Жанр: Лирика
Башмак Эмпедокла
Вячеслав Куприянов
БАШМАК ЭМПЕДОКЛА
Героем сочинения Вячеслава Куприянова является литератор. Поэт Померещенский
- собирательный образ оизвестногоп писателя, который в своих
произведениях руководствуется изменчивыми символами массовой информации.
Это такой писатель, которому опасно издавать собрание сочинений, так как
тотчас же выяснится, что никаких собственных мыслей Померещенский не
имеет, а если и имеет что-либо относящееся к психической и творческой
деятельности, то это по преимуществу впечатления от разного рода встреч
и столкновений то ли с людьми, то ли со странами. Поэтому весь текст романа
о Померещенском составлен из разного рода ассоциаций, где литератор-современник
сталкивается то с историей словесности, которая его
удивляет, то со слухами, которые его нисколько не удивляют, то со всякими
нелепицами, то с диковинными сенсациями, рассыпанными по всему пространству
романа. Текст Вячеслава Куприянова смешной, ироничный, но отнюдь
не злой. Он представляет из себя как бы историю современной литературы в
кратком изложении ее сути.
Ю. В. Рождественский, академик Российской Академии образования, доктор
филологических наук
ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА
Мы отважились обратиться к академику Померещенскому с просьбой дать
нам что-нибудь новое, на что писатель-лауреат ответил, что он пишет в
новых условиях на голландском языке. Возникающий таким образом текст
вдвойне любопытен как для голландского, так и для русского читателя.
Господин Померещенский напомнил нам, что с голландским языком он ознакомился
еще во время своих морских кругосветных плаваний, когда его особенно
интересовало влияние голландской культуры на быт и нравы населения
острова Цейлон. В Голландию же его впервые занесло позже, когда в нашей
отчизне случились перебои с сыром: сперва - и это понятно - исчез советский
сыр, затем, когда антисоветизм перекрасился в русофобию, исчез
российский сыр, и наконец, благодаря усилиям патриотов, было покончено и
с голландским сыром, который особенно ценит господин Померещенский. Господин
академик послал нам посылку, где мы обнаружили рекомендуемую им
рукопись неизвестного автора, все еще пишущего по-русски. Мы выражаем
нашу признательность всемирно известному меценату за поддержку пусть
незначительного, но все-таки отечественного дарования. Нас обрадовало,
что в центре этого повествования находится крупнейшая культурно-историческая
величина всех времен и народов, то есть сам господин Померещенский,
хотя и - это неизбежно - в искаженном виде. Но наш вдумчивый читатель
сам расставит все на свои места. Мы публикуем это произведение,
жемчужиной первой величины в котором является безусловно вступление, написанное
самим, если верить подписи, героем данного произведения. Мы еще
раз сердечно благодарим этого всеми нами любимого оригинала, лауреата
премии Золотой Мотылек, лауреата премий Гомера и Баркова, кавалера Ордена
Полярной Звезды, победителя конкурса мужской красоты Спасение Мира
2000, матерого волка изящных искусств, упорно стоящего в преддверии Нобелевской
премии и все же нашедшего время откликнуться на нашу нижайшую
просьбу о сотрудничестве.
Издательство с ограниченной ответственностью
ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО
Не знаю, что бы было, если бы меня не было. Так уж у нас ведется, что
без вступительного слова значительного лица не выйти в свет неизвестному
сочинителю. С тех пор как я себя помню в литературе, я постоянно пишу
таковые слова. Благодаря этому у нас возникла самая богатая в мире современная
литература. Но все равно у нас пока читателей больше, чем писателей,
поэтому мне даже пришлось покинуть мою родную необъятную Сибирь.
