принимает форму бутылки, куба, древнегреческой амфоры,
хрустального шара и грязной лужи.
Если угодно, объективный словарный запас языка - это хлорофилловые зерна,
растительные клетки, которые в зависимости от запрограммированности
комбинируются то железный дуб, то в легкую траву-мураву, то в верблюжью колючку.
В армии нас учили спускаться с горы на лыжах.
Первые уроки опытный и, я бы сказал, мудрый инструктор посвятил тому, что учил
нас правильно падать. Собраться в комок, упасть на правый бок, успеть убрать или
даже бросить палки.
В жизни нас этому никто не учит. А жаль.
Животный и растительный мир планеты не прогрессирует в нашем понимании слова
"прогресс", Прогрессирует только человек, человечество. Получается, что животный
и растительный мир - это как бы неподвижные берега, в которых несется бурный
поток, он частично размывает и уничтожает свои берега.
Один из парадоксов нашей действительности - гаванские сигары, которыми
американские миллионеры хвастаются перед друзьями: "Не хотите ли сигар; из моей
гаванской коллекции?" - в Москве продаются в табачных киосках и доступны даже
мальчишкам.
Явления высокой поэзии определяются подчас причинами очень внешними и
случайными. Так, в творчестве Лермонтова нетрудно заметить пристрастие дубу,
"Дубовый листок оторвался от ветки родимой", "Темный дуб склонялся и шумел". У
Есенина подобное пристрастие мы находим к березе, к клену.
Дело объясняется тем, что вблизи Тархан располагался прекрасный дубовый лес,
куда юный Лермонтов ездил верхом и где проводил целые дни. У есенинской деревни
росла березовая роща.
Читал повесть, построенную целиком на жаргоне, и она постепенно опротивела мне,
как опротивел бы вероятно, хлеб, выпеченный не с добавлением тмина, но почти из
чистого тмина. Ломал, ломал я свой язык на чужом жаргоне, и мне остро захотелось
простой и прекрасной русской фразы: "Душно стало в тесной сакле, и я вышел на
воздух освежиться"
В человеческом поведении очень много значит, умеет ли человек, когда говорит,
слушать себя со стороны. Хорошо воспитанные люди умеют это делать. Для писателя
тоже одно из главных условий в его искусстве - умеет ли он себя читать со
стороны, чужими глазами.
Тонкость заключается в том, что надо уметь это делать (как и в разговоре) не
задним числом, а тут же, во время разговора или писания, то есть, как теперь
говорят, синхронно.
Известно, что эпитафия на могиле Суворова принадлежит Державину: "Здесь лежит
Суворов". "Помилуй бог, как хорошо", - воскликнул Суворов, когда Державин
предложил ему эту эпитафию.
А что же начертано на надгробном камне у самого Державина?
"Гаврила Романович Державин, действительный тайный советник и многих орденов
кавалер". Зачем все это? К тому же не указано даже, что поэт.
У Суворова орденов и званий было больше и они были громче, но обошлось же дело
без них.
Однако, если вдуматься, в обеих надписях есть своя логика. Всякий знает, что у
Суворова полно орденов, значит, нечего о них и писать. С другой стороны, всякий
знает, что Державин - великий русский поэт. А то, что он "действительный тайный
советник и многих орденов кавалер", известно не всякому.
У верующих людей в их общении с богом у каждого есть свое слово. Один говорит
"господи помилуй", другой - "спаси и сохрани", третий - "подай, господи",
четвертый - "вразуми", пятый - "не оставь меня, господи" и т. д.
Если бы я был верующим и молился, я бы всегда говорил только одно слово, и слово
это было бы - "благодарю"!
Кто-то из известных химиков однажды сказал, что грязь - это химические вещества
не на своем месте. Действительно, земля на дощатом полу - грязь, а на гряде она
- необходимая почва. Машинное масло на одежде - пятно, а в самой машине -
необходимая смазка. Чернила на пальцах - и на бумаге, зелень в древесном листе -
и на белой рубашке. Более того, видим, что одно и то же химическое вещество
может быть то грязью, то великой красотой: живописная краска, прилипшая к руке -
и она же на холсте под кистью великого художника. Итак, химические категории
могут переоцениваться в зависимости от обстоятельств. Духовные же категории
(слава богу!) такой переоценке не подлежат. Ни при каких обстоятельствах
подлость не может выглядеть доблестью, низость - благородством, предательство -
подвигом, душевная грязь - белоснежной чистотой, а зло - добром.
Считается, что Пришвин писал всю свою жизнь о природе, о лесе, о погоде, о
ручейках, но это глубокое заблуждение.
Пришвин писал только о человеке, о его тончайших переживаниях при
соприкосновении с природой, о малейших импульсах, возникающих в сознании, в душе
человека в ответ на малейшее прикосновение к природе. Он фиксировал всяческое
движение человеческой души и человеческой мысли при взгляде на цветок, на
сосульку, на каплю дождя, нависшую на паутине, на тающий снег, на плывущее
облако.
Правда, если согласиться, что он писал человека, то писал он только себя, но это
и хорошо, ибо он был человеком тонким, обостренным, умным, а главное, что он был
большой художник. Зачем нам отношение к незабудке шофера Иванова, описанное
Пришвиным, вместо отношения к незабудке самого Пришвина?
Два отношения читающих людей к Пришвину. Одни его читают очень мало, не читают
почти совсем, не могут вчитаться, войти в его мир, слиться с ним и говорят, что
это, в сущности, скучно.
Другие - если уж вчитались и вошли в его мир, - читают Пришвина повседневно,
живут им, черпают из него, знают наизусть как стихи.
Объективно Пришвин - огромное и уникальное культурное сокровище, а двойственное
отношение к нему объясняется совпадением или не совпадением того, что я назвал
бы скоростью течения души.
Для того чтобы войти в Пришвина, разговориться с ним, надо замедлить течение
своей души. Мы все стремимся куда-то, скачем, бежим, суетимся и мечемся (если
даже внешне сидим на одном месте), а нужно замедлиться, присесть рядом с
Пришвиным на его символический пенек и никуда не спешить, хотя бы до вечера.
Когда теченье вашей души замедлится и сравняется с пришвинским, вы увидите мир
его глазами, научитесь понимать его особенную, до сих пор скрытую от вас
прелесть.
Лютик, хотя и ярко-желтый, но все же сам по себе не очень яркий цветок.
Купальница и даже одуванчик ярче его. Обычно, когда говорят о любимых цветах,
называют ландыш, василек, незабудку, ромашку, а там еще - донник, колокольчик,
ночную фиалку, да мало ли... Но недавно разговорились за столом, и Татьяна
Васильевна твердо и убедительно заявила - лютик. Лютик - мой любимый цветок.
"Надо же, - подумал я, - лютик попал в любимые".
Но то же самое у меня несколько раз случалось со стихами и рассказами. Про
некоторые думаешь: включать их в сборник или не включать? Не очень-то удались.
Без них и сборник как будто цельнее, крепче. Потом пожадничаешь и оставишь, не
выбросишь. А потом приходит читательское письмо. Оказывается, стихотворение,
которое не хотел включать, кому-то (пусть хоть одному человеку) понравилось
больше других.
То же самое случается и с людьми. Смотришь - невзрачная, некрасивая девушка,
пожалеешь даже ее, а она, глядь, уже замужем первее красавицы. Значит, для самой
дурнушки дело не безнадежно. Всегда найдется человек, который разглядит в ней
некую, только ему видную красоту и полюбит.
А вовсе некрасивых цветов, как известно, не бывает.
Метерлинк в своей замечательной книге "Разум цветов" говорит, что отдельное
растение, один экземпляр может ошибаться и делать не то, что нужно: не вовремя
расцветет, не туда просыплет свои семена и погибнет. Но целый вид разумен и
мудр. Целый вид знает все.
Не так ли у нас? Поведение отдельного человека может показаться иногда
неразумным и на самом деле бывает таким. Человек спивается, ворует, лодырничает,
попадает в тюрьму, пропадает.
Отдельный человек может не знать что-нибудь очень важное, начиная с квантовой
теории, биохимии, кончая названием цветка и стихами Блока.
Отдельный Серега Парамонов может не понимать, куда идет дело и какой смысл имеет
все происходящее с ним самим и с окружающими его людьми.
Но целый народ понимает и знает все. Он не только понимает, но и накапливает и
хранит свои знания. Поэтому он богат и мудр при очевидной скудости отдельных его
представителей.
Все критические статьи четко делятся по назначению на две группы. Одни статьи
предназначены для тех, кто не читал разбираемой книги (не смотрел спектакля, не
видел картины, не слышал симфонии), и содержат главным образом информацию о
новом произведении и оценку его. Другие статьи предназначены для тех, кто книгу
читал, спектакль видел и музыку слышал. Эти статьи и должны были бы содержать
глубокий анализ, философское осмысление, полемику, обстоятельный разговор с
приглашением читателя в собеседники.
Но почему-то большинство наших критических статей обращается к первой сфере,
рассчитано не на посвященных, с явным упором лишь на информационную и оценочную
стороны.
Как о последней степени невежества и темноты учителя в начальной школе в конце
двадцатых - начале тридцатых годов рассказывали нам о бабках-знахарках,
прикладывающих к пораненному месту обыкновенную паутину.
Мы содрогались, верили учителям и возмущались темнотой бабок.
Теперь, когда науке стали известны сильные антисептические свойства паутины,
позволительно спросить, кто же тогда был темнее: учителя или бабки?
Лесков - явление в литературе исключительное.
Он имеет право на существование, и даже отрадно, что он существует. Но
представим себе, что все стали писать так же далеко от нормы, так же
своеобразно, как и Лесков.