Наши сибирские морозы сделали невыносимыми мои каждодневные встречи с
восторженными читателями. Мои земляки имели обыкновение при встрече со
мной снимать свои шапки, при этом еще и разговор предлагали, как правило,
неторопливый. Я привез с Аляски меховые наушники, они подключались к
плееру, где была кассета с музыкой, на которую я должен был написать
слова, чтобы они затем стали популярными. Земляки снимали передо мною
свои собачьи и прочие шапки, я в ответ тоже, но у меня от этого не мерзли
уши, а у них мерзли. От жалости к их ушам я и уехал в более теплые
страны, но и там хожу в шапке, чтобы меня не сразу узнавали. В поисках
моей прародины Атлантиды я однажды отправился с острова Крит, куда я был
приглашен посетить пещеру Зевса, к семейной жизни которого отношусь с
особым уважением, на островок Санторин. В древности это вулканическое
образование называлось Стронгили, что значит округп, а древние славянские
поселения в немецкой ныне северной Европе назывались орундлингип, то
есть окружникип, и я полагал, что и здесь в глуши Средиземноморья ранее
обитали славяне. Позже остров именовался Каллисти - окрасивыйп, на старославянском
окрасныйп, я хотел убедиться, взглянув на вулканический
ландшафт, не стоит ли на вулканах и наша Москва, и не от этого ли уголка
южной природы получила свое название Красная площадь в нашей столице? Во
всяком случае, в себе я всегда чувствовал гены атлантов. Я взошел на
борт многопалубного теплохода оАполлонп, я старался осторожно ступать по
его трапам, чувствуя под ногами моего личного Бога. Все пассажирки мне
уже казались музами. Отвлекло меня только величественное зрелище исчезающей
венецианской крепости в порту Ретимнон. Затем я размечтался, глядя
на море, а теперь к делу. Когда мы приближались к архипелагу и проплыли
малые острова, похожие на Сциллу и Харибду своими драконоподобными силуэтами,
меня узнали две девушки-стюардессы и подошли ко мне.
- Добрый день! - сказали они по-голландски. - Добрый день! - по-голландски
ответствовал я. - Мы, кажется, не ошиблись, - продолжали девушки:
- Вы как-то по-русски произносите оДобрый день!п - Вы не ошиблись, -
подтвердил я, не меняя акцента. - Так Вы - Померещенский! - воскликнули
обе на своем безукоризненном языке. - А как Вы меня узнали? - из вежливости
поинтересовался я. Они переглянулись, и одна из них смущенно призналась:
- Сейчас, хоть и середина октября, но все пассажиры в шортах, а
Вы один в меховой шапке и в смокинге... Я рассмеялся и снял шапку: - Извините,
я так загляделся на волны, в глазах моих рябит, я забыл, что беседую
с дамами... И тут милые дамы поведали мне, что давно меня ищут,
что на оАполлонеп плыл недавно тоже, кажется, русский, ничем не примечательный
и не говорящий по-голландски, да и по-гречески тоже, он сошел на
берег в порту Тера, сел на осла и с тех пор его не видели, на оАполлонп
он не вернулся. Однако после него на борту была обнаружена рукопись, в
которой по-русски из всех слов поняли только одно - мою фамилию, из чего
и заключили, что написано по-русски. Рукопись решили торжественно вручить
мне.
В порту Тера я тоже сел на осла, чтобы подняться по зигзагообразному
пути в город, который издали с моря казался белесой порослью грибов. При
ближайшем рассмотрении я задумался, строились ли тамошние белые церковки
по образцу русских печей, или печи в наших деревеньках воздвигались по
подобию этих милых греческих святилищ? На осле я и вернулся на оАполлонп,
который, как оказалось, построен был в Японии. Я задумался о Японии,
горе Фудзи и компьютерах, и так и не ознакомился с рукописью в полном
ее объеме. Но я считаю себя не вправе скрывать от общества любые обо
мне свидетельства, пусть даже самые вздорные. Естественно, я не несу ответственность
за уровень художественности этого очевидного вымысла и надеюсь,
что никто не отважится принять свидетельства автора за достоверные,
я во всяком случае не припомню встреч с таким человеком, возможно
также, что он не показался мне настолько значительным, чтобы запечатлеться
в моей избирательной памяти. Сопровождая это сообщение в печать,
я оставлю все высказывания заблудившегося на осле автора на его совести,
и полагаю, что, если у него есть совесть (не у осла, а у автора), то он
обязательно отыщется и больше не будет терять свои рукописи.
Проф. др. Померещенский
Кижи -Ретимнон -Гераклион -Франкфурт-на-Майне -Лас Палмас -Кунцево
-Эдинбург -Кострома -Переделкино.
- Нет такого человека в природе, - зло сказал поэт Подстаканников,
когда в телевизионном интервью его спросили, что он думает о Померещенском.
- А если есть, - дополнил он, - то их по крайней мере двое!
Я долго не мог забыть эту таинственную фразу, прерванную, к сожалению,
рекламой французского супа из крапивы. Чем дальше я удаляюсь по
времени от своей замечательной встречи с Померещенским, тем больше событий
оживает в моей памяти, которая несколько пострадала при свидании с
великой личностью. Я еще спросил тогда: - А как Вы относитесь к творчеству
Вашего знаменитого коллеги Подстаканникова? - Какой он мне коллега,
- откликнулась личность. - оПодп стал знаменитым, написав многим
настоящим, так сказать, знаменитостям письма, а потом опубликовав их.
Мне он тоже писал. Но я ответил ему так, что он постеснялся включать мой
ответ в свои сочинения. Я написал ему следующее:
Дорогой Митрий Комиссарович!
Я получил Ваше нелюбезное письмо. Я его не читал, но оно мне понравилось.
Вы хорошо пишете письма, но я пишу лучше. Лучше я напишу еще одно
письмо, чем прочитаю Ваше. Вы приложили к письму Ваши многочисленные
стихи. Я их не читал, но они мне понравились. Так как я все равно пишу
стихи лучше Ваших, а главное короче, я лучше напишу несколько своих коротких,
чем прочитаю одно Ваше.
Пишите еще.
Ваш канд. наук Померещенский.
- Как! - воскликнул я, - почему же кандидат, Вы же доктор! - Я тогда
был еще кандидат, - скромно ответил доктор. - Доктором я стал позже,
когда написал докторскую диссертацию о творчестве Митрия Комиссаровича,
я и защитил ее от тех, кто, так сказать, ничего не слышал об этом творчестве
и готов был подвергнуть его нападкам. Я там написал, что Митрий
Комиссарович станет особенно популярным за полярным кругом. Почему за
полярным, спросите вы. Потому, что понадобится целый полярный день, чтобы
ознакомиться с подобным творчеством, а потом понадобится целая полярная
ночь, чтобы отойти от мук сопереживания с этим, так сказать, творчеством.
- Диссертацию Вы защищали тоже за полярным кругом? - спросил я, а может
быть, мне только сейчас кажется, что я спросил, но он тогда определенно
ответил:
- Я бывал неоднократно за полярным кругом, как за северным, так и за
южным, чтобы прочитать оттуда свежие стихи тем, кто будет смотреть на
меня через телевидение, находясь, в отличие от меня, в тепличных, а не в
экстремальных условиях. Меня везли туда на самолете, потом на санках,
причем санки тоже везли мои читатели, а не собаки, так как собакам не
нравилась моя шапка. Хотя некоторые породы собак - благодарные слушатели...
Да, хороший был народ, комсомольцы, энтузиасты, романтики, диссиденты...
А диссертацию я писал в одном из университетов Калифорнии, так
как в Московском университете только удивились и сказали, что слыхом не
слыхивали ни о каком Подстаканникове. Сейчас их интересуют, так сказать,
другие темы, например, оСтранствия Одиссея и пути первой русской эмиграциип,
или оСтранствия Гулливера и пути третьей русской волнып...
Здесь я, кажется, не мог не вмешаться в его прямую речь и спросил,
как же он на это не откликнулся, ведь он же прошел всеми этими путями.
- Да, я прошел этими путями, могу смело заявить, что маршруты Одиссея
не пересекаются, так сказать, с направлениями Гулливера, а что касается
третьей волны, то она и привела меня на тихоокеанское побережье американского
континента. Там и приняли с восторгом тему Подстаканникова и
Гомера.
Я ослышался, подумал я, при чем здесь Гомер и столпы нашего бывшего
подпольного авангарда, но профессор тут же предупредил мое недоумение.
Гомер, как известно из предания, был слеп. У Подстаканникова, напротив,
слеп читатель. О Гомере спорят, сам ли он написал оИлиадуп и оОдиссеюп.
Подстаканников все свое, так сказать, пишет сам, хотя некоторые другие
столпы утверждают, что он списывает с безвестных опытов несправедливо
забытого поэта Стаканникова. И последнее: Гомера мы знаем по переводам
Жуковского и Вересаева, что только отдаляет нас от оригинала, а Подстаканников
пишет на своем, ему родном и нам близком языке, а это приближает
нас к оригиналу. Отсюда напрашивается вывод, так восхитивший моих калифорнийских
оппонентов: Гомер абсолютно ни в чем не зависит от Подстаканникова,
а Подстаканников ни в чем не повторяет Гомера. Я слушал, затаив
дыхание. Вообразите себе человека довольно высокого даже тогда,
когда он сидит, тонкого, даже когда на нем модный пиджак с широченными
плечами, долголицего, почти безволосого, при этом то и дело то снимающего,
то надевающего меховую шапку на безволосую голову, у которого глаза
были некогда серые, но от чтения стали красные - таков Померещенский. Не
только шапку, но и очки при разговоре он то и дело меняет, вспоминая
разные истории, связанные с приобретением или потерей очередных очков.