Кто скажет, что язык Гоголя и Толстого, Достоевского и Чехова, Леонова и
Булгакова беден, сер и однообразен при том, что он литературен и чист?
Несколько человек должны коллективно написать одну книгу. Имен на ней обозначено
не будет, а, например, так: "Коллектив № 2" или "Коллектив "Дружба".
Если все члены коллектива абсолютно одинаковых способностей - одно дело. Но так
практически не бывает.
Если же один человек из коллектива гораздо талантливее, индивидуальнее,
работоспособнее других, то как ему быть?
Работать вполовину своих способностей, дабы сравняться с остальными - получится,
что коллектив мешает проявиться и развиться таланту.
Если же работать в полную силу, то получится, что талант и индивидуальность (а
талант всегда есть индивидуальность) будут присвоены коллективом, растворятся в
нем.
Возьмем другой, более обыденный случай. Бригаде штукатуров поручено в течение
дня оштукатурить стену. Один талантливый, гениальный штукатур способен сделать в
пять раз больше, чем каждый из других, а главное - лучше. Следовательно, либо
его неистовая, из ряда вон выходящая работа будет способствовать появлении
лодырничества у других членов бригады, либо он сам будет лодырничать и работать
спустя рукава.
Речь идет, конечно, о теоретическом коллективе, а не о таком понятии, как
коллектив цеха, редакции, завода, где каждый отвечает за свою, порученную ему
работу и имеет возможность проявить свои способности.
Теоретически же "идеальный" коллектив, если бы он существовал в
действительности, есть всегда существо, живущее за счет индивидуальностей,
пожирающее их, присваивающее себе их способности и энергию.
Изощрена современная реклама. Между кадрами кинофильма, на протяжении всей
ленты, вставляют узюсенькую полоску с изображением, ну, скажем, механической
зубной щетки. Люди смотрят нормальный фильм. Рекламная вставочка проскальзывает
незаметно для человеческого глаза. Зрители поглощены приключениями киногероя и
созерцанием киногероини. Но по выходе кино, дома за ужином они не могут
отделаться от ощущения, что неплохо бы обзавестись механической зубной щеткой.
Механическая зубная щетка вошла в их сознание помимо сознания.
Полагаю, что в детстве, когда наше сознание как таковое еще отсутствует, спит,
врата его - глаза, уши, осязающая кожа и обоняющие ноздри уже распахнуты для
восприятия жизни, происходит такое же, как в том кинофильме, подсознательное
накопление впечатлений.
Впрочем, и на протяжении всей жизни очень часто впечатления не фиксируются нашим
вниманием, но фиксируются механически нашими органами чувств, сразу попадают в
подсознание, где и накапливаются, чтобы когда-нибудь неожиданно выплыть на
поверхность, в сферу нашей явственной памяти.
Есть произведения искусства, про которые говорят: "Они не имеют цены". Нужно ли
понимать это выражение буквально или оно есть лишь стилистическая фигура?
...Сикстинская мадонна, "Монна Лиза", "Ночной дозор", собор Парижской богоматери,
храм Софии в Стамбуле (теперь мечеть, но здание осталось в целости), Василий
Блаженный на Красной площади, "Троица" Андрея Рублева...
С одной стороны, им действительно нет и не может быть цены, но, с другой
стороны, цена все-таки есть.
Как же выйти из этого противоречия?
Я думаю, так. Если картину и всякую другую уникальную ценность покупают с тем,
чтобы она продолжала существовать и оставаться достоянием человечества (хотя бы
и переехала в другое государство), за нее может быт назначена какая-никакая
цена.
Но можно ли уникальную ценность: картину, скульптуру, икону, старинный храм -
продать на заведомое уничтожение? Скажет какой-нибудь сумасшедший миллиардер,
бросая вызов здравому смыслу и человечеству: покупаю эту икону, чтобы сжечь,
покупаю этот храм, чтобы взорвать. Я плачу. Какое вам дело, что я сделаю со
своей покупкой!
В этом случае выражение "нет цены" перестает бы иносказательным и приобретает
буквальный смысл. В этом случае действительно нет цены ни картине Тициана, ни
скульптуре Родена, ни древней иконе, ни старинному храму.
Путешествуя по нашей стране и по другим странам я видел множество старинных
крепостей: римских, турецких, германских, шотландских, датских, русских,
грузинских, аварских, албанских, персидских, испанских, английских, французских...
Но я не видел еще ни одной крепости, которая в конце концов не была бы взята.
Природа для нас грубо подразделяется на обширные области: лес, горы, море,
степь... Так и спрашивают иногда: вы что больше любите, лес или море?
Сравнивать вещи равноценно драгоценные невозможно, а тем более выбирать из них.
И все же у моря (если хотите, у воды вообще: озеро, река, дождь) есть одно
великолепное превосходство.
С большинством, так сказать, составных частей природы мы вынуждены
...Закладка в соц.сетях