По выражению усталых от чтения глаз можно различить, какие на нем очки:
от близорукости или от дальнозоркости. Взгляд при этом старался бить в
собеседника, что называется, без промаха.
- Да, Гомер, Гомер, - задумчиво произнес профессор. - Американцы во
время моей защиты очень просили, чтобы я им еще что-нибудь рассказал о
Гомере, ведь на защиту пришли знатоки не только русской, но и мировой,
так сказать, литературы. Некоторые из них потом вспомнили, что видели в
кино, как какой-то свинопас расстрелял из лука коварных женихов, как
здорово, оказывается это и был Одиссей. Кстати, о литературных заимствованиях
и влияниях, хотите, я попрошу Вас угадать, кто написал это?
Я согласился, он подмигнул мне, надел очки, в которых явно хорошо видел,
и зачитал из огромной, переплетенной, видимо, в крокодиловую кожу
тетради:
...Я сижу у речки, у речки,
на том бережечке,
гуси-лебеди плывут,
чем дальше, тем больше они лебеди,
они улетают в далекие страны,
но как ни далек их путь,
редкая птица долетит
до середины течения
блестящей моей мысли...
Я сказал, что мог читать что-то подобное в прежних выпусках оСовременникап,
но кому это принадлежит, не припомню, поэтому полагаю, что написано
это каким-то не по праву забытым крестьянским поэтом уже после
отмены крепостного права, но еще до отделения Гоголя от России. Поэт пожал
вставными плечами своего пиджака, достал еще одну тетрадь, обернутую
в сафьяновый переплет, если я правильно понимаю, что такое сафьян. Он
сменил очки на более темные и прочитал:
...Я сижу на берегу самого синего моря
на самой кромке прекрасного Крыма,
я свесил в великое море
мои босые ноги с наколкой -
оМать-Земля, тебя не забудуп,
и глядит на меня сквозь всю Турцию Византия,
но сквозь мглу и туман веков
разглядеть не может...
Я предположил, что написано это скорее всего в Коктебеле, в крайнем
случае в Ялте, но не местным, а приезжим человеком, если не автором, то
постоянным читателем (до седых волос) журнала оЮностьп, происхождения
сочинитель люмпен-пролетарского, и хотя он явно не заканчивал славяно-греко-латинскую
академию, но для прохождения дальнейшей учебы, возможно,
прибыл с каким-нибудь обозом. Сочинитель взглянул на меня почти
сердито, снял пиджак и очки и как-то смущенно, уже без пафоса зачитал из
тонкой клеенчатой (я имею в виду переплет) тетрадки:
...Я сижу между Лос-Анжелесом и Сан-Франциско,
свесив в тихий великий океан
свои утонченные, умом необъятные ноги,
которые меня довели досюда, где
киты бьют хвостами по американской воде,
волоча в своих грустных глазах нашу Камчатку,
они такие тихие в великом и такие великие в тихом,
что не могут объять своим грустным взором,
где кончается Америка и начинаюсь я...
Я сначала подумал, что это перевод какого-нибудь американского
большого друга русской словесности, но переведено это довольно неуклюже
в тех местах, где встречаются скрытые цитаты. Это мог бы быть какой-нибудь
из наших уже забытых пара-парафразистов, переехавших в последнее
время на другой материк, ища потерянную в домашних условиях романтику.
Видя мое замешательство, великий экспериментатор не стал меня допрашивать,
а просто взял некое подобие блокнота величиной со спичечный коробок,
раскрыл его (блокнот), и почти запел:
...Я сижу одиноко на полной луне,
словно белый заяц на белом снегу,
я стряхнул с моих ног прах земли
в ядовитую лунную пыль,
подо мною коты на земле
назначают кошкам свиданья,
а собаки в моей милой деревне
лают-лают на меня, достать уже не могут -
собаки всех стран, присоединяйтесь!
Чтобы не выглядеть полным недотепой, я решил назвать хоть какое-то
литературное имя, и назвал: поэт Гурьбов, основатель столпизма, нового
стоячего течения; когда один читает в середине толпы, а остальные - толпа,
столпились вокруг и слушают, причем те, кто сзади читающего, слышат
хуже, но все-таки слышат кое-какие обрывки, они эти обрывки пытаются соединить
в новые речевые узлы, так возникает эхо позади столписта, это
эхо нарастает и создает фон, а все вместе записывается на пленку и продается
как синтез поэзии и хорового искусства.
- Гурьбов? - возмутился читающий. - Гурьбов никогда не додумается
сесть на Луну! И никто из столпистов, они все, так сказать, приземленные.
- А эхо? - догадался я возразить. - Если не сами столписты, то эховики
могут додуматься. Тем более что луна по-украински оэхоп. Да, эхо, добавил
я, поймав недоуменный взгляд.
- Вы хотите сказать, что Украина далека от нас, как луна, - съязвил
Померещенский, - или что она только, так сказать, наше эхо? Осторожнее,
ведь я тоже украинец!
- Упаси Господь! - перепугался я.
- Ну, Господь помилует, - утешил меня украинец. - А теперь последнее.
Ясно, что вы ничего не понимаете в изяществе.
Он достал уже не тетрадь, а свиток, сдул с него пыль (лунную,
мелькнуло у меня), развернул:
...Я сижу беспокойно на остром
луче Сириуса, надо мною
воздвигают египетские пирамиды,
ко мне простирают незримые руки
жрецы, еще не забальзамированные фараоны,
я спускаю к ним, я запускаю к ним над собой
по лучу звезды клинописные указания -
как готовить себя к посещению вечности,
не минуя мгновенной встречи со мной...
Какая-то смутная догадка забрезжила во мне, и я напряг свою память. Я
старался припомнить, где я читал что-то про Сириус:
- Лукавые происки властителей и преобладающих классов сделали то, что
земля обращалась около солнца. Это невыгодно для большинства. Мы сделали
то, что земля будет обращаться отныне около Сириуса!
Я замолчал, а писатель тут же, продолжая мою цитату, завопил: - Прогресс
нарушит все основные законы природы!!! Как я тронут: вы слышали о
Константине Леонтьеве, это мой самый любимый Константин после Циолковского.
А я, где бы ни был, я всегда в себе несу цветущую сложность, хотя
в иных странах меня легче понимают и принимают, когда я напускаю на себя
вторичное смешение и упрощение... И обожаю цветущий Крит за то, что там
Леонтьев проучил француза, обидевшего нашу отчизну. Я был бы рад вернуться
на Крит нашим консулом, вослед Леонтьеву, откуда тот, несомненно,
привез идею цветущей сложности. Правда, цветение осталось на Крите, а
сложность - в России. Грядущий консул смотал свиток и признался: - Вы
могли бы догадаться, что все стихотворения мои. По восходящей: от первоначальной
простоты к цветущей сложности. Здесь я вынужден попросить прощения
у читателя, ибо передал эти замечательные стихи по памяти, а это
лишь бледный пересказ. Мне так и не удалось разыскать, где они были напечатаны.
А их автор вещал дальше, пряча в стол свиток:
- Когда писали на свитках, знание было тайным, свернутым, темным, потому
столь загадочна история древнего Египта, а время было непрерывным и
замкнутым, и Земля вращалась вокруг Сириуса, откуда пошла вся наша цивилизация.
В Китае, где писали на открытой бумаге, время находилось внизу,
на обратной стороне листа, и будущее уже заключалось в прошлом, исключая,
так сказать, идею прогресса. Небо, являясь отражением исписанного
иероглифами листа, нависает над землей китайским календарем. Читают от
конца к началу, как бы перебираясь из настоящего в историю, поэтому особенно
чтут все традиционное. А в Европе появление книг сделало время
прерывистым, пространство дискретным, возникли и стали разлагаться атомы,
история пошла скачками, ведь книгу можно, не то, что свиток, раскрыть
случайно на любом месте, вот вам, так сказать, и революции! А мы
между Западом и Востоком оказались оригинальны потому, что книги имели,
но не всегда раскрывали. Правда, однажды раскрыли известный вам оКапиталп
не на том месте.
Я хотел было добавить, что и оДиалектику природып мы открыли не на
том месте, реки собирались поворачивать в чужие стороны. Но я промолчал,
внимая владельцу свитков и книг и вспоминая, как порою и в собственной
судьбе случается открывать не ту книгу и не на том месте. Один мой добрый
школьный приятель все время натыкался на книги о беспризорниках, которые
обязательно становились крупными учеными. У него были математические
способности, но он вырос в мирной семье и постеснялся идти в науку,
пошел в искусство. Позже я его встретил, тот с сожалением сказал, что и
в искусстве - сплошные беспризорники. Из удачно раскрытых книг я не могу
не назвать Хрестоматию по новейшей поэзии, которую составил как раз Померещенский.
Она предназначалась для лицеев и гимназий, но где ее нынче
найти? Кто-то из моих почтенных знакомых взял и не вернул, сейчас почтенные
люди перебиваются с хлеба на воду продажей своих и чужих книг. А
как точны были описания каждого классика! ...Авраамий Ганнибалов был
буквально за ручку введен мною в поэзию, хотя он и не родственник Пушкина,
но он врос в наш язык, как каменный идол в почву Таити, никто не
знает его происхождения, но каждый пред ним столбенеет, и каждое его
слово - придорожный камень на путях мировой цивилизации, он первый, хотя
и не последний стал так писать по-русски, что звучало это по-зулусски, а
смысл имело евразийский.
Дымком над еще уцелевшими крышами деревень повисли воздушные вирши
Степана Булионова, так и хочется вдохнуть этот экологически чистый дымочек,
этот эликсир от кашля, вызванного газовой атакой городского салонного
метамодернизма... Удалая космичность Фаддея Астроломова сливается с
вселенским космизмом, этим наследием всемирной отзывчивости золотого века;
звезды видят все: ночного лиходея, наощупь отыскивающего свою невинную
жертву, и дневного гангстера, ясно видящего свою коварную цель, и
влюбленную пару, еще не совсем осознавшую свои вторичные половые достоинства,
и просто веселого парня, которому хорошо и с самим собой и с
первым встречным, по недоразумению избегающим хорошего парня, - вот так
нам дано услышать, о чем звезда с звездою говорит... Поэт Дивана Переживалова
достигла высшей степени лирической раскованности, она храбро обнажила
в рифму и без - не только свои внешние, но и внутренние органы,
полости, сосуды и капилляры, бросив в лицо очерствевшему свету звонкие
свои ямбы и тромбы... Эпик Эдик Эпикурицын воспел все наши магистрали,
железнодорожные маршруты, трамвайные и прочие пути и тупики, что и вывело
его в лидеры отечественного транспортного искусства: он первый получил
от государства право бесплатно читать свои стихи в трамваях, троллейбусах,
вагонах метро и электричках... Трижды сдвигал ударение в своей
громкой фамилии Тихон Пугалов: с начала в конец соответственно с ростом
популярности. Некоторые слависты считали, что это три разных стихотворца.
Первый - детский писатель, пишущий прежде всего для незаконнорожденных,
правда, и взрослые зачитывались его комиксами. Второй - автор стихотворных
романов ужасов про дам в мехах, меха зловещим образом прирастают
к дамским телам и дамы превращаются в соответствующих зверей, нападая
на тех, кто им эти меха приобрел; в то же время на них охотятся те,
кто хочет одеть в меха прочих дам. Все эти романы успешно продолжают линию
оВитязя в тигровой шкуреп, рассчитывая на усложнившийся современный
менталитет. Наконец, третий вошел в историю словесности, выпустив том
надписей на подтяжках, растягивая которые можно добывать что-то новое. У
Дормидонта Ухьева хватило смелости только на смертном одре признаться,
что он сочинил достопамятное двустишие:
Дар языка обрел сперматозоид
и заявил, что жить на свете стоит.
Оно звучало чуть ли не ежечасно по всем программам радио и телевидения,
призывая гражданок к постмодернистскому зачатию детей в пробирках,
причем анонимно. Родственники Ухьева, стоявшие у его смертного одра, тут
же все сообразили и вызвали реанимационную команду, которая, как ни
странно, приехала и вернула поэта к жизни и творчеству. Повинуясь нажиму
родных, он отсудил у фирмы зачатий свое авторство на текст популярной
рекламы, что обеспечило на много лет вперед и его и его наследников, а
также многих детей из пробирок очень охотно называли Дормидонтами, если
они не оказывались девочками. Можно еще долго перечислять, кого еще
включил Померещенский в свою хрестоматию, но вот Сатрапезова не удостоил,
и Мопсова не включил, так как к Мопсову от Померещенского ушла его
вторая жена, после чего Мопсов стал писать лучше, отчего и возникло
предположение, что не сам он расписался, а его новая жена вдохнула в него
часть унесенного с собой гения. Померещенский в тот период действительно
несколько недель молчал, будто обкраденный, но потом записал с
новой силой, воспевая очень замечательно различные антикварные предметы,
которых он лишился вместе с женой, эти песни ярко показывали, что гений
его не угас вместе с на
...Поділитися у соцмережах
